Читать книгу КАВАЛЕРГАРДЪ. Короткий век маленького принца. Часть III (Людмила Семеновна Лазебная) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
КАВАЛЕРГАРДЪ. Короткий век маленького принца. Часть III
КАВАЛЕРГАРДЪ. Короткий век маленького принца. Часть III
Оценить:

4

Полная версия:

КАВАЛЕРГАРДЪ. Короткий век маленького принца. Часть III

***

Молодой монарх Пётр II Алексеевич, радуясь возможности размяться на последней крупной перед Москвой стоянке, выглянул в окно ... Диск солнца, укутанный толстым слоем облаков, иной раз ещё просматривался в их рваные щели высоко в небесах, обнадёживающе горя мерцающей путеводной звездой. Чем ближе приближались к Москве, тем небо становилось всё ниже и, наконец, из тяжёлых облаков на землю повалили пушистые, снежные хлопья. В считанные минуты стало как-то темно и неуютно, а вскоре, завыл усилившийся ветер, и стало ясно, что надвигается снежный буран. «Ничего, – подумал Пётр совсем, как взрослый, – сейчас вот остановимся на привал и переждём непогоду. Я должен заботиться о своих подданных, я ведь теперь их император, а стало быть, их Спаситель на земле!».

В дверцу остановившейся кареты-вагончика, предназначенной для походной императорской столовой, постучали. Придворный камергер Иван Долгоруков, старший сын князя Алексея Григорьевича, скачком ловкого зверя влетел в вагончик и быстро затворил дверь. Как было принято называть в те времена, молодой Иван Алексеевич являлся фаворитом и старшим другом государя. В его обязанности входили заботы о быте молодого правителя.

– Ваше императорское величество, решено перед Москвой сделать последний привал, чтобы тут, за лесом, укрыться от снежной бури и переждать метель. А уж после Всесвятского без остановки поедем. Нынче хорошенько отдохнёте, а мы все подготовимся к Вашему торжественному въезду в Первопрестольную. Пока светло, дозвольте обновить Вам свечи и ещё разок протопить печку? Какие будут пожелания на ужин?..

– Дозволяю… Ваня, я немного пройтись желаю. Не надо топить! Тут и без того жарко. Вели принести вина и фруктов, пусть приготовят небольших пирогов с яблоками … Надо бы к столу и щей горячих, да ещё капустки квашеной … Кофе и чаю пусть тоже приготовят … Интересно спросить у тётушки, что она будет?

– Про Лизавету Петровну, государь, не беспокойтесь. И так знаю, она любит сладости, особливо мармалад да поболе ... Гляди, явится скоро со своей «великой тенью» – «Белым Лебедем» … – Долгоруков расхохотался, недвусмысленно намекнув на красавца телохранителя Елизаветы Петровны.

Приоткрыв двери кареты, князь Иван выглянул наружу.

– Погодите одеваться, Пётр Ликсеич. До Вас вон сестрица идёт … Никак, что-то тяжёлое несёт, пойду, подсоблю ... Вы только гляньте, государь, как она спешит, прямо колесом катит … – с этими словами придворный камергер, молодцевато выпрыгнул из кареты в мягкий снег и поспешно удалился.

Император надел меховую шапку и с любопытством выглянул из кареты, слегка приоткрыв дверцу. Всюду прислуга и военные, сопротивляясь порывам ветра, разводили костры, ставили палатки. Солдаты, торопливо накрывая коней попонами, распрягали их и уводили греться в специальные походные отапливаемые печками шатры, приспособленные под конюшни со стойлом. Поблизости служивые привычно расчищали дорожки, офицеры устанавливали друг напротив друга кареты знати в виде улочки, а далее – повозки попроще, для подданных всех мастей …

Императорский лагерь жил своей обычной жизнью, несмотря на непогоду. В котлах вскоре забулькали наваристые щи из квашеной капусты с мясом и серая солдатская каша, аромат которых ветер-бродяга спешил разнести по округе, сообщая дикому зверью о необыкновенно привлекательных ароматах предстоящей трапезы.

Невдалеке Пётр заприметил камергера и сестрицу, неуклюже спешащих против ветра, пробиваясь через изрезанные повозками сугробы, к его карете. Эти двое в очередной раз явно ссорились друг с другом. Наталья Алексеевна с решительным достоинством отвергала любезные ухаживания князя Долгорукова, пытавшегося проявить галантность кавалера и помочь ей выбраться из снежных сугробов на расчищенную дорожку.

– Ах, князь, не смейте ко мне прикасаться! Я ненавижу таких повес, как вы. Вы дурно влияете на моего брата … – с этими словами, отряхиваясь на ступеньках от снега, Наталья Алексеевна, румяная не то от ветра и мороза, не то от гнева на Долгорукова, вошла в карету императора.

Приняв из рук расстроенного прямым отпором камергера увесистый сестрицын ларец, Пётр Алексеевич улыбнулся, и, чтобы приободрить князя, разведя руками, пообещал:

– Не кручинься, Ванюшка, вижу, как тебе, верный друже, нелегко на службе при императорском Дворе. Хочешь, после коронации пожалую тебя в обер-камергеры[19]?..

Ещё недавно этот известный всем, самовлюблённый ловелас Иван Долгоруков имел неслыханную дерзость посвататься при Наташе к Елизавете Петровне, чтобы породниться с родом Романовых. Такую «мыслишку» ему подкинул отец, после того как однажды на заседании Верховного Тайного Совета барон Остерман предложил поженить юного царя на его тётушке – «осьмнадцатилетней» Елизавете Петровне, чтобы сохранить и укрепить правление обоих наследников Петра I. Тему с разрешения Екатерины I даже всерьёз проверили на предмет отношения к ней высшего духовенства и влиятельного иностранного мнения.

Однако в этом случае в глазах всей Европы ещё сильнее могла пострадать репутация Цесаревны, о которой и без того вспоминали всё чаще, как о ребёнке, рождённом до официального брака будущих императора и императрицы. Пожалуй, лишний раз «подливать масла в огонь» иностранным посланникам и их родовитым сюзеренам нарушением христианских устоев не стоило. И «Верховники», подумав, предложение вице-канцлера отклонили.

Однако князь Алексей Григорьевич Долгоруков быстро смекнул по поводу династической рокировки и выгоды для себя и сына. И при встрече намекнул не менее ушлому Ивану:

– Вы с Лисаветой по возрасту друг к дружке больше подходящи, опять жа всё время в одной компании толкётеся. Взял бы, да к ней посватался, чем чёрт не шутит …

Вот молодой князь и постарался, когда светская молодёжь, выпив винца и вдоволь натанцевавшись на очередном балу, была в прекрасном настроении, князь Иван Алексеевич «подкатил» к Елизавете весело беседовавшей с племянницей Наташей. Будучи абсолютно уверенным в своей неотразимости и положительном ответе, молодой повеса, не то в шутку, не то всерьёз, с вальяжным видом, держа два полных кубка вина, вдруг произнёс, что «весьма давно» имеет сердечный интерес к Великой Княжне и желает на днях заслать к ней сватов. Для Елизаветы, несмотря на её кажущуюся весёлость и некоторую ветреность в отношениях с молодыми людьми, подобный брак стал бы мезальянсом, ибо выходить замуж за своего подданного ей было не по рангу, уж лучше в «девках» остаться. В наступившей тишине из-за возникшей неловкости она попросту отшутилась:

– Твой, Ванюшка, интерес, – в пьяное ребро кудрявый бес! – такой ответ разрядил ситуацию и вызвал всеобщий смех.

А Елизавета, взглянув для поддержки на своего придворного камергера и телохранителя, атлетически сложённого красавца графа Александра Борисовича Бутурлина[20], нарочито громко, чтобы выскочке князю стало оттого ещё обиднее, прилюдно ему отказала, отметив явную и убогую страсть самовлюбленного молодого человека к безродным танцовщицам и певичкам. Разгневанный не на шутку Александр Бутурлин (в узких кругах считавшийся первой любовью Елизаветы) следом сделал князю Долгорукову публичное замечание, из-за чего они сильно повздорили и едва не подрались на шпагах. Разумеется, после этой пикантной истории весь княжеский клан Долгоруковых ополчился против надменной младшей дочери Петра Великого и её тайного возлюбленного, против которого они не упустили момент настроить и юного императора Петра II, вызвав у того приступ юношеской ревности …

Опытного офицера Александра Бутурлина, совсем недавно в чине генерал-майора, вернувшегося в Санкт-Петербург из Малороссии, где местная армия завершила локальные военные действия с татарами и турками, разгневанный монарх, по совету князей Голицыных и Долгоруковых, накануне переезда Престола в Москву отправил с глаз долой! Теперь уже на границу с Персией. При этом император ещё и понизил в чине бравого красавца и смельчака до подполковника, повелев у него отнять орден Святого Александра Невского …

Так что, вероятнее всего, именно с этого момента и начались ущемления Великой Княжны Елизаветы Петровны в финансах.

Юный император не мог снести такого, он имел сердечную симпатию к тётушке и посчитал её увлечение Бутурлиным ударом по своему самолюбию, а главное – предательством своих искренних и нежных чувств ... Князь Алексей Григорьевич Долгоруков, дорвавшись до власти и казённых денег, находил теперь любые поводы и средства, чтобы унизить цесаревну. Дошло до того, что придворным Елизаветы было отказано перед отъездом в Москву даже в отпуске положенной нормы пива – особенно обидная мелочь, о которой и рассказывать было неловко! Отношения между любящей тётушкой и её царственным племянником, хотя внешне всё ещё и были добрыми, но постепенно охладевали, а встречи их становились со временем всё реже и менее доверительными.

Понимая всю щепетильность ситуации и свою возросшую ответственность за жизнь вверенной ему самим генералом Иваном Бутурлиным венценосной и свободолюбивой Елизаветы, кавалергард Тимофей Лебедев, назначенный на роль её обережного, старался быть бдительным и осторожным, в особенности в дороге. Чем ближе царский обоз приближался к Москве, тем сильнее чувство тревоги охватывало стража Елизаветы Петровны, всецело доверявшей его преданному сердцу и воинской чести.

Сама же Елизавета особой тревоги не испытывала, да и переезд из Санкт-Петербурга в Белокаменную дочь Петра Великого вовсе не смущал. «Что спорить или сопротивляться, коли так решили мужчины», – рассуждала она вслух, показывая, будто по молодости лет её увлекают перемены, придуманные новым императором. Оставшись как перст одна, Елизавета, хорошо понимая своё непростое положение. А за внешней весёлостью она научилась умело скрывать свой естественный, «животный» страх, не проходящую грусть и неугасимую тоску по отцу – мужественному и сильному человеку, рядом с которым они с сестрой и матерью всегда были, как за каменной стеной.

Стараясь согреться в холодной своей постели, прикрыв глаза, она старалась вспомнить его бархатистый, родной голос, когда отец с любовью и нежностью произносил её имя в своей особенной манере: «Лизетта» … Это имя он считал самым звучным и красивым, символом верности и преданности. Ещё до её рождения у него была любимая умница лошадь – бурая красавица, которая спасла ему жизнь во время Полтавской битвы. Именно так была названа и надёжная шестнадцати пушечная шнява[21] – один из первых Балтийских кораблей, собственноручно построенный им – императором – плотником по личному проекту при поддержке известного корабельного мастера Федосея Скляева. На этой шняве он катал по Неве и в акватории залива своих любимых – жену и дочек, сам стоя у штурвала… Да и любимица, гладкошёрстный терьер – неутомимая охотница тоже была названа им Лизеттой … Повернувшись на левый бок и, подоткнув кружевной уголок пуховой подушки, Елизавета Петровна вытерла рукавом шёлковой ночной рубашки скатившуюся по щеке слезу и с грустью подумала: «Как жаль, что нельзя вернуть то счастливое время»! – она понимала, что должна быть сильной духом, и во что бы то ни было справиться со всеми навалившимися на её хрупкие девичьи плечи многочисленными переменами. Следовало быть внимательнее, осторожнее и хитрее, научиться незаметно ждать подходящего момента и не упустить своего судьбоносного часа, укреплять дружбу с надёжными и верными людьми, не потерять почву под ногами …

Елизавета явно понимала, что поддержать её и спасти могут только служивые, да «верные дети гнезда Петрова». Страх за свою жизнь и честь учили её быть хладнокровным воином, до поры, до времени исполняя роль беспечной, весёлой и искренней. Она уже знала, что в Москве ей предстоит жить вместе со всем своим Двором в Головинском имении, расположенном в Немецкой слободе рядом с Лефортовским дворцом. Мало ли кому и каких поместий, с тысячами крестьянских душ, или дворцов пожаловал когда-то её покойный батюшка-император …

Для цесаревны было важно снова оказаться в родных местах – побывать в Покровском-Рубцово, Преображенском иль царском подмосковном селе Коломенское на правом берегу реки Москвы, где родилась, наполниться невидимой силой любви и счастья, которые, по её представлениям, витали там со времени её счастливого появления на свет. Она представляла, как будет лихо бегать на коньках по речке Рыбинке, устраивать весёлые катания на санях по льду широкой и спокойной Москвы-реки, скакать верхом во всю прыть вдоль широкой Яузы, по привольным полям и пролескам. И, не подавая виду, что многое в нынешней жизни ей не по душе, играла роль весёлой и всем довольной, любящей тётушки императора.

По утрам после завтрака, пока слуги упаковывали имущество и готовились продолжать путь, Елизавета в сопровождении личного охранника и дворцовой свиты увлекала своих августейших племянников развлечься верховой прогулкой. Юный император Пётр, очарованный прекрасной рыжеволосой своей тётушкой, готов был поддерживать все её выдумки, шалости и затеи, находя их весёлыми и «особливо занятными». Чего только стоили их регулярные походные выезды на псовую охоту, когда взволнованная и увлечённая быстрой скачкой Елизавета, раскрасневшись, походила на прекрасного небесного ангела ... Пётр в такие моменты старался подъехать поближе к обожаемой Лизетте-хохотушке, манимый тонкими флюидами неповторимого аромата её разгорячённого тела, заставлявшего волнительно и учащённо биться его неискушённое сердце …

Петра радовало в ней всё! Елизавета была для него не только милой тётушкой, которая всего на шесть лет старше, но и верным другом, надёжной опорой и поддержкой. Одним словом – любящей и доброй его семьей! Радовало юного императора и то, что с ней можно было свободно изъясняться на привычном с детских лет немецком языке, не подбирая слов и избегая всякого смущения.

– Скажи мне, Лисхен , этот твой Prachtbursch[22] Лебедь постоянно за тобой следит и всегда держится рядом, тебе это не надоело? – Как-то на прогулке спросил юный император о Тимофее. – Он такой молчаливый и смотрит строго, словно гончая …

– Нет, Питер, не надоело. Мне спокойно, когда он рядом. Я уже привыкла и его совсем не замечаю ... – ответила она, уверенная, что этот ответ понравится неравнодушному к ней племяннику.

– А, давай, попробуем сбежать от него?! – довольный ответом, тихо предложил Пётр. – Как думаешь, догонит?

– А, давай попробуем! – весело и охотно поддержала Елизавета и тут же пришпорила коня … Парочка стремительно понеслась сначала вдоль дороги, затем свернула в сторону леса.

Ориентируясь в окрестных местах, где приходилось не раз бывать на батальонных учениях во время службы в Преображенском полку, Тимофей, тут же направил коня другим путём, помчавшись рысью им наперерез … В тот самый момент, когда Елизавета и Пётр миновали пролесок, Лебедь уже ждал их на взгорье, возле заснеженного оврага. Никто из царственных особ не представлял такого. Переходя с быстрого аллюра на шаг, Пётр II и Елизавета сильно удивились, глядя на Тимофея.

– Как это ты тут вперед нас оказался, а? – уверенно потрепав своего коня по холке и ласково почесав основание гибкой и мускулистой его шеи, громко спросила Елизавета, приметив, как конь её мгновенно стал успокаиваться, в отличие от вороного коня Петра, норовившего затоптать любого, кто не дай бог выскочит из сугроба. Этой хитрости, как усмирить коня, Елизавету тоже научил отец-император в далёком теперь и безоблачном детстве.

– Прилетел, не иначе! Он же Schwan[23]!.. – с явным акцентом находчиво изрёк Пётр, восхищённо глядя на статного и красивого гвардейца и, стараясь изо всех сил сдерживать своего недовольного неожиданной остановкой лоснящегося и заласканного жеребца. – От тебя не избавиться, как от хвоста … Так и есть, ты не Schwan, а самый настоящий Schwanz[24]! Теперь я так и буду называть тебя – Schwanz! … Хотя, нет, я передумал … русское слово «лебедь» звучит куда красивее, нежели «шван» … Так вот, милая тётушка, совсем я перестану скоро говорить по-немецки, потому как русские слова для меня с недавних пор стали намного приятнее. А всё от чего? А оттого, что я есть теперь император Великой России! – горделиво задрав подбородок, глядя на Елизавету и, властно уперев левую руку в бок, молвил Пётр на немецкий манер построив предложение, и, без лишней скромности, давая понять, что вскоре всё изменится, а вот в какую сторону, он пока и сам не знает …

Елизавета согласно кивнула, как умела делать только она и, мило улыбнувшись Петру, бросила мимолётный, но многозначительный взгляд на Тимофея. Она явно испытывала гордость за своего надёжного телохранителя. В этот самый момент все услышали громкие и тревожные крики камергера Ивана Долгорукова, а за ним и сестрицы Петра – Великой Княжны Натальи Алексеевны, за которыми следовали другие члены императорской свиты, встревоженные исчезновением государя и принцессы. От их криков Лиза и Пётр развеселились, как заговорщики. Однако сказанное юным императором, накрепко осело в памяти Елизаветы Петровны и её обережного.

– Ты тоже у нас Лебедь Белая – liebe Tante[25]! Вот тебе моё новое тайное имя! И всё равно, согласись, Лисхен, я тебя почти догнал!

– Ты превосходный наездник, дорогой Питер! Лучше, чем кто другой! И конь твой очень хорош! Достойный молодого красавца императора, как и легендарный Буцефал Александра Македонского! – искренне добавила Елизавета и, чуть наклонившись, и, ненароком коснувшись кружевной манжетой и рукой в перчатке колена Петра, ласково потрепала холку жеребца, зная, что её слова западут племяннику в душу и будут восприняты с явным удовольствием. Скрытое сравнение с великим полководцем Александром Македонским, по легенде укротившим своенравного коня, боявшегося своей тени, подняло и без того восторженный дух юного монарха, а непринуждённое касание чувствительного колена, пронизало его взрослеющий организм приятной негой. Пётр любил тонкую лесть, а теперь понял, что ему нравятся и ласковые прикосновения ...

Прогулка удалась на славу! Солнце, играя лучами, пригревало и слепило. Снежный покров толстым парчовым одеялом блистал яркими голубыми и розовыми, жёлтыми и фиолетовыми искрами. Вековые сосны и ели, щедро укутанные в снежные шубы, будто вальяжные московские барыни, собравшись на широкой поляне, хвастались богатыми нарядами, которым был отведён свой срок. Совсем рядом затрещала сорока, а за ней другая, чуть поодаль, сплетничая о неожиданных гостях, потревоживших их покой и нарушивших тишину спящего леса …

Император не без труда развернул, наконец, коня и, пришпорив его, помчался навстречу придворным. Елизавета и её кавалергард последовали за ним …

Сумерки наступали быстро, мела позёмка, мороз становился всё крепче. Тимофей заступил на охрану. Караульную вахту стоять он любил. В такие часы телохранитель цесаревны держал себя особенно важно и неприступно, стараясь быть особенно бдительным. Вот и теперь, ожидая смену под самое утро, он внимательно и зорко всматривался вдаль. Тяжелы последние часы постового! Переводя взгляд то на лес, то на дорогу, Тимофей старался прогнать липкую туманную дрёму. А звенящая тишина, с рассветом всё настойчивее сдавливая виски, будто сладко шептала ему на ухо: «Ах, как сладок со-о-он! Спа-а-ать, всем спа-а-ать!» …

Вдруг, сквозь утреннюю морозную дымку Лебедь разглядел тёмное пятно над заснеженной дорогой и вскоре из ложбины оврага показался всадник. Дремота в миг улетучилась, и кавалергард тут же вытянулся, как положено «во фрунт». Приблизившись к офицеру, вестовой, окоченевший от мороза, с заиндевевшими бровями, ресницами и усами, с трудом произнося слова, обратился по форме:

– Ваше благородие, господин поручик, Ея Высочеству Елизавете Петровне срочная депеша из Киля! Третий день вас догоняю, слава богу, успел! – ловко, в натяг, удерживая раззадоренного быстрым ходом коня и переводя его на шаг.

Как раз в этот момент подоспела смена караула из Лейб-регимента, и поручик Лебедев, приняв запечатанный конверт, безотлагательно направился к вагончику-спальне цесаревны, распорядившись между делом, проводить вестового в походное расположение части и предоставить ему и его коню должный отдых, комфортный ночлег и горячее питание. Требовалось время, чтобы Елизавета подготовила ответ сестрице. Подойдя к карете- вагончику, телохранитель условным, давно оговорённым ритмом постучал в дверь.

– Да, что так всполошились-то, будто свету конец? – недовольно пробормотала Великая Княжна.

Уж что-что, а её сон всегда был особенно чутким. Узнав, что доставили весточку от старшей сестры, она радостно улыбнулась и торопливо приняла конверт. Елизавета точно знала из прежних известий от сестрицы Аннушки, что в далёкой загранице у неё должен скоро родиться ребёнок – младший внук Петра Великого[26]. Пока это был их личный, тщательно оберегаемый, сугубо семейный и добрый секрет!

Как известно, секретов и тайн при императорском Дворе хватало. Вот и кавалергарду Лебедеву, бдительно охранявшему красавицу Елизавету, стало недавно известно, что князья Долгоруковы вынашивают план отправки Её Высочества в монастырь на постриг. Эту жуткую новость он пока не сообщил ей, и без того постоянно опасавшейся за собственную жизнь.

Елизавета Петровна, бегло читая письмо сестры, радовалась новостям. Анна сообщала в послании: «Государыня, дорогая моя сестрица! Доношу Вашему Высочеству, что я, слава Богу, в добром здравии сюда приехала с герцогом, и здесь очень хорошо жить, потому что люди очень ласковы ко мне; только ни один день не проходит, чтобы я не плакала по вам …»

Чтобы не огорчать младшую сестру, не привыкшая жаловаться и роптать Анна Петровна не сообщала ей, что её супруг, герцог Карл Фридрих Гольштейн-Готторпский, вернувшись на родину в Киль, сильно переменился к ней, изменял, кутил, а политикой вовсе перестал интересоваться.

Да и Елизавета Петровна, воспитанная в тех же традициях, ни словом не обмолвилась в ответном послании, что остро нуждается в средствах и боится за личную безопасность. Она многократно жаловалась императору на поведение Долгоруковых, которые то «позабудут» на нужды её Двора выделить положенное жалованье из казны, а то и вовсе обделят её слуг даже количеством … соли и других необходимых продуктов.

Пётр II, слушая жалобы сестры Натальи и негодования тётушки, каждый раз сильно хмурился, клятвенно заверяя обеих, что разберётся в этих «пустяках». И действительно, отдавал строгие распоряжения. Но дело вовсе не сдвигалось с места. Великие княжны обе признавались друг другу, что чувствуют нарочитую издёвку в поведении Долгоруковых. И договорились по приезду в Москву непременно поговорить об этом с бароном Остерманом …

Самой главной для Елизаветы стала весть, что сестрица Аннушка должна была разрешиться от бремени уже совсем скоро, по подсчётам – в ближайшие дни февраля. Стоя на коленях перед Казанской иконой Божией Матери, Елизавета Петровна молилась о здравии сестры и её будущего новорожденного младенца, законного наследника Российского Престола, призывая на помощь в предстоящих родах всех ангелов-хранителей, Николая Чудотворца и Саму Богородицу.

И в этот раз Тимофей счёл излишним информировать и без того взволнованную принцессу о возможной реальной опасности для неё самой. Однако вовсе не отходил теперь ни на шаг, твердо решив для себя, что пусть даже ценою собственной жизни, но ни за что не допустит произвола коварных Долгоруковых …


***

Вскоре угроза жизни и личной свободе со стороны представителей старинных княжеских родов, пытающихся во время правления Петра II Алексеевича взять в свои руки Российский Престол, нависла и над сестрой императора Натальей, которая, по сути, и являлась законной наследницей брата. Об опасности, как и Елизавета, быть сосланной в монастырь в случае нарушения закулисных боярских планов она пока не подозревала, но старалась быть наблюдательной и осторожной …

А тем временем тщеславный отец царского камергера и фаворита, князь Алексей Григорьевич Долгоруков, войдя в Верховный Тайный Совет, вдруг вспомнил времена царя Иоанна Васильевича Грозного, который, по преданию, «пятым браком был женат на пятнадцатилетней княжне Марье Долгорукой». В то время каноны русской православной церкви не позволяли жениться более трёх раз, пусть даже и государю. Да вот румяная юная дева, лицом бела и телесами пышна, так взбодрила воображение дряхлого старика-царя, что тот всё же заслал сватов, вопреки всем правилам.

Сыграв, тогда наперекор всем, весёлую и хлебосольную свадьбу с множеством гостей и горой дорогих подарков, нетерпеливый Иоанн IV Васильевич отправился с юной супругой в опочивальню, где юная дева, по его мнению, неожиданно смело предалась страсти. Это обстоятельство весьма удивило жестокосердного Иоанна Васильевича, который решил, что его молодая жена оказалась «порченой». За этот якобы обман он и учинил казнь «блудницы» сразу же на следующее же утро, утопив в Царском пруду Александровской слободы вместе с каретой и лошадьми, направив их на всём скаку на середину пруда, покрытого тонким ледком, тут же треснувшим под тяжестью экипажа. Сам же грозный царь – батюшка стоял и самодовольно слушал с берега истошный крик тонущей Марии и её неистовые мольбы о помощи. Когда же всё стихло, он громко сказал, что «свершился Суд Божий!».

bannerbanner