Читать книгу КАВАЛЕРГАРДЪ. Короткий век маленького принца. Часть III (Людмила Семеновна Лазебная) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
КАВАЛЕРГАРДЪ. Короткий век маленького принца. Часть III
КАВАЛЕРГАРДЪ. Короткий век маленького принца. Часть III
Оценить:

4

Полная версия:

КАВАЛЕРГАРДЪ. Короткий век маленького принца. Часть III

Так что род Долгоруковых в тот раз не сумел воспользоваться всеми благами родственников царской жены. Теперь же на горизонте замаячила надежда во второй раз … После падения Меншикова эта старинная легенда про утопленницу Марью раззадорила корыстолюбивого князя Долгорукова и, укрепила его в стремлении женить августейшего отрока Петра II на своей дочери Екатерине, хотя у той уже был милый сердцу ухажёр. Похоже, что недавняя неудавшаяся попытка Меншикова теперь вполне могла повториться, по мнению иностранных дипломатов, как «второй том глупости» российских князей, идущих буквально по стопам Данилыча.

Своими планами Алексей Григорьевич откровенно поделился со своими детьми, убеждённо заявив, что «сама Судьба даёт возможность их могущественному роду вновь приблизиться к Российскому Престолу и претендовать на право воцарения».

– Если не нам, то нашим потомкам править в будущем Русью! – пафосно воскликнул подвыпивший князь, закатив глаза и, наказывая сыну Ивану постоянно быть близко к молодому царю и следить за всеми, кто к нему вхож, особливо за «Минервой» и «Венерой» …

Так называл сестрицу Наталью за ум и доброту, а тётушку Лизавету за красоту и грацию молодой император в минуты самого благостного настроя души. Надо признать, что эти милые и весьма точные прозвища, данные Петром II Алексеевичем его любимицам, прочно закрепились за обеими девушками среди молодых столичных аристократов …

В один из дней, Пётр Алексеевич, с радостью встретив сестрицу Наталью и, усадив её к столику у окошка в своей карете, дал знак «услужливому» камергеру, что хочет остаться наедине с сестрой. Они, как всегда, предельно доверительно разговаривали обо всём и совершенно не подозревая, что в эти минуты за закрытой дверью кареты, их по обыкновению подслушивает Иван Долгоруков. Будучи весьма довольным обещанием государя – по приезду в Первопрестольную назначить его на почётный пост обер-камергера вместо барона Андрея Ивановича Остермана, князь Долгоруков опасался, как бы сестрица Наталья не переубедила в этом решении своего царственного братца!

Молодой, холёный, высокомерный, но криводушный Иван уже лелеял мысль и часто представлял, как его карьера от камер-юнкера, взлетит до самого высокого чина при дворе, который всё ещё исполнял «противный старик Остерман». «То-то батюшка порадуется моему росту», – думал этот тайный шпион семьи Долгоруковых, мечтающих достичь вершины Российского Престола любой ценой! Что касается подслушанного разговора Натальи с Петром, то и тут Ивану пригодился совет отца: стараться быть в курсе всего, что происходит с государем.

Откровения Натальи по поводу нежелательной «дружбы» её Петруши с молодым Долгоруковым в скором времени ополчили против неё весь «княжий долгоруковский род».

– Петруша, родной! Все Долгоруковы по мужской линии, кроме генерала князя Василия, – непорядочные и лживые. Ты вот недавно мне сам жаловался, что тобою, как куклой, пытался вертеть князь Меншиков. Поверь, дорогой братец, эти намного опаснее, князь Иван и его папаша едва ли не соперничают друг с дружкой, пытаясь влиять на тебя в собственных корыстных интересах. А по мне так, князь Алексей настолько коварен и глуп, что завидует твоей царской милости к своему собственному сыну. Недаром его с детства прозвали «Чертёнок», а ныне он превратился в настоящего коварного «Чёрта», как и его покойный батюшка, Григорий Иванович – Чёрт. И потому уже многие придворные обратили внимание на этих двоих, как они часто ссорятся друг с дружкой, словно псы голодные. Фу! Ну, их! Как так вышло, Петруша, что нынче не твой наставник, просвещённый Андрей Иванович Остерман, а эти, недалекие и малодушные людишки стали твоими главными собеседниками?! Я вот даже думаю, что Александр-то Данилыч большим государственником был, нежели эти, когда твоим образованием заняться вздумал. Он тебе наилучших учителей Российской империи предоставил. Державе российской, мой милый братец, образованный правитель нужен! Великая это страна, братец! Ты вон только на ландкарты посмотри, какова хоть та же Саксония по сравнению с Россией. Словно муха перед элефантом[27] … Так что, ты, братец, помни про это. Да и не забывай, что ты, как император, величием и богатством России также велик и недосягаем быть должен. Обдумай мои слова, я верю, что ты сможешь сделать всё наилучшим образом, потому как тебя Сам Создатель избрал, ты – помазанник Божий! Потому и отринь от себя эту долгоруковскую шелуху и приторный смрад их хитрых речей …

«Ну, погоди, дрянь такая, я ужо о тебе батюшке-то и дядькам моим доложу в самых ярких красках, пусть они сами порешают, куда тебя деть»! – слушая и запоминая каждое резкое слово Натальи, камергер впадал во всю большую ярость. В особенности, когда княжна сделала собственный логический вывод:

– А иначе эти Долгоруковы, боюсь, начнут скоро злоупотреблять твоим юным возрастом. Обрати внимание, что почти все сановники и дипломаты ими недовольны, потому как намерения этой семейки «шиты белыми нитками». Вот увидишь, что тебя вновь попытаются женить на ком-то из своих девиц!..

– Наташа, я уже говорил тебе, что ранее двадцати пяти лет о женитьбе и думать не собираюсь. Но с чего ты это опять взяла? Пусть только кто попробует оженить меня силой, они точно погибнут, а любая их протеже в невесты отправится в монастырь … – хвастливо, с явной детской бравадой заявил Пётр II, по-взрослому стукнув кулаком по столу.

Далее оставаться на ступеньках под дверью императорской кареты камергеру было небезопасно, чего гляди, заметит кто, и пойдут ненужные кривотолки. И взбешённый Ванька Долгоруков, пиная на ходу комья снега и с трудом сдерживая равновесие на скользкой от гладких саней дороге, поспешил на царскую походную кухню отдавать распоряжения …

Заметив расстроенный взгляд любимой сестрицы, император сказал:

– Наташа, мы с тобой погодки, а я тебя всегда слушаю, как старшую и более разумную. Сама знаешь, как ты мне дорога и, как мною крепко любима, не тревожься по пустякам. Я ведь уже император и сам решаю, как поступать следует. Никто мне из этих «долгоруковых и долгоноговых» не указ! – смущенный Пётр Алексеевич хотел, но не смог подобрать более ни одного слова ...

Да, он излишне увлекся, благодаря Ивану, охотой, скачками, картёжными баталиями, танцами и пирушками, кутежом в обществе девиц лёгкого нрава, что делать государю совсем не подобало. И он был теперь как будто согласен и готов бороться со своими пороками. Конечно, Иван старше него на целых семь лет и ему, Петру – юному отроку – льстило внимание этого взрослого и «опытного» в увеселительных делах и «мужских забавах» красавца … Но подобное разгульное поведение вовсе никак не означало достойного взросления и он, казалось, это понимал … Бедный, по-детски впечатлительный двенадцатилетний мальчик был готов покаянно разрыдаться, как в детстве, уткнувшись в плечо любимой сестрицы:

– Я обещаю … Слышишь, милая Наташенька, я клянусь, что стану достойным государем, царём и Всероссийским императором. Я буду хорошо учиться, преуспею в военном деле … Хочешь, когда приедем в Москву, вместе поедем к нашей бабушке, она нынче уже со своим Двором проживает в Лопухинских палатах Новодевичьей обители. И я при нашей «Государыне-бабушке» дам эту клятву …

Расчувствовавшись, Наталья бросилась к брату и многократно покрыла поцелуями его заплаканное всё ещё нежное детское лицо. Для неё он оставался таким же малышом, как всегда … Она взглянула на принесённый ею ларец, поставленный Петром на столик возле двери …

– Как хорошо, милый братец, что ты заговорил о бабушке Евдокии! Открой вот этот ларец, я тебе принесла показать приготовленный для неё подарок, который, надеюсь, ей понравится … Это, Петруша, – будет не только наш с тобой общий знак любви, а символ нерушимой духовной семейной связи с нашими покойным родителями, живая нить родства, которая помогает человеку пройти все испытания.

Осторожно открыв крышку драгоценного, покрытого чёрным лаком ларца ручной работы, украшенного искусным мастером изумрудами и редким чёрным перламутром, Петр Алексеевич достал шкатулку, вырезанную из белой липы, внутри которой находился «Молитвослов».

Взяв эту невиданную по красоте книгу в руки, император с удовольствием рассмотрел её обложку, украшенную серебряным крестом с Распятием …

– Когда же ты успела, сестрица, заказать этот изумительной красоты молитвенник?

– Успела вот. Это из Печёрских Акафистов[28] Киевской печати. Только там делают такие изысканные вещицы штучной работы. Тут вот не просто кожаный переплёт, тут ещё и вставки из чёрного бархата и четыре золочёных наугольниках из серебряной вязи и скани. Смотри, даже срез страниц покрыт толстым слоем позолоты, чтобы книга прослужила дольше, и её раньше времени не повредила пыль и влага, – довольно ответила Наталья.

– Какое чудо! – император восхищённо расстегнул серебряные застежки и, взглянув на сестру, сказал: – Да тут ещё и именная дарственная надпись: «Молитвенник Бабушки Государыни Евдокии Фёдоровны Лопухиной, подаренный любящими внуками», – Наташа, какая ты умница! – обняв и поцеловав сестру в лоб, в восторге воскликнул император.

– Ты знаешь, Петруша, наша бабушка в родительском доме получила хорошее образование. Она наверняка прочитала лучшие книги того времени. Взгляни, тут, вот, есть пустые, разлинованные страницы, куда она сможет вписать молитвы, или напутствия для нас с тобой … – Наталья не успела договорить, как на пороге появилась весёлая, как всегда свежая от мороза, Елизавета Петровна в бархатной шапочке и приталенной дохе, отороченной соболями и расшитой драгоценными каменьями.

Несмотря на сравнительно недавнюю утрату обоих родителей, Елизавета всегда была легка в общении и, казалось, по-прежнему беспечна и весела, словно жизнь бесконечной вереницей дней лежала перед нею искусно сотканным ковром из луговых душистых трав и цветов. Она рано поняла силу своей божественной красоты, обворожительность своих женских чар и стала истинной властительницей своего гедонического[29] века – века наслаждений и удовольствий.

Высоким ростом и стройностью Елизавета Петровна была в отца, а пышностью форм и ангельски нежным, фарфоровым цветом кожи – в мать. Рыжие густые волосы, озорные, изумрудного цвета глаза, румяные щёки и алые губы – в самого рождения закрепили за ней притягательный образ безупречной красоты – «кровь с молоком», как принято говорить в России. Очарование было велико! Модные наряды и дорогие украшения делали «дщерь Петрову» ослепительно яркой и неотразимой. При этом она всегда строго и ревностно следила за фрейлинами собственного Двора, чтобы те не выглядели также нарядно, как она сама, или, не дай бог, лучше. Игривая, действительно любящая всевозможные увеселительные мероприятия, в особенности, танцы и балы, Елизавета Петровна была весьма набожной особой. Она часто посещала духовные обители, подолгу исповедовалась, после чего одаривала священников и храмы щедрыми подарками за «отпущение грехов». А затем, продолжала жить, как любила, жадно наслаждаясь всеми радостями и возможностями.

… Увидев Елизавету, Пётр II радостно поспешил к ней навстречу.

Наталья, не скрывая радости, искренне ласково поприветствовала дорогую гостью, чуть коснувшись щекой её прохладного с мороза лица трижды по русскому обычаю …

– Добрый вечер, милая тётушка! Не можешь ты без приятных сюрпризов и постоянно балуешь нас с Петрушей. А я вот, как раз опять понервничала из-за противного Ваньки Долгорукова. Да так, что захотелось чего-нибудь сладенького. А тут ты, словно фея по волшебству, уже всё приготовила …

– Ах вы, мои милые птенчики! Как же я рада вас видеть обоих сразу! – весело отозвалась щедрая Лизетта, и вправду походившая внешне на прекрасную фею … – Брось, милая, нервничать по пустякам! Ванька этот всем известный шалопай и дурачок, зато услужливый и весёлый. Не бери его во внимание. Кто ты и, кто он? Не снисходи до близкого общения с ним и всё. Знай себе цену! – тихо договорила она почти шёпотом на ушко своей милой племяннице. За улыбающейся «Венерой» длинной вереницей уже выстроился целый ряд лакеев, одетых в новенькие ливреи. В руках слуги ловко держали подносы со всевозможными блюдами, закусками и десертами. Отдельно несколько слуг несли деревянные ящички с вином, бокалами, фарфоровыми тарелками и столовыми приборами.

Первым в императорский вагончик-столовую вошёл элегантный тафельдекер[30] в напудренном парике и белых перчатках. Он накрыл дорожный раскладной стол накрахмаленной льняной скатертью с кистями из серебристой парчи.

Пока продолжались хлопоты с сервировкой стола, Елизавета рассказала племянникам о том, что до Москвы осталось ехать совсем уже недолго, а после обеда можно будет совершить небольшой моцион вдоль лесной опушки. Так и решили, а помимо охраны, условились взять с собой лишь верного кавалергарда Лебедева и камергера Долгорукова. Настроение у всех было приподнятое, обед – вкусным, а сборы на прогулку – скорыми, совсем как в недалёком детстве.

Стояла прекрасная зимняя погода, которая способствовала особенному радостному ожиданию приближающейся коронации. Тётушка и сестрица добавляли этому настроению Петра II особый шарм и накал. Мало сознавая настоящую суть и важность императорской доли, представляя коронацию, как самое главное событие своей жизни, Пётр II Алексеевич чувствовал себя счастливчиком. И сердце его каждый раз волнительно трепетало, когда он видел подобострастно склонявших в поклоне спины подданных. Тогда в голове его звучала фраза, милая его слуху и сердцу: «Пётр вторый – император Всея Руси!» …

… Пушистые хлопья снега, плавно кружась, медленно опускались на аккуратные дорожки, прочищенные широкими деревянными лопатами вдоль опушки леса. Елизавета и Наталья, взяв под руки милого Петрушу, наперебой ему рассказывали, как перед самым отъездом они успели сделать несколько важных заказов из Европы для его коронации, включая пошив праздничной одежды и изготовление новых ювелирных украшений из драгоценных камней.

– Ты будешь великолепен, станешь самым нарядным и красивым из всех монархов мира, – сказала тётушка, знавшая толк в нарядах, и ласково посмотрела на довольного мальчика. – Наши купцы вскоре должны привезти для тебя из Лиона прямо в Москву кафтан, камзол и штаны из серебряной парчи, вышитые золотом и канителью. А ещё – шикарную шляпу. Но самое главное в костюме – удивительная деталь к сорочке.

– Только представь, Петруша, эти шикарные немецкие нитяные кружева ручной работы для воротника и манжет! – восхищённо добавила Наталья. И… – в этот момент девушка сделала интригующую паузу, а затем в один голос с Елизаветой они с придыханием произнесли незнакомое слово: – «Хальсдук» из «голландского полотна» …

– Это такой шейный платок из тончайшего белого батиста, который весь украшен брабантским кружевом. Ты будешь неотразим, unser Aengelchen[31]! – поцеловав императора в щёку, добавила Елизавета.

– Ах, как мило, wunderbar![32] Вы мои любимые, «Минерва» и «Венера»! – по-детски обрадовался счастливый император.

Галстуки и кружевные манжеты как раз только-только начинали входить в моду. И, действительно, сияющий золотыми лучами при свете зажженных свечей и факелов коронационный костюм Всероссийского Самодержца после торжественной церемонии в Успенском храме Кремля долго и широко обсуждался во всех деталях, как на родине, так и за её пределами … Красивее юного русского монарха Петра II не было никого во всей Европе!


***

А тем временем, бывшая столица России тщательно, стараниями нескольких государственных учреждений, включая коллегию Иностранных дел, Камер-коллегию[33], Дворцовую канцелярию, Синод, Оружейную палату и другие задействованные учреждения, готовилась к торжественной встрече императорского кортежа.

Берг-коллегия[34] на заседании Верховного Тайного Совета отчиталась об исполнении Императорского Указа – отлить на Московском Красном Монетном Дворе к предстоящей коронации особые золотые и серебряные медали с изображением на аверсе подгрудного портрета юного монарха[35] с орденской лентой и увенчанного лавровым венком, с надписью: «ПЕТРЪ-II-IМПЕРАТОРЪ-ИСАМОДЕРЖЕЦЪ-ВСЕРОСIСКИ». На реверсе размещалось изображение Жертвенника, на котором находятся Корона, Скипетр и Держава в сиянии изображения Бога с надписью: «ОТ ТЕБЯ-С ТОБОЮ-И К СЛАВЕ ТВОЕЙ». Под образом Всевышнего ещё одна надпись гласила: «КОРОНОВАНЪ-В МОСКВЕ-25-ФЕВРАЛЯ-1728». Столь сложный и крупный заказ был исполнен под руководством опытного мастера-медальера из Копенгагена Антона Шульца[36], с которым был заключён многолетний контракт на работу в России.

За подготовку к предстоящей коронации в Первопрестольной и дальнейшего пышного празднования в течение последующих восьми дней ответственным был назначен генерал-губернатор Москвы князь Иван Фёдорович Ромодановский. Понимая, как много окажется желающих посетить столь важное мероприятие в Успенском соборе, и что его стены могут не вместить всех именитых гостей, градоначальник решился заказать в типографии специальные билеты в количестве двух тысяч штук.

… Как же мучительно долго Первопрестольная переживала безвременье и разруху! Для многочисленных потомков именитых боярских родов и сторонников патриархальной русской старины, категорически не принявших ни возведение Санкт-Петербурга, ни прогрессивные реформы первого Всероссийского императора, Москва по-прежнему оставалась главным городом государства.

За два десятка лет с тех пор, как Пётр I Алексеевич перенёс царскую резиденцию в Северную столицу, поближе к Балтике и Европе, начали приходить в упадок ставшие малолюдными улицы старой Москвы.

Без надлежащей заботы от времени разрушались некогда нарядные, украшенные богатой резьбой боярские терема и царские дворцы. Пустовали надолго заброшенные белокаменные Кремлёвские палаты. Разруха коснулась и многоэтажных зданий казённых учреждений, в длинных и гулких коридорах которых поселилось эхо.

Однако главные свидетели славы и величия старой столицы – её православные святыни, во главе с Кремлевским Успенским собором, по-прежнему величаво сияющим своими златыми куполами в лучах солнца, безжалостное время не тронуло! На том, Слава Богу!

… Как часто бывало в это время года, в Москве в начале февраля тысяча семьсот двадцать восьмого после свирепых и колючих метелей установилась обманчивая оттепель. Снег начал таять, превращаясь в жидкое месиво под ногами, отчего у встречающих императорский кортеж горожан быстро промокала обувь, но возвращаться домой никто и не думал. Наоборот, улицы заполнялись празднично одетым людом всех сословий. Народу было любопытно посмотреть, как сама царица Евдокия Лопухина, выйдет встречать родных внуков вместе с освобождёнными из ссылки многочисленными родственниками, впервые обнимет детей своего покойного сына – царевича Алексея Петровича … Многие тешили себя надеждой на возвращение к старинным правилам и доброй, спокойной жизни.

С самого раннего утра по подмосковным окрестностям и улицам Белокаменной разливался колокольный звон, возвещая о предстоящем грандиозном празднике. Ещё бы! Именно в этот – четвёртый долгожданный день февраля, с минуты на минуту в городе ожидали приезд императорского кортежа вместе со всем Двором, гвардией, представителями главных правительственных учреждений страны и иностранными посланниками.

Помимо всего августейший отрок пожелал продолжить былую традицию и венчаться императорской короной на царство, как в прежние времена делали все российские монархи, в Успенском соборе Московского Кремля!

По Указу молодого государя, под его новую столичную резиденцию подготовили несколько московских дворцов, включая царские палаты в Потешном дворце[37] Кремля, где они с сестрой расположились накануне коронации.

Головинский каменный дом в бывшей усадьбе генерал-фельдмаршала Фёдора Головина тоже ожидал своих новых обитателей. Сюда по приглашению царствующего племянника въехал немногочисленный Двор Елизаветы Петровны.

По статусу великой княжне было положено прибыть в Москву в сопровождении свиты: из обер-гофмейстера, обер-гофмаршала, обер-егермейстера, обер-шталмейстера, обер-церемониймейстера, прочих камергеров и камер-юнкеров, гофмейстерины, статс-дамы, фрейлин, камер-юнгферов и камер-медхин. Помимо придворных, ежедневные нужды Елизаветы обслуживали повара, портные, конюхи, писцы, уборщики и прочая прислуга. Содержание такого персонала требовало немалых средств.

По закону обеим дочерям Петра Великого и Екатерины I Анне и Елизавете полагалось по сто тысяч в год на все текущие расходы. Но теперь Долгоруковы ревностно следили, чтобы эти деньги оставались в казне, и всячески досаждали младшей дочери Петра Великого, вынужденной влезать в долги, чтобы сводить концы с концами.

Привыкшая жить на широкую ногу, посещать и устраивать балы, носить драгоценные украшения и по нескольку раз в день менять роскошные наряды, Елизавета Петровна всё больше теперь нуждалась в средствах. Чувство отчаяния усиливалось ещё и от того, что она не могла ни себе, никому другому дать ответа на вопрос: как долго будет продолжаться такое её унизительное положение?!

При этом природная интуиция подсказывала девушке, что любое заграничное «выгодное» замужество счастья ей не принесёт. Ей достаточно было опыта родной сестры Анны. Весьма поучительным был и пример царевны Екатерины Иоанновны, чудом сбежавшей вместе с дочкой Анной Леопольдовной от деспота мужа обратно на родину.

«Как говорит русский народ: «Выйти замуж – не напасть. Лишь бы за мужем не пропасть!» – рассуждала Цесаревна, решившая для себя, что если и вступит в брак, то только по большой любви и только за своего соотечественника. А уж в коротких романах и ни к чему не обязывающих её любовных связях с многочисленными фаворитами молодая принцесса себе могла не отказывать. Её страсть, меняя векторы направления, то вспыхивала к очередному поклоннику, то неожиданно гасла. Жизнь и природа брали своё. Однако свою голову, как учили отец и мать, Лиза умела держать на плечах и выстраивала отношения с «подданными мужского пола», сохраняя разумную дистанцию.

Этой особенности её поведения телохранитель Лебедев не переставал удивляться, отмечая, что она душой и сердцем ни к кому не привязывалась, но и чувством одиночества не маялась, как, к примеру, сам Тимофей. «А я живу, будто, оставил в прошлом всё самое важное!», – нередко упрекал себя гвардеец. Ведь отчасти оно так и было: с началом армейской службы его жизнь разделилась на «до» и «после». Где-то далеко … в туманной дымке воспоминаний о детстве и юности всплывали до боли знакомые картины родного Залесья и портреты его жителей, оба родителя, маленькая сестрёнка, дед с бабушкой и … И снова, будто наваждение, перед глазами Тимофея, как живое, появлялось нежное, улыбающееся лицо милой Марьюшки … «Почему я не открылся ей!? – в очередной раз спрашивал он у себя, и сам же себе твердо отвечал: – А как тут откроешься, коли она сама, без принуждения в мужья твоего побратима выбрала? Вот и весь сказ! Зря мне бабушка внушила мысль, мол, сердцу не прикажешь … Ещё как … ещё как прикажешь … Нельзя разрушать чужое семейное счастье своей блажью!».

И так день за днём, из года в год бравый гвардеец тщетно боролся со своими чувствами, не сумев забыть свою единственную, самую яркую детскую мечту. А, возможно, пока для Тимофея ещё не подошёл срок повстречать свою суженую, свою «половинку»? Только Бог знает ответы на все вопросы, а иной человек, прожив долгую жизнь, в своей душе так и не сумеет разобраться. Это уж, как кому на роду написано …

Что же касается Елизаветы Петровны, то и у неё пока не наступило такое время, когда проснётся и запоет её девичье сердце. Цесаревну нынче занимали совершенно другие проблемы. Душа её высочества требовала восстановления нарушенной справедливости! Уезжая в Москву из Санкт-Петербурга, она тщетно обыскала в Зимнем Доме покои покойной матери в надежде обнаружить в них тот самый, затерянный первоначальный вариант Тестамента на немецком языке, который обсуждался на семейном совете в присутствии голштинского адвоката Басевича. Лизетт знала твёрдо, что матушка Екатерина I не просто мечтала, но, как ей казалось, официально позаботилась, закрепив в Тестаменте свою волю, что именно её младшая дочка станет по законному праву наследования Российского Престола её преемницей. А после неё, как и хотел прозорливый Пётр I Алексеевич, наследником цесаревичем будет будущий сын Анны Петровны …

«Почему всё пошло иначе? Как они посмели ослушаться главной монаршей воли моих родителей?» – гневно в глубине души возмущалась Елизавета, твердо решив, что когда-нибудь разгонит эту боярскую шайку и весь этот их Верховный Тайный Совет из жалких и обнаглевших толстосумов, откровенно и не по рангу рвущихся к Трону.

bannerbanner