Убийства хорошего тона

— Лорд Уэтерби просил вас навещать супругу, а не расследовать убийства на её раутах.

— Он недостаточно подробно сформулировал условия.

— Следовало привлечь нотариуса.

— Я был молод и доверчив.

Бернард посмотрел на него.

— Вам было тридцать один.

— Именно. Практически ребёнок.

Дверь библиотеки открылась раньше, чем дворецкий успел ответить.

Фосс вошёл без церемоний, на ходу снял перчатки и сунул их в карман пальто.

— С вилкой стало интереснее, — сказал Фосс. — Врач отправил соскоб знакомому химику. Тот пока осторожничает, но говорит о растительном алкалоиде. Вероятнее всего — аконит.

Валентайн отложил книгу.

— Уже?

— Уже — только «вероятнее всего». Чтобы утверждать наверняка, ему понадобится больше времени. Но симптомы совпадают. На конфетах, насколько пока можно судить, ничего подозрительного нет.

— А на вилке?

— Есть. И тот же след обнаружили внутри сафьянового футляра.

Бернард тихо вздохнул.

— Шоколад оправдан. Это приятно.

— Не весь, — сказал Фосс, принимая предложенное Эштоном кресло. — Судя по показаниям трёх свидетелей, третья конфета всё-таки была преступлением против вкуса.

Валентайн усмехнулся.

— Инспектор, продолжайте в том же духе, и я прощу вам задержание.

Фосс достал из внутреннего кармана небольшой блокнот и раскрыл его на заложенной странице.

— Вилка принадлежала мисс Брамбл. Она хранила её в сафьяновом футляре, футляр — в сумке. По приезде сумку отнесли наверх, в маленькую гостевую комнату рядом с дамской уборной. За вечер туда заходили пятеро.

— Уже лучше, чем двадцать восемь.

— Двое из прислуги. Были там вместе, приносили бельё для хозяйки. Один из гостей открыл не ту дверь и сразу вышел. Миссис Фэллоуз поднималась поправить пудру.

— Разумеется.

— И мисс Летиция Вейн, секретарь покойной.

Бернард едва заметно поднял бровь.

Другой человек, пожалуй, ничего бы не увидел. Валентайн знал Бернарда слишком давно.

— Что?

— Ничего, милорд.

— Вы сейчас изобразили своё «ничего».

Фосс перевёл взгляд с него на дворецкого.

Бернард смирился.

— Мне показалось любопытным, что мисс Вейн — единственный человек за весь вечер, который ни разу не сообщил мне ничего дурного о своей покойной нанимательнице.

— И вы считаете это подозрительным? — спросил Фосс.

— В другом доме — признаком воспитания. В этом я бы не торопился.

Летицию, Валентайн вспомнил сразу.

Почти весь вечер она просидела чуть в стороне от остальных, с блокнотом на коленях, иногда вставала по просьбе Агаты, что-то находила, кому-то передавала записку и снова возвращалась на место. При жизни нанимательницы на неё почти никто не смотрел. Теперь это обстоятельство само по себе привлекало внимание.

Летиции было около тридцати пяти. Худощавая, с тонким спокойным лицом и каштановыми волосами, гладко собранными на затылке. Простое серое платье без кружев, узкое серебряное кольцо, старые чернильные пятна на пальцах. Говорила она негромко и никогда не перебивала — редкое качество в обществе, где большинство считало паузу в чужой речи личным приглашением.

— Она ведёт дела общества? — спросил Валентайн.

— Практически все, — ответил Бернард. — Переписку, списки участников, взносы, приглашения, программу вечеров. Редактирует тексты.

— А мисс Брамбл?

Бернард чуть помедлил.

— Основывает.

Фосс посмотрел на него поверх блокнота.

— Всё это успела рассказать прислуга?

— Лишь половину. Остальное было достаточно посмотреть.

— Какая половина от прислуги?

— Самая интересная.

Инспектор покачал головой, но спорить не стал.

— Мисс Вейн действительно поднималась в ту комнату. По её словам, за шалью мисс Брамбл. Две горничные это подтверждают. Она знала о вилке, наверняка знала, где та хранится, и могла открыть сумку.

Валентайн несколько секунд смотрел на огонь.

— Но могла — ещё не значит открыла.

— Именно, — спокойно сказал Фосс. — Поэтому арестовывать её я не собираюсь.

Это Эштону понравилось. Он поднялся, одёрнул жилет и убрал с лица светлую прядь.

— Покажите мне стол ещё раз.

Когда они вернулись в гостиную, прежнего шума уже не было. Часть ламп погасили, гостей развели по соседним комнатам, и большой зал неожиданно показался почти пустым. По распоряжению Фосса ничего не трогали. Бургундское на белой скатерти успело потемнеть; возле ножки стола поблёскивали осколки, среди них лежало несколько жемчужин. Одна укатилась дальше остальных и тускло белела возле стены.

Скорпиона уже унесли.

Без него стол выглядел менее театрально. И почему-то хуже.

Валентайн неспешно прошёл вдоль раскрытых коробок.

— Четвёртая.

— Её смерть после четвёртой конфеты ничего не доказывает, — напомнил Фосс. — Если аконит был на вилке с самого начала, первые признаки могли появиться позже.

— Я не о яде.

Инспектор подошёл ближе.

Эштон указал на край стола.

— Сахарница стояла здесь. Рядом с четвёртой коробкой. Скорпиона посадили в белый сахар не ради тонкости замысла — его должны были заметить.

— Но не обязательно именно после падения мисс Брамбл.

— Не обязательно, — согласился Валентайн. — Зато тот, кто его туда положил, знал расположение стола. Возможно, и порядок дегустации.

Фосс помолчал.

— Возможно.

Вот это слово Эштону понравилось заметно меньше.

На столе лежали семь карточек финалистов. Коробки стояли в том же порядке, в каком Агата собиралась их открывать. Всё было заранее пронумеровано.

— Кто это раскладывал?

Фосс потянулся за программой, но за спиной у него негромко кашлянул Бернард.

Валентайн обернулся.

— Вы знали.

— Подозревал.

— И молчали?

— Мне показалось невежливым лишать вас редкого удовольствия самостоятельно прийти к выводу.

— Я вас ненавижу.

— Взаимность с моей стороны была бы крайне непрофессиональна.

Фосс нашёл нужную строку.

— Летиция Вейн. Она составляла программу и раскладывала подарки перед началом вечера.

Пока это ничего не доказывало. Но имя Летиции возникало уже слишком часто.

Её попросили пройти в маленький кабинет рядом с библиотекой.

Горела одна лампа под зелёным абажуром. В этом свете серое платье Летиции почти потеряло цвет. Фосс сел напротив; Валентайн остался возле камина, а Бернард занял место у двери с видом человека, совершенно случайно оказавшегося в центре расследования.

— Вы открывали сумку мисс Брамбл, когда ходили за шалью? — спросил Фосс.

— Нет.

— Футляр с вилкой видели?

Летиция помедлила.

— Нет. Но я знала, что он там. Агата всегда носила вилку с собой.

Фосс сделал короткую запись.

— Где именно?

— Во внутреннем кармане сумки. Под платком.

Карандаш остановился.

— Под каким платком?

Летиция подняла глаза.

— Простите?

— Я спросил, где лежала вилка. Про платок ничего не говорил.

Она замерла всего на мгновение. Этого хватило, чтобы пальцы на коленях сцепились плотнее.

— Я видела раньше. Агата всегда складывала вещи одинаково.

— Когда видели?

— Не помню. На одном из прошлых вечеров.

Фосс не стал прижимать её к ответу. Записал и перешёл к следующему вопросу.

Валентайн всё это время смотрел на её руки. Чернила въелись в кожу возле ногтей, на среднем пальце правой руки темнела небольшая мозоль от пера. Не руки женщины, которая время от времени записывает чужие распоряжения. Она писала много.

— Мисс Вейн, можно ещё один вопрос?

Летиция повернулась к нему.

— Конечно, милорд.

— До сих пор вы называли её мисс Брамбл.

Она ждала продолжения.

— Сейчас сказали «Агата».

Фосс быстро взглянул на Эштона, но вмешиваться не стал.

— Может быть, ничего, — продолжил Валентайн. — Просто при посторонних она для вас мисс Брамбл. А стоило вспомнить, как она складывала личные вещи, — стала Агатой.

— Я много лет у неё работала.

— Именно.

Летиция опустила глаза.

Это не было ни признанием, ни уликой, и Фосс достаточно хорошо знал своё дело, чтобы не делать вид, будто случайная оговорка способна заменить доказательство. Он уточнил время её подъёма наверх, ещё раз прошёлся по сумке, шали и коробкам, после чего отпустил Летицию, велев до окончания опросов оставаться в доме.

Дверь закрылась.

— Этого недостаточно, — первым сказал Фосс.

— Разумеется.

Бернард ещё несколько секунд смотрел на дверь.

— Но уже не скучно.

К четырём утра он вернулся в библиотеку с тонкой бордовой папкой.

— Нашёл не я, — сообщил Бернард с порога. — Уточняю заранее, поскольку вы оба в последнее время смотрите на меня с некоторым предубеждением.

— Это не предубеждение, — сказал Фосс. — Это опыт.

Папку обнаружил один из лакеев в кабинете покойной, между пачкой неоплаченных счетов и приглашениями на следующий литературный вечер.

Внутри лежали работы семи финалистов, каждая аккуратно перевязана лентой. Между ними оказался ещё один лист без имени. Вверху рукой Агаты было крупно написано:

«Победитель».

Фосс прочёл первым и передал лист Валентайну.

Рассказ состоял из семи предложений. Роскошный ужин. Хозяйка, которую ненавидит едва ли не каждый приглашённый. Они улыбаются ей, пьют её вино, говорят о дружбе. В последней строке женщина поднимает бокал и замечает, что особенно смешно в человеческом лицемерии одно: человек всегда уверен, что его не замечают.

Валентайн перечитал концовку.

— Недурно.

— Даже очень. Кто написал?

Бернард перевернул лист.

На обороте стояли инициалы: Л. В.

Ниже, уже другим почерком:

«После небольшой редакторской обработки может быть представлен как мой. Автору пока не сообщать».

На этот раз никто не пошутил.

Фосс ещё раз прочёл приписку.

— Теперь у нас есть мотив.

— Мотив, — поправил Валентайн. — Не доказательство убийства.

— Я знаю, милорд.

Сказано было без раздражения. Кажется, Фосс даже одобрил поправку.

Бернард тем временем достал из папки ещё один лист.

— Боюсь, у мотива есть приложение.

Это был черновик письма для Летиции.

Несколько холодно-вежливых абзацев сообщали, что в её услугах больше не нуждаются. Комнату, предоставленную обществом, следовало освободить до конца недели. Четыре месяца невыплаченного жалованья Агата предлагала считать компенсацией за проживание.

Фосс дочитал до конца и нахмурился.

— Жильё действительно оплачивало общество?

— На бумаге, — ответил Бернард. — Хозяйка комнаты не получила денег за последние три месяца.

Валентайн медленно провёл пальцами по старому шраму на шее — привычное движение, появлявшееся, когда что-то особенно занимало его.

— То есть Агата задолжала Летиции четыре месяца жалованья, три месяца не платила за её комнату, собиралась присвоить рассказ, а потом выставить автора на улицу.

— В общих чертах, — сказал Фосс.

— Всё ещё не доказательство.

— Всё ещё нет. Зато теперь я знаю, о чём спрашивать.

Третий разговор с Летицией оказался значительно длиннее первых двух.

Она не расплакалась, не бросилась оправдываться и не сказала ничего достаточно эффектного, чтобы наутро попасть в газетную хронику. Фосс просто снова провёл её через весь вечер: приезд, шаль, сумка, коробки, вилка. Возвращался к одним и тем же минутам, менял порядок вопросов, уходил в сторону и спустя несколько минут неожиданно возвращался туда, где два ответа не вполне совпали.

Летиция держалась долго.

Потом начала уставать.

В какой-то момент Летиция перестала смотреть на инспектора. Она опустила голову и уставилась на собственные руки — на въевшиеся в кожу чернила, тёмные полукружья у ногтей, мозоль от пера.

— Да, — сказала она.

Одного слова оказалось достаточно, чтобы комната вдруг стала теснее.

Бернард слегка нахмурился. Не от удивления — скорее с разочарованием человека, который всю ночь наблюдал сложную постановку и только под конец обнаружил, что последнюю сцену решили сыграть без декораций.

Фосс не изменился в лице.

— Вы нанесли яд на вилку мисс Брамбл?

— Да.

— Когда она лежала наверху?

— Да.

— Скорпиона в сахарницу тоже положили вы?

И тут Летиция впервые за весь разговор улыбнулась. Не весело, едва заметно, одними уголками губ.

— Нет.

Фосс несколько секунд смотрел на неё.

— Вы уверены?

— Совершенно.

Валентайн встретился взглядом с Бернардом.

Вот теперь старому негодяю снова стало интересно.

Со скорпионом разобрались неожиданно быстро — и совершенно независимо от убийства.

Арчибальд Крейн продержался около десяти минут, прежде чем признался, что мёртвое членистоногое в сахарницу положил именно он. Никакого отношения к акониту это не имело. Несколько недель назад Агата уничтожила в рецензии его новый рассказ, посвятив почти половину текста «болезненной страсти автора к красивостям», и Крейн решил отомстить способом, который до появления полиции казался ему если не изящным, то по крайней мере остроумным.

Он рассчитывал дождаться, пока мисс Брамбл полезет за сахаром, увидеть её лицо и на этом удовлетвориться.

Теперь поэт сидел напротив Фосса, заметно побледневший и уже далеко не так уверенный в собственной изобретательности.

— Это был всего лишь розыгрыш, инспектор.

— Вы положили мёртвого скорпиона в сахарницу женщины, которая через несколько минут умерла от яда.

— Но он был совершенно безопасен.

Фосс отложил карандаш.

— Удивительно, как часто слово «безопасно» появляется в объяснениях уже после полиции.

Из кресла у стены немедленно донеслось возмущённое:

— Какая низость.

Крейн резко повернулся к миссис Фэллоуз.

— Вы сегодня утром собирались подложить ей записку про долги!

— Это совершенно другое.

— Чем?

Миссис Фэллоуз выпрямилась.

— Я, по крайней мере, не использовала членистоногих.

Бернард приблизился к Валентайну и остановился у его плеча.

— Чувствуете, милорд?

Эштон наблюдал за миссис Фэллоуз, которая уже одной осанкой демонстрировала принадлежность к куда более нравственной разновидности мстительных людей.

— Что именно?

— Моральное превосходство.

— Да. Пахнет лилиями и чужими секретами.

Крейна оставили дожидаться отдельного разговора с полицией, а Фосс вернулся к Летиции.

В её преступлении не оказалось ни хитроумной схемы, ни особенной театральности. Чем подробнее она рассказывала, тем неприятнее становилась именно обыденность всего произошедшего. Летиция знала Агату много лет, знала её привычки, знала, где в сумке лежит сафьяновый футляр и как уложена в нём серебряная вилочка. В тот вечер ей досталось несколько минут наедине с чужими вещами. Больше ничего и не понадобилось.

Спустившись к гостям, она почти сразу испугалась собственного поступка. Несколько раз собиралась вернуться наверх: вытереть вилку, заменить прибор, убрать его из футляра — сделать хоть что-нибудь, пока ещё можно было сделать вид, что ничего не случилось.

— Почему не вернулись? — спросил Фосс.

Летиция долго молчала, потирая большим пальцем чернильное пятно на другой руке.

— Потому что Агата сама меня нашла.

— И что сказала?

— Что прочла мой рассказ.

Летиция подняла голову. За несколько часов лицо у неё осунулось, возле рта обозначились складки, которых Валентайн прежде не замечал.

— Она сказала, что он хороший. Очень хороший.

Фосс не торопил её.

— И этого хватило, чтобы вы передумали?

— Нет.

На губах Летиции снова мелькнула та же усталая улыбка.

— Потом она погладила меня по руке и сказала: «Не переживай, дорогая. Когда-нибудь ты тоже научишься писать сама».

Бернард медленно прикрыл глаза.

— Вот теперь мотив приобрёл литературную завершённость.

Валентайн покосился на него.

— Бернард.

— Уже молчу, милорд.

Фосс, кажется, вообще не услышал их.

— Вы её ненавидели?

Летиция не ответила сразу. За дверью кто-то прошёл по коридору; старая половица протяжно скрипнула под шагом. Дождь всё ещё тихо постукивал по окнам, и в наступившей паузе впервые за всю ночь стало слышно, насколько велик дом леди Уэтерби.

— Не всё время, — сказала она наконец.

Валентайн посмотрел на неё.

Вот это почему-то оказалось хуже.

С ненавистью всё было бы проще. Четыре месяца без жалованья, неоплаченная комната, украденный рассказ, увольнение — причины можно было разложить по порядку и получить вполне понятный итог. Но «не всё время» означало, что когда-то Агата была для неё кем-то ещё. Возможно, человеком, которым она восхищалась. Возможно, тем, чьего одобрения ждала слишком долго. И именно поэтому последняя фраза ударила туда, куда четыре месяца без денег не смогли.

Фосс закрыл блокнот.

На рассвете Летицию увели.

С Крейна взяли отдельные показания о скорпионе и после долгого разговора оставили в малой гостиной ждать решения инспектора. К этому времени члены «Семи фонарей», ещё недавно сидевшие тихо и старавшиеся не встречаться глазами с полицейскими, понемногу возвращали себе прежние голоса. Когда у преступления наконец появилось имя, остальные словно получили разрешение снова заниматься друг другом.

Миссис Фэллоуз пришла в себя первой.

— Я всегда чувствовала в этой женщине какую-то скрытую жестокость, — сообщила она Крейну, едва того выпустили из кабинета Фосса.

Арчибальд посмотрел на неё с усталостью, явно вымотанный после ночи объяснений про выходку со скорпионом.

— Полчаса назад вы называли её несчастным ребёнком.

— Одно другому не мешает.

— Ей тридцать шесть.

— Некоторые люди поздно взрослеют.

— А вчера вы говорили, что она выглядит старше своих лет.

Миссис Фэллоуз нахмурилась.

— Арчибальд, сейчас совершенно неподходящее время для сплетен.

Проходивший мимо Валентайн остановился.

— Миссис Фэллоуз.

Женщина немедленно повернулась к нему. Лицо её смягчилось с такой быстротой, будто прежнее выражение просто сняли и заменили другим.

— Милорд?

— Должен признаться, я никогда прежде не встречал человека, который осуждал бы сплетни с такой последовательностью.

Она просияла.

— Благодарю вас.

— Особенно не прекращая их ни на минуту.

Улыбка исчезла не сразу. Сначала дрогнули уголки губ, потом взгляд, и только через пару секунд до миссис Фэллоуз дошло, что комплимент закончился где-то на полпути.

Бернарду это доставило столько удовольствия, что он счёл благоразумным отвернуться к окну.

За стеклом уже светало. Дождь прекратился, но на мостовой ещё дрожал свет газовых фонарей. Из тумана понемногу выступали крыши соседних домов; где-то открывали ставни, вдали прогрохотал первый экипаж, затем ещё один. Лондон начинал обычное утро и пока ничего не знал о том, что ночью в доме леди Уэтерби умерла женщина, рассыпался жемчуг и совершенно невиновный шоколад несколько часов считался орудием убийства.

Валентайн задержался в передней, пока Бернард подавал ему пальто. За ночь волосы окончательно выбились из укладки. На белой манжете засохло маленькое бурое пятно.

Дворецкий заметил его первым.

— Испорчена.

— Переживу.

— Это была ваша любимая рубашка.

Эштон поднял на него глаза.

— Вы сейчас звучите так, будто переживаете о ней сильнее, чем о мисс Брамбл.

— Рубашка, милорд, была совершенно невиновна.

Валентайн протянул руку за перчатками, однако Бернард почему-то не спешил их отдавать.

— Кстати…

— Нет.

— Вы ещё не знаете, что я собирался сказать.

— В этом и преимущество своевременного отказа.

Бернард всё-таки передал ему перчатки. Потом, с самодовольным выражением, полез во внутренний карман и извлёк аккуратно сложенный лист.

— Инспектор позволил мне снять копию последней работы мисс Брамбл.

Валентайн посмотрел сначала на бумагу, потом на Бернарда.

— Вы провели ночь рядом с настоящим убийством и всё равно добрались до конкурсных рукописей.

— Каждый развлекается в меру своих возможностей.

— И зачем она вам?

— Мне показалось, что текст заслуживает внимания.

Эштон вздохнул, взял лист и развернул его.

Первые строки он прочёл без особого интереса. Потом взгляд за что-то зацепился. Валентайн вернулся к началу, прочёл ещё раз, уже медленнее, и наконец начал считать.

По правилам «Семи фонарей» рассказ должен был состоять ровно из семи предложений.

У Агаты было восемь.

Он некоторое время молча смотрел на страницу, потом поднял глаза.

— Бернард.

— Да, милорд?

— Напомните мне главное правило этого замечательного общества.

— Семь предложений. Ни больше ни меньше.

— А здесь?

— Восемь.

— Вы считали?

— Дважды. Зная ваше недоверие, мог бы и в третий.

Валентайн снова опустил взгляд на лист.

Восьмое предложение Агата зачем-то вынесла отдельно. И почерк там был другим — не настолько, чтобы заподозрить чужую руку, но крупнее, свободнее, размашистее. Будто, дописав положенные семь фраз для своего общества, восьмую она оставила уже лично для себя.

«Только посредственность нуждается в правилах».

Валентайн хмыкнул. Прочитал ещё раз. Потом рассмеялся — сначала тихо, но через секунду уже не пытался сдерживаться.

Бернард терпеливо дождался, пока это пройдёт.

— Прекрасно.

— Исправить?

— Что именно?

— Количество предложений, милорд.

Валентайн поднял на него яркие ореховые глаза.

— Ни в коем случае.

Он сложил лист вдвое и вернул Бернарду.

— Даже лишнее?

— Его в особенности.

У выхода их задержали: Фосс оставил ещё какое-то распоряжение Бернарду, потом пришлось ждать экипаж. В доме тем временем понемногу гасили ненужные лампы, хотя гостиную полиция по-прежнему не позволяла трогать.

На крыльце было сыро и холодно. Дождь кончился, но с края крыши ещё срывались редкие капли. Каменные ступени блестели, колёса экипажа стояли в мелкой воде, лошади нетерпеливо переступали и выпускали пар в серый утренний воздух. Седая прядь снова упала ему на висок; он машинально убрал её назад и взялся за дверцу.

Бернард спрятал лист во внутренний карман.

Эштон уже поставил ногу на ступеньку экипажа, когда из открытой двери дома донёсся чей-то громкий голос. Незнакомый мужчина уверял собеседников, что Летиция с самого начала казалась ему подозрительной и что он, разумеется, сразу понял: дело вовсе не в скорпионе.

Эштон оглянулся. Бернард тоже прислушался.

— Какая удивительная ночь, — заметил он. — К утру все раскрыли убийство.

Валентайн усмехнулся и сел в экипаж.

— А лист?

Валентайн посмотрел на освещённые окна дома.

— Оставьте.

— Как эпитафию?

— Нет.

Бернард поднял бровь.

— Тогда зачем?

Дверца экипажа закрылась.

— Как рецензию.