Убийства хорошего тона

Лайонел отвечал без спешки и довольно точно. Иногда останавливался, восстанавливая последовательность событий, один раз сам поправил названную дату. В такие минуты от привычного светского бездельника, которого наперебой описывали его знакомые, оставалось немного.

Валентайн слушал молча.

Закончив очередной ответ, Розен повернулся к нему и вдруг задержал взгляд на серьге.

— В прошлый раз у вас была другая.

Валентайн не сразу понял, о чём речь.

— Серьга, — пояснил Лайонел. — Длиннее этой, с красным камнем.

Они виделись всего однажды, около полутора лет назад, на вечере, от которого у самого Валентайна сохранилось лишь несколько разрозненных воспоминаний.

— Вы всегда настолько внимательно рассматриваете вещи незнакомых людей?

Лайонел задумался, словно вопрос и правда требовал ответа.

— Нет. Только когда человек выбирает их правильно.

Комплимент прозвучал настолько буднично, что Валентайн не сразу решил, был ли это вообще комплимент.

Фосс медленно положил карандаш.

— Могу я хотя бы в собственном кабинете рассчитывать, что вы оба некоторое время будете отвечать на те вопросы, которые задаю я?

Лайонел повернулся к нему с выражением безукоризненной готовности сотрудничать.

— Разумеется, инспектор. Постараюсь не разрушить эту надежду в первые же пять минут.

— Было бы приятно для разнообразия.

Дальше разговор снова вернулся к делу, и некоторое время Розен действительно держался почти образцово. Перемена стала заметна лишь тогда, когда Фосс упомянул Блэквудов и сообщил, что Валентайн провёл в их поместье добрую половину дня.

Лайонел, до этого сидевший в кресле весьма лениво, выпрямился и опустил ногу на пол.

— Зачем вы туда ездили?

— Искал вас.

Улыбки на этот раз не последовало.

— И что нашли?

Розен без особого сопротивления признал, что накануне вечером приехал к Эдмунду по его записке, но подробности семейных дел Блэквудов оставил при себе. По его словам, сэр Реджинальд вполне способен сам объяснить, почему предпочёл сделать вид, будто визита вообще не было.

— Уже объяснял, — заметил Фосс.

Лайонел чуть повёл плечом.

— Тогда вы представляете, насколько содержательной оказалась беседа.

Валентайн всё это время наблюдал за ним. Нахальство никуда не делось, однако рядом с именем Эдмунда оно начинало работать иначе. Привычная лёгкость стала способом держать остальных на расстоянии.

— Молодой Блэквуд, к слову, тоже врёт, и плохо, — сказал Валентайн.

Лайонел повернулся к нему.

— Эдмунд вообще многое делает плохо.

— Ложь особенно. Полдня уверял меня, что вы уехали утром и беспокоиться совершенно не о чем.

На этот раз ответ задержался. По лицу Лайонела промелькнул вопрос, который он успел удержать прежде, чем тот добрался до языка, и Валентайну эта короткая тревога понравилась значительно меньше обычного бесстыдства.

Фосс предпочёл не превращать допрос в исследование чужих отношений и закрыл папку.

— На сегодня хватит. До выяснения истории с аконитом останьтесь в Лондоне.

— Насколько настоятельна эта просьба?

— Достаточно, чтобы вам не захотелось проверять границу между просьбой и распоряжением.

— Формулировка почти заботливая.

— Не привыкайте.

Лайонел поднялся. После долгого сидения левая нога слушалась хуже; он опёрся ладонью о край стола, переждал боль и только потом потянулся за пальто.

Фосс заметил это движение.

— А трость?

— Осталась дома. Вчера я рассчитывал выйти всего на несколько часов.

Валентайн усмехнулся.

Лайонел, уже надевавший пальто, покосился на него.

— Вас что-то развеселило?

— За последние двое суток слова «всего на несколько часов» приобрели вокруг вас довольно зловещий оттенок.

— Учту на будущее и стану сообщать, что исчезаю на неопределённый срок.

На этот раз Фосс даже головы не поднял.

— Просто не исчезайте.

Когда дверь за Розеном закрылась, инспектор ещё немного полистал бумаги, затем отложил их и устало провёл ладонью по лицу.

— Меня в нём смущает одна вещь.

— Только одна? — спросил Валентайн.

— Для начала. Он слишком спокойно признаёт всё, что другой подозреваемый постарался бы спрятать. Флакон принадлежит ему, Вейн бывала в кабинете одна, знала, где стоит шкаф, а ключ лежал в верхнем ящике стола. Она могла взять аконит сама, могла получить его от Розена. Пока обе версии одинаково возможны.

— А Блэквуды?

Фосс посмотрел на него с нескрываемым недовольством.

— Моё дело пока называется «Брамбл».

— Потрясающая привязанность к названиям.

— Благодаря таким привязанностям у меня иногда остаётся работа после того, как вы заканчиваете помогать.

Валентайн натянул перчатки и дошёл почти до двери, когда Фосс всё-таки окликнул его.

— Эштон. Постарайтесь хотя бы сегодня не углубляться в историю Блэквудов сильнее, чем уже успели.

На улице морось перешла в мелкую ледяную крупу. Лайонел стоял под навесом табачной лавки, без особого успеха пытаясь прикурить: ветер гасил спичку за спичкой.

Заметив Валентайна, он убрал очередную в коробок.

— Если Фосс прислал вас вернуть меня, передайте, что я глубоко тронут масштабом государственной заботы.

— Фосс рассчитывает справиться с вами собственными средствами. Меня интересует Блэквуд.

Лицо Лайонела сразу стало серьёзнее.

— Что Эдмунд рассказал?

— Значительно меньше вас.

— Тогда разговор у вас получился короткий.

Лайонел спрятал спички в карман и прислонился плечом к витрине. Некоторое время они слушали, как вода стекает с края навеса тонкими холодными струями.

— Про подпругу он всё-таки сказал?

— Сказал. Остальное, судя по вашему тону, оставил при себе.

Лайонел кивнул.

— Через три недели после падения случился камин. Эдмунд проснулся ночью с тяжёлой головой и тошнотой. Сначала решил, что опять перебрал вечером, но состояние быстро ухудшалось. Он вышел в коридор скорее по инстинкту, чем по здравому рассуждению, и через несколько минут уже едва держался на ногах.

— Угарный газ?

— Похоже на то. Я потом осмотрел камин и дымоход. Сам дымоход был исправен, проблема оказалась в заслонке.

Валентайн взглянул на него с невольным удивлением.

Лайонел уловил его реакцию.

— У меня встречаются полезные навыки, Эштон. Просто светское общество редко создаёт условия, в которых ими удобно хвастаться.

— Пожалуй, оставлю происхождение этих навыков для другого раза.

После камина, продолжил Лайонел, произошла история с каретой. На спуске разболтался крепёж переднего колеса; Эдмунд отделался ушибами и сильно разбитым плечом. Кучер уверял, что утром проверял экипаж, а мастер после ремонта выразился предельно просто: железо само себя так не раскручивает.

— Получается три случая за несколько месяцев, — сказал Валентайн.

— Четыре.

Лайонел отвернулся к улице и некоторое время следил за прохожими под зонтиками.

— Летом Эдмунд несколько дней болел. Желудок, жар, слабость. Врач решил, что дело в испорченной пище, а через несколько дней всё прошло, поэтому никто особенно не встревожился. Потом выяснилось, что остаток паштета он отдал собаке. К утру она умерла.

Валентайн уже понимал, к чему ведёт рассказ.

— Еду тогда не проверяли?

— Никому не пришло в голову. В тот момент это выглядело как две отдельные неприятности: молодой человек с расстроенным желудком и мёртвая собака. Последовательность появилась гораздо позже. Большие дома вообще удивительно хорошо умеют объяснять каждую неприятность отдельно.

С этим Валентайн спорить не собирался.

— И поэтому вы начали следить за Реджинальдом?

— Я начал присматриваться к нему. Это всё-таки разные вещи.

— Формально.

Лайонел пропустил замечание.

— Если Эдмунд умрёт прежде, чем окончательно вступит во владение имуществом, дядя получит куда больше свободы в распоряжении хозяйством. Мотив достаточно очевидный, хотя сам по себе он ничего не доказывает.

— Зато вполне оправдывает любопытство.

На этот раз Лайонел чуть улыбнулся.

— Вот поэтому с вами иногда можно разговаривать.

— Не превращайте это в привычку.

Улыбка исчезла так же быстро, как появилась.

— Есть ещё кое-что. Я видел сэра Реджинальда там, где человеку его положения появляться было бы довольно трудно объяснить.

Дважды Блэквуд ездил к востоку от Сити без своего экипажа. Оставлял привычного кучера, пересаживался на наёмный кэб, выходил в районах, где дорогой костюм быстро превращался из преимущества в примету. Среди дешёвых скупщиков, подпольных игорных комнат, сомнительных лавок и трактиров, возле которых приличные люди обычно ускоряли шаг.

— Вы следили за ним?

— Один раз.

— Почему один?

— Он меня заметил бы.

Ответ был настолько простой, что Валентайн поверил.

Реджинальд вошёл в небольшой трактир возле Севен-Дайалс и провёл там около сорока минут. Лайонел внутрь не пошёл: лицо его знали слишком многие, особенно среди людей, знакомства с которыми в молодости казались ему достоинством.

Через два дня один из старых приятелей сообщил, что сэр Реджинальд расспрашивал о человеке, способном уладить «частное затруднение» без лишних вопросов.

— Имя есть?

— Нет.

— Что именно требовалось?

— Тоже не знаю.

— Значит, пока у вас слух из трущоб. И четыре несчастных случая.

— Да.

— И дядя, которому смерть наследника довольно выгодна.

Лайонел отвернулся к дождю.

— Я очень хочу, чтобы всё это оказалось совпадением.

Вот теперь в голосе не осталось ничего привычно лёгкого.

Валентайн некоторое время смотрел на его профиль. Впервые перед ним стоял не известный половине города поэт с отвратительной репутацией и прекрасным мнением о себе, а человек, который несколько месяцев наблюдал, как рядом с кем-то дорогим одна за другой происходят вещи, каждую из которых ещё можно объяснить.

Все вместе эти случайности объяснялись уже заметно хуже, и Валентайн некоторое время молча смотрел на дождь, прежде чем повернуться к Лайонелу.

— Фоссу вы всё это расскажете. Желательно сегодня и в том же объёме, в каком рассказали мне.

— Расскажу, — после короткой паузы ответил Розен. — Хотя не понимаю, почему для вас так важно, чтобы я явился к нему лично. Он вряд ли станет больше доверять сведениям только потому, что я принесу их собственными ногами.

— Дело не в доверии. Просто мне хотелось бы хотя бы раз увидеть, как вы сами доводите до конца что-нибудь полезное.

Лайонел посмотрел на него, явно решая, стоит ли отвечать, затем только хмыкнул.

— Хорошо. Сам схожу. Теперь вы удовлетворены?

Странным образом именно это спокойное согласие прозвучало серьёзнее всего, что он говорил за последние несколько минут.

Лайонел достал часы и поморщился.

— А теперь, если бесплатный допрос закончен, мне всё-таки придётся заняться билетом. После вчерашнего мой прежний маршрут, кажется, окончательно утратил практическую ценность.

— Вы всё ещё собираетесь в Париж?

— Собираюсь. Хотя последние сутки убедительно показали, что между намерением куда-нибудь уехать и фактическим отъездом существует неприятно широкое пространство.

— Вот эту мысль я бы на вашем месте запомнил.

— Поверьте, Эштон, после двух пропущенных поездов подряд я уже достаточно восприимчив к воспитанию.

Он убрал часы и собирался выйти из-под навеса, когда Валентайн неожиданно окликнул его.

Мысль появилась совершенно без необходимости и потому сразу показалась заманчивой.

— Розен, подождите.

Лайонел обернулся.

Валентайн достал визитную карточку, перевернул её и несколько секунд писал на обороте, прикрыв бумагу ладонью от дождевых брызг. Потом протянул карточку Розену.

Тот прочёл имя и адрес дважды.

— Я полагаю, это женщина.

— Ваши способности продолжают меня тревожить.

— Парижский адрес и женское имя оставляют не так много вариантов. Мы знакомы?

— К счастью для неё, пока нет.

Лайонел поднял взгляд.

— Тогда почему я держу её адрес?

— Вы всё равно едете в Париж. В какой-то момент вам наверняка станет скучно, а скуку вы, насколько мне удалось понять, переносите особенно разрушительно. Можете нанести визит.

Теперь Лайонел заинтересовался по-настоящему. Он ещё раз прочёл имя, уже внимательнее, словно надеялся обнаружить в нескольких буквах объяснение чужой прихоти.

— Вы часто снабжаете почти незнакомых мужчин адресами женщин, которых они никогда не видели?

— Исключительно в особых случаях.

— А этот чем заслужил такую честь?

Валентайн застегнул перчатку и только потом ответил:

— У меня с этой дамой достаточно сложная история.

Лайонел медленно поднял глаза от карточки. На этот раз он не торопился превращать догадку в шутку.

— Бывшая возлюбленная?

Валентайн выдержал паузу.

— Иногда вы понимаете слишком много для человека, который так старательно производит впечатление беспечного идиота.

— Это один из моих немногих устойчивых талантов.

Он снова посмотрел на имя.

— Значит, вы действительно хотите, чтобы я с ней встретился.

— Я дал вам адрес. Всё остальное оставляю на вашей совести, если она когда-нибудь объявится.

— А она красивая?

Валентайн посмотрел на него с некоторым раздражением.

— Да, Лайонел. Она красивая, умная, свободная и вполне способна самостоятельно решить, следует ли выставить вас за дверь через пять минут или позволить задержаться дольше. Этого описания достаточно?

— Вы её всё ещё любите?

На несколько секунд между ними остался только шум дождя.

Потом Валентайн протянул руку.

— Верните карточку.

Лайонел сразу убрал её во внутренний карман пальто.

— Теперь уже поздно. Но вопрос можете считать снятым.

По выражению его лица было ясно, что снятым он считал только вопрос, а ответ получил.

Валентайну это совершенно не понравилось.

— На всякий случай предупрежу: обычный набор ваших достоинств на неё может не подействовать. Стихи, лицо, дурная слава и привычка входить в чужую жизнь без разрешения — всё это она уже переживала в более качественном исполнении.

Лайонел чуть прищурился.

— Начинаю подозревать, что вы надеетесь увидеть меня униженным.

— Я рассчитываю на её здравый смысл.

— Значит, именно на это и надеетесь.

Розен рассмеялся, но уже тихо, почти себе под нос.

— Господи, Эштон. А вы гораздо мстительнее, чем кажетесь.

— Наконец за весь день вы сделали правильный вывод.

— И всё же мне понадобится способ сообщить о результате. Исключительно из уважения к человеку, который так щедро организовал мою парижскую программу.

— Никаких сообщений.

— Даже если встреча окажется исключительно удачной?

— Особенно в этом случае.

Лайонел некоторое время смотрел на него, затем кивнул с таким видом, будто они только что заключили соглашение, условий которого Валентайн сам до конца не понимал.

— Хорошо. Теперь Париж хотя бы обещает что-нибудь помимо дождя и долгов.

— Вы до него сначала доберитесь.

Розен приподнял шляпу и шагнул под дождь.

— Лайонел.

Он остановился и обернулся.

Имя прозвучало само собой, хотя прежде Валентайн ни разу его так не называл. Розен это заметил; лицо сразу стало серьёзнее.

— Насчёт Эдмунда. Я передам Фоссу всё, что вы рассказали, и сам посмотрю, что происходит у Блэквудов. Оставлять эту историю на семейного врача и здравомыслие мальчика я бы тоже не стал.

Лайонел несколько секунд ничего не говорил. В обычной ситуации он наверняка нашёл бы подходящую реплику, но сейчас обошёлся без неё.

— Спасибо.

Он ушёл, заметно прихрамывая, и вскоре растворился среди зонтов и серой уличной мороси.

Бернард появился рядом только после того, как Розен скрылся за углом. Валентайн услышал его шаги, но оборачиваться не стал.

— Если вы сейчас собираетесь сообщить, что случайно ничего не слышали, сберегите силы.

— Я и не собирался, милорд. На таком расстоянии было бы трудно сохранить убедительность.

Они направились к экипажу. Бернард молчал дольше обычного, и постепенно само это молчание стало раздражать.

— Ну?

— Я пока ничего не сказал.

Бернард открыл дверцу и только тогда позволил себе вопрос:

— Я хотел убедиться, что правильно узнал имя на карточке. Это действительно была та самая дама из Парижа?

Валентайн остановился, положив руку на край дверцы.

— Вы прекрасно знаете, что правильно узнали.

Бернард помог ему сесть и больше к этой теме не возвращался, чем окончательно испортил хозяину удовольствие от последнего слова.

К вечеру дело Агаты Брамбл наконец сдвинулось к завершению.

Фосс прислал записку, из которой следовало, что после очередного допроса Летиция Вейн отказалась от последней версии, которую ещё пыталась защищать. Аконит она действительно не покупала. Несколько недель назад, оставшись одна в кабинете Розена, она взяла флакон из шкафа и унесла с собой, рассчитывая, что хозяин не заметит пропажи небольшой части настойки.

Флакон нашли там, где она спрятала его после убийства.

Таким образом, Лайонел к происхождению яда отношения не имел.

На полях Фосс добавил несколько строк уже от себя.

Розен дал показания относительно Блэквудов. Я совершенно определённо велел ему не покидать Лондон до окончания проверки.

Следующая фраза была написана с таким нажимом, что перо почти прорвало бумагу.

Через несколько часов он уехал.

Валентайн передал записку Бернарду.

Тот прочёл её от начала до конца и вернул.

— Куда?

— В клубе сказали, что он успел на поезд до Дувра. Видимо, на этот раз решил не давать обстоятельствам третьей попытки сорвать ему Париж.

Валентайн раскрыл газету, нашёл нужную страницу и некоторое время делал вид, что действительно собирается читать.

Потом всё-таки спросил:

— Он уехал один?

Бернард посмотрел на хозяина внимательнее.

— Да, милорд.

Валентайн опустил глаза к газете и добрался примерно до третьей строки, прежде чем поймал себя на совершенно неуместной улыбке.

Он ещё несколько секунд смотрел на текст, уже ничего в нём не видя, затем сложил газету и отправился за коньяком.

Сажа и засахаренные фиалки

Место встречи выбрал Бернард.

Это был небольшой кинематографический зал неподалёку от Лестер-сквер, устроенный в бывшем театре варьете и сохранивший от прежних времён красный бархат, золочёные завитки на балконах и стойкий запах пыли, которой, казалось, было больше лет, чем самому зданию. У входа горели электрические лампы. Над кассой висела афиша с бледной красавицей, привязанной к железнодорожным путям, и молодым человеком, который явно собирался спасти её в последнюю секунду.

Валентайн задержался перед афишей.

— Если поезд всё-таки успеет первым, вечер уже нельзя будет считать совершенно потерянным.

Бернард отдал билеты контролёру.

— Боюсь, публика не простит такой смелости.

Они пришли не ради движущихся картин.

После возвращения из участка Бернард исчез на несколько часов, а к ужину сообщил, что один из его старых знакомых сумел кое-что узнать о недавних прогулках сэра Реджинальда Блэквуда по Севен-Дайалс. Каким образом старые знакомые Бернарда раз за разом обнаруживались именно там, где приличный дворецкий не должен был знать вообще никого, Валентайн спрашивать перестал несколько лет назад.

На этот раз знакомой оказалась женщина.

— Мисс Маклейн, — повторил он, когда они проходили в практически пустой зал. — И чем занимается мисс Маклейн?

— Живёт, милорд.

— Исчерпывающе.

Встречу назначили после последнего сеанса. Мисс Маклейн должна была подойти к боковому выходу, когда публика разойдётся. Почему нельзя было встретиться в кафе, гостинице или, в крайнем случае, в доме Эштона, Бернард не объяснил.

Валентайн подозревал, что объяснение ему не понравилось бы.

Они заняли места ближе к проходу. В зале набралось человек двадцать: пожилая пара впереди, две девушки в одинаковых тёмных пальто, несколько мужчин, пришедших поодиночке, семейство с сонным ребёнком и дама в огромной шляпе, из-за которой половине заднего ряда приходилось знакомиться с искусством по слуху.

Пианист лениво перебирал клавиши.

Валентайн снял перчатки, положил их на колени и машинально оглядел зал. Женщины, которую Бернард мог бы приветствовать хотя бы взглядом, среди зрителей не обнаружилось.

— Она придёт после сеанса?

— Если сказала, что придёт — то да.

— Ваша вера в человечество начинает меня тревожить.

— В человечество — нет.

На свободное кресло справа опустилась молодая женщина в персикового цвета шляпке.

Не просто персиковой — Валентайн успел это оценить, потому что шляпка оказалась непосредственно перед его глазами, пока её хозяйка устраивалась. Широкая лента была завязана сбоку в бант, а у поля торчали две маленькие искусственные фиалки.

— Простите, — сказала она и тут же улыбнулась так, словно прощение уже получила. — Она всё время цепляется. Я говорила модистке, что поле слишком широкое, но она уверяла, будто именно такие сейчас носят в Париже. Вы были в Париже?

— К сожалению.

— Не понравилось?

— Напротив. Поэтому и к сожалению.

Она секунду подумала, потом рассмеялась.

У женщины были светлые кудри, круглое живое лицо и удивительная способность смотреть на собеседника так, будто разговор между ними шёл уже по меньшей мере четверть часа.

— Мейбл Хьюз. Мы уже разговариваем, а вы до сих пор не знаете, как меня зовут.

Она протянула руку с такой естественностью, словно знакомство состоялось давно и теперь требовало лишь формального завершения. Валентайн на секунду задержал взгляд на её пальцах, потом всё-таки пожал ладонь. На среднем осталась белая крупинка сахарной пудры.

— Валентайн Эштон.

— Я знаю.

Сказано это было настолько буднично, что он невольно заинтересовался, но Мейбл уже раскрывала маленькую сумочку.

— Хотите фиалку?

На ладони у неё лежали крошечные засахаренные цветы.

— Нет, благодарю.

— Зря. Они хорошие. Я беру их на Ковентри-стрит, там недавно открылась совсем маленькая кондитерская. У них ещё чудесный бисквит с персиками. Настоящими, представляете? Хотя хозяйка говорит, что французские, а я думаю — консервированные. Французы ведь тоже умеют консервировать персики?

Валентайн медленно посмотрел через свободное кресло на Бернарда. Тот с безупречным спокойствием разглядывал экран, хотя фильм ещё даже не начался.

— Ни слова.

Свет погас прежде, чем Мейбл успела выяснить, что именно Бернарду запрещено. На белом полотне задрожал вокзал, пианист подобрал музыку поживее, и первые три минуты Валентайн ещё питал слабую надежду, что темнота вместе с необходимостью следить за сюжетом окажутся сильнее его соседки.