Убийства хорошего тона

— Покажите.

Фосс распорядился внести багаж.

Саквояж оказался хорошим, почти новым, из тёмной кожи. Уже одного взгляда на него хватило, чтобы Валентайн почувствовал, как утреннее раздражение возвращается с заметно большей силой.

Когда ремни расстегнули, внутри обнаружилось именно то, чего несколько часов назад так убедительно не хватало в комнатах Лайонела: чистые сорочки, бельё, дорожный несессер, щётка, запасной воротник, тёплые перчатки и одеколон. Под ними лежали дорожное пальто, конверт с деньгами и билет.

Фосс протянул билет Валентайну.

Маршрут вёл во Францию, дальше — в Париж.

Валентайн провёл большим пальцем по краю плотной бумаги. Утром две чрезвычайно встревоженные тётушки показывали ему трость у двери, одежду в шкафу и комнату человека, который будто вышел ненадолго. Между тем сорочки, дорожное пальто, деньги и билет уже ждали Лайонела на вокзале.

Причём отправил их туда семейный кучер.

В дверь постучали. Констебль сообщил о прибытии сестёр Розен, и через минуту Мириам вошла в кабинет, стягивая перчатку на ходу. Увидев раскрытый саквояж, она остановилась. Эстер едва не столкнулась с ней и выглянула из-за плеча сестры.

По её лицу Валентайн понял, что багаж они узнали сразу.

— Прекрасно, — сказал он, возвращая билет Фоссу. — Значит, вчера мне показывали комнату человека, который якобы исчез, пока его вещи уже ожидали на вокзале. Теперь хотя бы понятно, зачем понадобились яблони.

Мириам приняла укол спокойно.

— Я собиралась вам рассказать.

— Не сомневаюсь. Вопрос исключительно в выбранном вами столетии.

Фосс жестом пресёк продолжение.

— С этим разберётесь позже. Миссис Розен, саквояж отправили по вашему распоряжению?

Эстер ответила раньше сестры:

— По моему. Лайонел хотел уехать, не возвращаясь домой, поэтому я велела кучеру отвезти вещи заранее.

— Он должен был забрать их лично?

— Конечно. Я дала ему квитанцию и объяснила, к кому обратиться.

— Во сколько?

— Около половины девятого. Может быть, чуть раньше.

Фосс положил билет на стол.

— Тогда у нас возникла проблема. Саквояж простоял на вокзале всю ночь.

Эстер нахмурилась.

— Простите?

— За ним никто не пришёл. Квитанцию не предъявляли, деньги и билет остались внутри.

Она подошла к столу и коснулась лежавшего сверху пальто.

— Но Лайонел всё знал. Я сама объяснила ему, куда ехать.

— Возможно, он передумал, — сказал Фосс.

— Лайонел способен передумать ещё до того, как закончит сообщать вам о первоначальном решении. Он мог пропустить поезд, выбрать другой, внезапно возненавидеть Париж и отправиться в Италию. Но тогда он прежде всего забрал бы деньги.

Домашняя насмешливость исчезла из её голоса настолько естественно, что Валентайну не понадобилось следить за лицом Мириам, чтобы понять: вот этого сёстры не ожидали.

Мириам села.

— Значит, после Офелии он до вокзала не добрался.

— Во всяком случае, до саквояжа, — уточнил Фосс.

Валентайн откинулся в кресле. Раздражение, с которым он ещё несколько минут назад разглядывал билет, быстро теряло смысл. Тётушки действительно провели его за нос, только теперь выяснять меру их изобретательности было поздно.

— Вы устроили исчезновение Лайонела, чтобы дать ему спокойно уехать, — сказал он. — Боюсь, он испортил вам план: исчез по-настоящему.

Эстер побледнела. Мириам посмотрела на сестру, затем на саквояж.

Больше Валентайну от них ничего не требовалось. Направление у него появилось ещё утром; найденный багаж лишь сделал поездку к Блэквудам значительно менее факультативной.

Он взял перчатки.

— Бернард, утром едем в поместье.

— Экипаж будет готов, милорд.

Фосс поднял глаза от бумаг.

— Утром, Эштон.

— Именно это я и сказал.

— Решил убедиться, что мы одинаково понимаем значение слова.

Валентайн натянул перчатки и поднялся. Эстер всё ещё стояла возле саквояжа, придерживая пальцами край дорожного пальто.

— Лорд Эштон…

Он задержался у двери.

— Если Лайонел поехал к Эдмунду и там что-нибудь случилось…

Впервые за всё знакомство она оставила фразу незаконченной.

— Утром я буду там, — сказал Валентайн.

Эстер кивнула и отпустила пальто.

Бернард подал хозяину верхнюю одежду, Мерсер открыл дверь. Фосс уже снова перебирал бумаги, однако вслед Валентайну всё-таки бросил:

— И постарайтесь хотя бы по дороге домой ничего больше не расследовать.

— Постараюсь выбрать улицы поспокойнее.

***

На следующее утро Блэквудское поместье встретило их таким количеством сырости, что Валентайн впервые допустил: Офелия Морланд, возможно, всё-таки знала о Севере нечто существенное.

Бернард, обладавший превосходным инстинктом самосохранения, имя её благоразумно предпочёл забыть.

Последние мили дорога шла между голыми изгородями и размокшими полями, где ноябрь успел окончательно свести пейзаж к нескольким оттенкам серого. Сам дом оказался приятнее, чем Валентайн ожидал после рассказов о долгах, запущенном хозяйстве и почти совершеннолетнем наследнике, которому деньги мешали главным образом своим свойством заканчиваться. Старый светлый камень, тёмная крыша, ровный гравий подъездной аллеи; всё содержалось достаточно хорошо, чтобы разорение пока оставалось делом бухгалтерии, а не архитектуры.

Только дом выглядел усталым.

Так иногда стареют большие поместья: ещё задолго до того, как начинают течь крыши и выпадать стёкла.

Сад лежал за западным крылом, и вот там Валентайну стало значительно интереснее.

Яблони спускались по склону длинными неровными рядами. Старые, высокие, давно не видевшие хорошей обрезки, местами почти одичавшие — и при этом вполне живые. На голых ветках ещё держались редкие поздние плоды, под ногами в мокрой траве темнели опавшие яблоки. Ниже, у края сада, стоял длинный каменный корпус с невысокой трубой.

Валентайн задержал на нём взгляд.

— Сидровый дом? — спросил Бернард.

— Похоже.

Для хозяйственной постройки, которой будто бы почти не пользовались, здание выглядело подозрительно бодро. Крыша была цела, под навесом у стены лежали свежие дрова, а в размокшей земле возле ворот колёса недавно продавили глубокую колею.

Кто-то здесь работал.

И явно чаще, чем следовало из счетов.

Мириам Розен хотя бы насчёт яблок сказала правду.

Это несколько портило Валентайну удовольствие от обиды.

Сэр Реджинальд Блэквуд принял их в малой библиотеке и оказался человеком, которого Валентайн заранее приготовился невзлюбить, однако хозяин дома раздражающе долго не давал достойного повода.

Ему было около пятидесяти пяти. Высокий, сухощавый, с аккуратной сединой и лицом, которому спокойствие шло значительно больше улыбки. Серый костюм сидел безупречно и при этом не производил впечатления вещи, выбранной ради произведённого впечатления. Реджинальд говорил ровно, смотрел прямо, не суетился с руками и при упоминании племянника вздыхал именно настолько, насколько полагалось дядюшке, много лет имеющему дело с молодым родственником сомнительной финансовой дисциплины.

Эдмунд, по его словам, был молод, расточителен и пока не освоил важную разницу между капиталом и доходом.

— Говорят, особенно плохо он усваивает её по вечерам, — заметил Валентайн.

Реджинальд улыбнулся.

— Вы уже знакомы с его репутацией.

— Пока только со счетами.

Улыбка стала чуть уже.

Вот теперь разговор начал нравиться Валентайну больше.

Молодой Блэквуд пил, играл, занимал деньги и выбирал общество с той свободой, которая редко радует родственников, временно распоряжающихся семейным состоянием. Среди людей, чьего влияния сэр Реджинальд явно не одобрял, числился и Лайонел Розен.

— Талантливый человек, — сказал сэр Реджинальд с лёгким раздражением, словно талант Лайонела был ещё одной его дурной привычкой. — В этом, пожалуй, и заключается значительная часть беды.

— Обычно талант ставят в вину последним.

— Дурное влияние легче переносить, когда оно хотя бы плохо пишет.

Бернард у окна с неожиданным вниманием принялся рассматривать сад.

Валентайн же поймал себя на мысли, что Лайонел, вероятно, вызывал бы у него куда меньше симпатии, отзывайся сэр Реджинальд о нём с теплом.

— Когда вы виделись с Розеном в последний раз?

Хозяин поместья помедлил ровно столько, чтобы пауза выглядела естественной.

— Несколько недель назад.

— Значит, вчера он сюда не приезжал?

— Нет.

Ответ прозвучал спокойно, и Валентайн оставил его без возражений. Иногда человеку полезнее дать время освоиться с собственной версией, чем сразу загонять её в угол.

Сад им показывал управляющий, мужчина лет сорока пяти с красными обветренными руками и лицом, которому английский климат давно задолжал крупную сумму и возвращать её явно не собирался. Рассказ его оказался вполне ожидаемым: деревья старые, урожаи год от года скромнее, рабочих содержать дорого, сидр нынче приносит мало, молодой хозяин хозяйством почти не интересуется, а сэр Реджинальд делает всё, что возможно в таких обстоятельствах.

До сидрового дома эта версия держалась вполне прилично.

Дверь стояла открытой. Внутри пахло яблоками, влажным деревом и тяжёлой кислой сладостью свежих выжимок. Вдоль стены тянулись чаны, дальше темнел пресс. Каменный пол недавно мыли, однако между плитами ещё сохранились липкие буроватые следы.

Валентайн провёл пальцем по краю ближайшего чана.

— Когда здесь закончили работу?

— На прошлой неделе, милорд.

— И сколько получили?

Управляющий пожал плечами.

— Несколько бочек.

У дальней стены стояла пустая тара. Валентайн насчитал около тридцати и решил, что дальнейшая арифметика вряд ли улучшит его настроение.

— Для нескольких бочек у вас удивительно предусмотрительное количество пустых.

Управляющий сделал вид, что замечание его не заинтересовало, и заговорил о прошлогоднем урожае.

На обратном пути Бернард свернул к боковому въезду у конюшен. Земля там ещё хранила ночную сырость, и в рыхлой грязи отчётливо проступали следы чужой лошади.

— Вчера сюда кто-то приезжал, — сказал он.

Валентайн подошёл ближе. Подкова была узкой, заметно отличалась от тех, которыми пользовались в хозяйстве, а на передней правой недоставало небольшого куска края. Следы шли от дороги к конюшне и обрывались возле привязи.

Бернард присел и осмотрел вытоптанную землю.

— Лошадь простояла достаточно долго. Несколько раз переступала, разворачивалась. Если спросить конюха, он наверняка её вспомнит.

— Иногда мне кажется, что вы тайно прожили ещё несколько жизней до поступления ко мне на службу.

Бернард поднялся и отряхнул перчатку.

— Одной вполне хватило, милорд. Просто она была насыщенной.

Этого Валентайн решил не развивать.

Через несколько минут им встретился Эдмунд.

Первое впечатление оказалось не слишком лестным для наследника: Эдмунд выглядел заметно хуже собственного поместья. Высокий, слишком худой, с тёмными волосами, упавшими на лоб, он был сер после бессонной ночи, а под глазами залегли тени. Судя по всему, вчера вино одержало убедительную победу. В его возрасте подобное ещё могло сойти за романтическую небрежность, хотя хороший врач наверняка выразился бы менее поэтично.

При этом Эдмунд был раздражающе красив и, судя по всему, совершенно этого не замечал.

— Лорд Эштон. Дядя сказал, что вы интересуетесь садом.

— В вашей семье удивительно быстро распространяются сведения о моих новых увлечениях.

Эдмунд пожал плечом.

— Здесь вообще всё быстро распространяется. Развлечений немного.

Валентайн оглянулся на сидровый дом.

— Уже заметил.

Уголок рта Эдмунда едва заметно дёрнулся, и Валентайн решил перейти к тому, ради чего приехал.

— Лайонел Розен был здесь вчера?

Голубые глаза сразу поднялись к нему.

— Нет. Я его не видел.

Второй ответ прозвучал осторожнее первого. Валентайн оставил это без замечаний и спустя несколько шагов спросил:

— Тогда, пожалуй, поговорим о записке, которую вы отправили ему вчера вечером.

Эдмунд замолчал.

— Около семи её принесли Розену в Лондоне. Он прочёл несколько строк, назвал автора идиотом и почти сразу ушёл. Я допускаю, что у него есть ещё один молодой знакомый, которого он зовёт мальчиком и считает идиотом, но пока выбор невелик.

На лице Эдмунда мелькнула обида, неожиданно искренняя и явно обращённая к Лайонелу. Валентайн невольно улыбнулся.

— Значит, всё-таки вы.

— Он действительно сказал «идиот»?

— Боюсь, именно это вас сейчас выдаёт сильнее всего остального.

Эдмунд отвёл глаза и некоторое время смотрел на мокрую дорожку.

— Записку отправил я.

— И Розен приехал?

После короткого колебания Эдмунд кивнул.

— Вечером.

Выяснилось, что сэр Реджинальд собирался дать племяннику на подпись бумаги по старому долгу и участку земли возле сада. Эдмунд видел их раньше, однако в новой редакции несколько пунктов изменились, а суммы стали заметно менее приятными. Лайонел ещё несколько недель назад велел ничего не подписывать без независимого поверенного и повторял это с такой настойчивостью, словно заранее ждал именно подобного случая.

Поэтому Эдмунд и послал за ним.

Розен приехал вечером, прочёл бумаги и, по выражению хозяина дома, устроил скандал.

— Насколько содержательный?

Эдмунд помедлил.

— Назвал дядю вором.

— И ограничился этим?

— Разумеется, нет.

Остальное он пересказывал уже с явной неохотой. Лайонел потребовал счета по сидровому хозяйству, затем стал выяснять у управляющего, куда уходит часть урожая и почему записи в книгах плохо согласуются с тем, что хранится в подвалах. После этого разговор окончательно перестал напоминать семейное обсуждение финансов.

— А вам досталось что-нибудь помимо полезных советов?

Эдмунд нахмурился.

— Он велел мне ничего не подписывать.

— Это я уже понял.

— Ещё сказал, что сломает мне пальцы, если подпишу.

Валентайн приподнял бровь.

— Трогательно.

— У него такой способ беспокоиться. От обычного человеку становится неловко.

Эта реплика прозвучала неожиданно просто и окончательно отделила Эдмунда от Лайонела, чью манеру он до сих пор невольно напоминал лишь общей склонностью защищаться насмешкой.

Валентайн некоторое время шёл рядом, обдумывая услышанное. Тётушки, Офелия и сам Эдмунд всякий раз останавливались примерно в одном месте, когда разговор касался отношений между молодыми людьми. Никакой особой тайны здесь могло и не быть; скорее существовала граница, за которую окружающих давно приучили не заходить.

— Вы с Розеном близки?

Эдмунд посмотрел на него уже без прежней растерянности.

— Насколько близкий ответ вам требуется?

— Правдивого будет достаточно.

— Тогда спросите у Лайонела.

— Его сейчас несколько затруднительно найти.

— Значит, придётся потерпеть неизвестность.

Эдмунд отвёл взгляд. Продолжать эту тему он явно не собирался, и Валентайн оставил её в покое. Сейчас его куда больше интересовало, когда Лайонел покинул поместье.

По словам Эдмунда, произошло это утром, однако свидетелей его отъезда не нашлось. Около десяти вечера камердинер принёс в комнату Эдмунда ужин на двоих; позднее горничная забрала посуду и пустую бутылку бренди. Конюх подтвердил, что вечером поставил чужую лошадь в крайнее стойло. К утру стойло опустело, но кто вывел животное и в котором часу, он не видел.

При этом сэр Реджинальд продолжал уверять, что Лайонел Розен вчера в доме вообще не появлялся.

К полудню Валентайн успел устать от Блэквудов так же основательно, как накануне от рассуждений Офелии о Севере.

У парадных ступеней Эдмунд догнал его.

— Лорд Эштон.

Валентайн остановился. Юноша сбежал по ступеням, но возле экипажа куда-то растерял прежнюю решительность и некоторое время смотрел мимо него.

— Если найдёте Лайонела, не отдавайте его сразу полиции.

— После нашего разговора просьба довольно смелая.

— Я знаю.

— И всё же решили попросить.

Эдмунд провёл ладонью по волосам.

— Потому что Лайонел считает, что дядя пытается меня убить.

Пальцы Валентайна замерли на застёжке перчатки.

— Почему?

— Он толком ничего не объяснил. Велел не есть то, что подают отдельно от общего стола, и держаться подальше от серой кобылы.

— Давно?

— Недели две назад.

— Что с кобылой?

Эдмунд чуть помедлил.

— Через два дня лопнула подпруга.

Валентайн уже смотрел на него без прежней насмешки.

— Вы были верхом?

— Да. Разбил плечо, но обошлось.

Слишком быстрое «обошлось» звучало так, будто Эдмунд успел повторить его несколько раз — и себе, и окружающим.

— А Розен?

— Пришёл в ярость.

— На кого?

Эдмунд взглянул на окна дома.

— Вот этого он мне и не сказал.

Бернард уже держал дверцу экипажа открытой, однако Валентайн задержался ещё на минуту.

— Если вспомните что-нибудь ещё, пришлите записку. Желательно раньше, чем успеете придумать версию поудобнее.

Эдмунд на этот раз принял укол без возражений и только кивнул.

Обратная дорога заняла несколько часов. Дождь почти прекратился, но колёса по-прежнему вязли в размокшей земле, и первые мили Валентайн молчал, глядя на мокрые поля за стеклом.

Поездка оставила после себя слишком много вещей, которые плохо уживались друг с другом. Сэр Реджинальд уверял, что Розена в доме не было, хотя ужин на двоих, чужая лошадь в конюшне и рассказ Эдмунда говорили обратное. Сидровое хозяйство тоже оказалось куда деятельнее собственных счетов. Сам Эдмунд сначала соврал о визите Лайонела, а затем почти сразу выдал и записку, и семейный скандал, и страхи Розена насчёт дяди.

Самым неприятным было даже не это.

Лайонел приехал сюда вечером, провёл ночь в доме, а утром снова исчез.

— Что думаете? — спросил Валентайн наконец.

Бернард некоторое время смотрел в окно.

— Думаю, мистер Розен знал больше, чем собирался рассказывать окружающим. Вопрос лишь в том, насколько больше.

— А Блэквуды?

— Мальчишка напуган сильнее, чем хочет показать. Дядюшка сердится сильнее, чем имеет основания.

На этом Бернард вернулся к окну, и Валентайн оставил его в покое.

В Лондон они въехали в сумерках. На улицах уже зажигали газ, колёса экипажей шуршали по мокрой мостовой, и после нескольких часов среди полей город казался даже уютным.

У дома ждал полицейский посыльный.

Бернард принял конверт, расплатился с пареньком и передал записку хозяину. Валентайн узнал почерк Фосса ещё до того, как развернул бумагу.

Сообщение состояло из одной строки:

Мистер Розен нашёлся. К сожалению, живым.

Валентайн перечитал её и передал записку Бернарду.

— Похоже, наш пропавший поэт снова существует.

Бернард пробежал глазами сообщение.

— Судя по формулировке инспектора, весьма деятельно.

— Фосс редко жалеет о том, что подозреваемые живы.

— Вероятно, мистер Розен успел дать ему повод пересмотреть взгляды.

После последних суток Валентайн был готов считать это отдельным преступлением.

Две тётушки выдавали ему правду небольшими порциями. Офелия Морланд сумела превратить исчезновение человека в философский спор о Севере. Селеста Бёрн обладала ключом от чужой комнаты, доступом к тайнику и странным влиянием на одного полицейского сержанта. Молодой Блэквуд несколько часов врал, прежде чем признался, что сам вызвал Розена. Его дядя продолжал врать значительно профессиональнее. Управляющий объяснял тридцать бочек несколькими бочками сидра.

А человек, вокруг которого всё это происходило, теперь просто взял и нашёлся.

— Экипаж не распрягать, — сказал Валентайн.

Бернард уже собирался отдать соответствующее распоряжение.

— Я так и предполагал.

— Разумеется.

Валентайн развернулся к дому, потом передумал и снова направился к экипажу.

— Если он сейчас сидит у Фосса совершенно здоровый, я буду крайне недоволен.

— Полагаю, инспектор уже справился с этой обязанностью.

На лице Бернарда ничего не изменилось.

И именно поэтому Валентайну захотелось выгнать его из экипажа.

Когда они снова подъехали к полицейскому участку, настроение успело испортиться окончательно. Второй визит за день уже трудно было считать случайностью. Дежурный констебль узнал Валентайна и без объяснений показал наверх, что оказалось почему-то особенно неприятно.

Фосс находился в прежнем кабинете.

На этот раз рядом с ним сидел Лайонел Розен.

Он устроился боком к столу, вытянув левую ногу. Светлое дорожное пальто лежало на соседнем кресле, рубашка была смята, жилет застёгнут неверно. После сырости почти льняные волосы высохли беспорядочными завитками возле лба. Лицо немного осунулось; под глазами легли тени, однако общего впечатления виновности это почему-то совершенно не прибавляло.

Лайонел выглядел так, будто последние сутки обошлись с ним скверно, но уже успели дать достаточно материала для наблюдений.

Он поднял светлые серые глаза и некоторое время рассматривал вошедших, прежде чем остановиться на Валентайне.

— Лорд Эштон. Кажется, мы уже встречались.

— Однажды.

— Рад, что мне не придётся освежать вам память.

По выражению Лайонела было ясно, что именно на это он, возможно, и рассчитывал.

Фосс поднял голову от бумаг.

— Прекрасно. Тогда хотя бы выяснение обстоятельств вашего знакомства можно исключить из сегодняшней программы.

Розен устроился в кресле удобнее.

— Инспектор с утра чрезвычайно бережёт время.

— С тех пор как вы отняли у меня значительную его часть.

Фосс произнёс это настолько сухо, что продолжать тему Лайонел благоразумно не стал.

Бернард остался возле двери, и инспектор заметил его лишь через несколько секунд.

— Вы тоже намерены присутствовать?

— Если это не помешает, инспектор.

— А если помешает?

— Тогда подожду снаружи.

Фосс посмотрел на него, словно прикидывал, стоит ли тратить ещё минуту на совершенно бесперспективный спор, и в конце концов махнул рукой.

На столе лежала тетрадь, которую утром забрал Мерсер. Лайонел заметил её сразу.

— Это Селестина тетрадь.

— Сейчас она находится у полиции.

— Селеста об этом знает?

— Уже знает.

Лайонел чуть помедлил.

— Тогда, пожалуй, вам действительно есть о чём беспокоиться.

Фосс оставил замечание без ответа и вернулся к акониту.

Розен подтвердил, что настойка принадлежала ему, но определить время исчезновения флакона не смог. Летиция Вейн бывала в его кабинете достаточно часто, иногда оставалась там одна и прекрасно знала, где он держит коллекцию.

— А ключ? — спросил Фосс.

— В верхнем ящике письменного стола.

Инспектор посмотрел на него поверх листа.

— Удобное место для человека, который хранит яды.

— До этой недели я несколько переоценивал способность гостей не красть их из чужих кабинетов.

— Советую пересмотреть систему.

— Уже.

Последний ответ прозвучал серьёзнее прежних, и Фосс задержался на Летиции. Он подробно расспросил, когда она приходила в последний раз, о чём говорила, просила ли денег, жаловалась ли на Агату Брамбл и проявляла ли особый интерес к коллекции.