Кот, Осел и… Маша

Нечто похожее на укол совести превратилось в иглу и сильно кольнуло в бок.

– Извини, Антон.

Голованов лишь дернул лицом. А потом снова быстро вернулся за стол и поднял крышку ноутбука. И стал немного похожим на себя обычного.

– Так, Илья, а теперь давай конкретно и по порядку…

* * *

До очередной встречи оставалось еще время, поэтому, написав Илье, что домой вернется сегодня попозже, Таня поехала в супермаркет купить продуктов для дома и торт для похода в гости.

В гости она собиралась к собственным родителям. Надо было проведать маму, да и папу тоже. И главное, вчера был замечательный вечер, а сегодня чудесное утро, и это значит – ей не придется подбирать слова для родителей, когда они начнут ее расспрашивать про жизнь и Илью. Врать Таня не любила, а расстраивать своими проблемами родных не хотела. Вот сегодня и не наврет, и не расстроит.

А родители уже были дома – ждали Таню. И все было так, будто она и не переезжала от них. Родные стены, родные лица, аппетитные запахи. Мама только слегка бледная, зато глаза радостные. Таня звонко поцеловала ее в щеку.

А папа сам поцеловал Таню. Взял за плечи, внимательно рассмотрел и кивнул сам себе:

– Что ж, вынужден признать, замужняя жизнь тебе к лицу. Как Нью-Йорк?

– Неплохо, – Таня широко улыбнулась в ответ. – Но Москва лучше.

Иван дал себе строгий наказ не рассыпаться. И не впадать в сентиментальность от визита дочери. А то так, чего доброго, и до «и прослезился» дойдет. Поэтому в ответ на слова дочери хмыкнул.

– Какой патриотизм. Конечно, в Москве лучше, здесь старики родители, – он обнял Дуню, и жена легко и охотно прижалась к его плечу. Иван кивнул на коробку. – Ты купила любимый мамин торт?

– Конечно! – сверкнула Таня такими до боли знакомыми ямочками на щеках. – И даже надеюсь на кусочек.

– Сначала ужин! – включила «строгую маму» Дуня, делая шаг к плите. Иван лишь еще раз хмыкнул. Как в старые добрые. Или это новые и не очень злые?

Однако приступить к ужину они не успели, потому что на кухонный стол между тарелок прямо перед Дуней шлепнулся глянцевый журнал, а Таня спросила с придыханием:

– Классно, правда?

На обложке глянца красовался их свежеиспеченный зять. Дуня улыбнулась – вполне искренне.

– Быть лицом номера – это очень почетно. Особенно международного.

Таня просто светилась от радости и гордости. Почетно – это, конечно, хорошо, но…

Иван протянул руку и взял журнал. Уголки уже порядком подзагнулись, на глянце отпечатались следы пальцев. Таня, судя по всему, с этим журналом минимум неделю не расставалась. Ну-с, посмотрим.

Сначала он просто смотрел. Потом вытянул руку и изучал на расстоянии вытянутой руки. Потом опустил очки на кончик носа и поднес журнал совсем близко к лицу. Вздохнул и вынес свой вердикт:

– Надо ж было такое нормальное и в целом фотогеничное лицо – и так испоганить.

Улыбка погасла на Танином лице.

– Да? А мне казалось, симпатично получилось, – голос дочери звучал растерянно.

Прости, дочь. Правда – лекарство горькое, ты уже должна это уяснить. Горькое, но необходимое. Впрочем, может быть, внутри фото лучше? Иван принялся листать страницы в поисках материала. Нашел. Еще раз вздохнул. Ну все по классике – на обложке лучшее фото. Он, заложив пальцем статью, снова взглянул на обложку и покачал головой. И это – лучшая!

– Дитя мое, у фотографа, который делал эту фотосессию, руки растут из жо… – Тут Иван почувствовал педагогический пинок под столом в ногу. Снова вернулся к статье и, сдвинув очки на прежнее место, прочитал напечатанное под статьей. – Вот! Фотограф – Гюнтер Папе! Как могут нормального фотографа звать Гюнтер Папе? У него руки из этого Папе и растут!

Дуня не только пинала его под столом, но и смотрела педагогически. А Таня же прикусила губу, чтобы не расхохотаться. Дочь шутку оценила. Хотя какие уж тут шутки… Издание, судя по всему, авторитетное – и такой Гюнтер. Таня шумно выдохнула и важно произнесла, еще слегка дергая щекой:

– У них просто нехватка Иванов Тобольцевых. Пришлось взять Гюнтера.

– Садимся за ужин, – снова прозвучал голос «строгой матери». И снова им не дали начать, потому что явился Ваня.

– Я на ужин не опоздал? – раздался из прихожей хриплый бас, а потом и сам Иня показался в дверях кухни. – Привет! – замахал сестре.

Все было как всегда. Только в дверях стоял не юноша-оболтус, которому доставляло удовольствие делать все поперек и назло, а молодой человек, в глазах которого было какое-то свое понимание жизни. А сидящая рядом дочь – не ТТ, а замужняя женщина.

А впрочем, все-таки новые времена – не такие уж и злые. Просто к ним надо привыкнуть. Иван подвинул стул.

– Ты, как всегда, к столу.

– Отлично! Только руки помою.

Вернувшись из ванной, Ваня сразу же обратил внимание на журнал.

– О, умник! – Иня взял журнал, полистал – в одну сторону, потом в другую. И прочитал вслух и по слогам: – Гюнтер Папе́. – Ваня поднял голову и спросил, глядя на Ивана: – Или Па́пе?

Сын фотографа знает, на что обращать внимание.

– Мне кажется, должно быть через «о», – буркнул Иван, пряча усмешку.

– По́пе?! – Иня почесал в затылке. Все-таки временами еще балбес. – Да, не повезло с фамилией Гюнтеру. А что вы тут едите?

– Мясо, тушенное с фасолью, – Дуня поставила перед сыном тарелку.

На какое-то время за столом наступила тишина – все отдавали должное ужину. Первым нарушил молчание Иван. В конце концов, не хлебом единым, да и не мясом с фасолью – хоть и вкусными.

– Как прошли гастроли?

– Нормально, – Таня положила вилку на край тарелки. – Но под конец, если честно, я устала. Не привыкла так долго быть вдали от дома. Как твоя работа?

Кажется, дочь не очень хочет говорить о поездке в Америку. Почему бы? У них там что-то случилось? Или у гения нашего что-то пошло не так?

– Очень продуктивно. Я вот что думаю… – Иван подергал себя за ухо. Идея, которая пришла к нему во время просмотра журнала, никак не желала покидать его голову и настырно свербела в висок. – Где Илья репетирует?

– Дома. – Ивану показалось что на лицо дочери набежала легкая тень. – Или с профессором в консерватории.

Профессора Иван помнил. На диво фотогеничный мужчина.

– О! Профессор! Это такой колоритный мужик с усами, который был у вас на свадьбе и играл с нашей бабулей в четыре руки?

– Да, – Таня улыбнулась. Нет, тень ему показалась. – Он тебе понравился?

– Интересный, – уклончиво ответил Иван. А потом решился: – Так, Таня, организуй мне контрамарку на репетицию в консерваторию. Обещаю вести себя тихо и не мешать.

– Я попробую, но не ручаюсь. – Взгляд дочери был одновременно и серьезный, и слегка растерянный.

– Сделай папе приятное – постарайся.

– Слушай, а в институт тебе контрамарка не нужна? – встрял в их разговор насытившийся Иня. – Могу организовать.

Иван вздрогнул. Он до сих пор вздрагивал, когда речь шла об учебе сына. Хотя там – тьфу-тьфу-тьфу – в последнее время все нормализовалось.

– Не надо. Я предпочитаю, чтобы меня не вызывали в твой институт.

Кажется, прозвучало резко. Но Иня и ухом не повел.

– Как знаешь, там тоже колоритные мужики имеются.

Все-таки еще балбес. За чаем не преминул пожаловаться всем окружающим на несправедливость жизни. А в середине чаепития Тане позвонил Илья, и она стала спешно собираться:

– Я побежала. Мне еще мужа ужином кормить!

В этом она была так похожа на Дуню, что Иван даже нашел взглядом глаза жены и едва заметно кивнул – видишь, как все повторяется? Дуня так же едва заметно улыбнулась.

Все повторяется. Все повторяется снова. Кажется, только вчера он сам был молод и спешил домой к любимой. А теперь – дети.

Но не все.

– Все-таки умник хорошо устроился! – демонстративно вздохнул Иня, сбивая отцу весь сентиментальный настрой.

– Нас тоже неплохо кормят, – Иван похлопал сына по плечу.

Все-таки новые времена – вполне себе ничего.

* * *

Чай они допивали вдвоем и в тишине. Если точнее, в относительной тишине – за стеной негромко тренькала гитара. Дуня вслушивалась в эти тихие гитарные переборы с мечтательной улыбкой. А Иван снова и снова возвращался мыслями к журналу.

Оказывается, пыль от семейных потрясений, вызванных уходом из дома дочери и ее последующим замужеством, давно осела. И стало многое видно. Особенно – взгляду фотографа.

Ну испортили же парня, просто испортили! По фото на обложке ни за что не скажешь, что это… ну, что это тот самый Илья Королёв. ТОТ САМЫЙ. Который музыкальный гений. А с обложки журнала смотрел скованный и зажатый парень, с абсолютно закрытым наглухо лицом. Такое ощущение, что ему было глубоко противно все, начиная с личности фотографа. И только воспитание не позволило ему показать фотографу язык. Или средний палец. В том, что Илья Королёв – младший на это способен, теперь Иван отчего-то не сомневался. Как не сомневался и в том, что он может быть совсем другим.

Он обязан быть другим, когда садится за рояль. Иван так и не удосужился посмотреть толком ни одной записи его выступлений. А теперь и не хотел. Ему надо увидеть парня за роялем вживую. За роялем, около рояля. В те моменты, когда он один на один с музыкой. Иван почувствовал, как его охватывает азарт. Такой, которого он давно уже не испытывал. Это был вызов. И это была уверенность, что кадры могут получиться космического масштаба. Если только он…

Его мысли прервал легкий стук. Дуня напротив качала головой в такт доносившимся из-за стены гитарным переборам. И постукивала пальцами по столу.

– Жаль, под эту музыку нельзя танцевать, – Иван улыбнулся. Новая идея всегда очень поднимала ему настроение. И стоящих новых идей у него не было давно, одна сплошная рутина.

– Ничего, зато ее можно слушать, и вообще, мальчик вернулся к гитаре, – Дуня вздохнула. Взгляд ее был умиленный. – Ваня, это очень хорошо.

Лично Тобол обошелся бы без этих вечерних музицирований распрекрасно.

– Кому как…

Дуня снова улыбнулась. У нее явно было хорошее настроение. И Иван его разделял!

– Не ворчи, – она отпила чая. – Лучше скажи, чем тебе фотографии не понравились. Как по мне, так вполне себе… симпатичные. Во всяком случае, Илья на них… хорошо выглядит.

Она прекрасно знала, что с этими фотографиями не так. За столько лет Дуня смотрела на фотографии почти так же, как он. Нет, у нее был свой взгляд, свое мнение. Но острота – острота была такая же. От профессионального дизайнера мало что укроется в визуальной части мира. И этот вопрос – лишь приглашение к разговору.

– Он на них выглядит как банковский клерк, которому надели бабочку на шею и посадили рядом с роялем! – озвучил вслух Иван итог своих размышлений.

– О-о-о… – Дуня подперла рукой щеку и сделала круглые глаза. – Это уже интересно. То есть ты бы снял лучше?

Иван едва слышно фыркнул. Она еще спрашивает!

– Я СНИМУ лучше.

– Отлично. Я с удовольствием погляжу на эти кадры, – улыбку она спрятала за чашкой чая, но Иван все равно ее заметил.

Когда люди столько лет вместе, слова – это всего лишь слова. Главное они знают и так.

Дуня пила чай с таким видом, будто дела важнее на свете нет. Иван поднялся со своего места, подошел к жене, наклонился и поцеловал в теплую мягкую щеку. Последнее слово он решил все-таки оставить за собой.

– Вот выпнем Ваньку из дома – и ударимся во все тяжкие.

То ли соглашаясь, то ли споря, из-за стены раздался громкий гитарный аккорд.

* * *

– Сегодня в пять? – уточнили в трубке.

– Да, раньше я не успею, – Ваня посмотрел на часы. – Могу даже опоздать немного. Если что, начинайте без меня.

– Хорошо. Но ты точно будешь?

– Да точно, точно. У меня тут… небольшая проблема.

– Тогда ждем!

Ваня отключил трубку. Небольшая проблема звалась мамой, которая вздумала второй раз температурить за эту осень. Раньше открытия официального ОРВИ-сезона. А у отца удачно наметилась командировка, которую не получалось отменить, потому что все было завязано на давних переговорах и куче самых разных людей, в том числе и звезд кино.

Утром Ваня торопился в институт, учился, закрывал хвосты, потом возвращался домой, покупал по дороге продукты и лекарства, потом наступало время работы. На его резюме откликнулась одна риелторская фирма и приняла студента на сдельную оплату. Ваня уже три раза встречался с потенциальными покупателями – показывал им трешку в Бибирево, выставленную на продажу.

А ребята из группы дергали на предмет возобновления репетиций. И как им объяснить, что для музыки нужна душа? Ведь, кажется, сами музыканты, сами должны понимать. Но нет. Не понимали. Сказали, что устали от простоя, хотят вернуться к репетициям и концертам и вообще – им давно нужны новые песни. А где их взять – эти песни? Если все молчит.

Вот квартиры показываются легко.

А песни… Нет, не пишутся.

И все же группу распускать не хотелось. Поэтому, как только перевалило за середину октября и погода заметно ухудшилась, Ваня сказал, что, наверное, можно попробовать. Не успели парни порадоваться, как выяснилось, что из подвала их выселяют. Подвал уже заняла другая группа, поэтому пришлось искать новое помещение.

А мама вроде пошла на поправку. Температура спала, однако слабость сохранялась. Да еще появился нехороший кашель, грозящий бронхитом. В офис в таком состоянии она выходить не могла, поэтому работала на дому – придумывала интерьер для двухуровневой квартиры. Ваня поглядывал на варианты и думал о том, что если бы умник решил сделать ремонт, то мама смогла бы сделать из его и без того крутой квартиры нечто еще более крутое.

И вообще хорошо, что умник вернулся, отлично посидели с пивом недавно.

– Мам, ты микстуру приняла? – строгим голосом прокричал Ваня, засовывая в чехол гитару.

– Приняла, – еле послышалось в ответ.

Мама кричать не могла.

– Я на репетицию, – сказал он, выйдя из своей комнаты. – Когда вернусь, не знаю, сегодня первая репетиция и новое место. Но на сытный ужин очень надеюсь.

Мама оторвалась от ноута, который устроила на столике перед диваном, и улыбнулась:

– Будет тебе ужин.

– Не скучай! – это он уже из коридора посоветовал.

Всю дорогу в метро Ваня думал о том, что руководитель группы он так себе. Не принимал никакого участия в поиске помещения для репетиций. Ребята сами где-то откопали убитую однушку в доме под снос. Хозяева обрадовались возможности хоть сколько-то заработать денег за аренду. Ваня был в той однушке всего один раз, ребята без него перетаскивали туда барабанную установку, обивали стены войлоком. Ваня ссылался на сочинение новых песен. Стыдно было, что уж там. Но… даже сейчас, неся за плечом гитару, он чувствовал, что переступает через себя. Ради пацанов. А с песнями он что-нибудь придумает, где-то у него хранились старые тексты, которые Ваня никому не показывал. Половину из них выбросить надо. Они… о Ней. А из другой половины, глядишь, что-нибудь и удастся сделать.

Ваня вышел из метро и направился к бульвару. За бульваром теснились старые переулки, туда-то и лежал его путь. А бульвар стоял совсем осенний. И не думать о Ней снова не получилось. Потому что год назад… год назад он был влюблен. Влюблен так, как никогда. И сейчас Ване казалось, что такое бывает всего лишь раз в жизни. И больше он уже не влюбится. Не сможет. Да и не хочет. Кому нужна такая любовь?

Поправив ремень чехла на плече, Ваня шел по дороге мимо старых лип. И там, чуть дальше, у площадки с лавочками, он увидел уличную выставку. Такие в последнее время очень популярны. Стенды-гармошки с большими фотографиями. Темы самые разные, от промзоны до птиц столицы.

Ваня дошел до фотографий и остановился. Кукольный театр, ну надо же. Фотографии перемежались вариантами афиш, а вверху слоган: «Помоги выбрать афишу для нового спектакля. Проголосуй в нашей группе в ВК».

Ну-ну… Ваня собрался было продолжить свой путь, но тут прочитал название спектакля. «Ходжа Насреддин». Та-а-ак… Не тот ли это Ходжа? И не тот ли осел? Фотографии с репетиций показали, что тот. Яна стояла с ним в обнимку в группе других артистов и серьезно внимала режиссеру. Все же роль ответственная, что ни говори. И роль ответственная, и девочка хорошая. Но общаться им, видимо, не судьба. Жаль…

Ваня перевел глаза на афишу и прочитал:

«Осел – Яна Котова».

Фамилия ей подходит. Интересно, когда премьера?

* * *

За фигуру с гитарным чехлом за спиной взгляд зацепился сразу. Яна остановилась. До начала репетиции еще десять минут, но она любила приходить заранее. А теперь замерла возле стен своего нового театра.

Вслед за гитарой Яна стала изучать и то, что к ней прилагалось. Джинсы, кожаная куртка, темные, взлохмаченные осенним ветром волосы…

То-то фигура показалась ей знакомой!

Ноги понесли сами. Яна остановилась за спиной, чтобы еще раз убедиться. Чехол был из грубой черной ткани, на молнии. Может быть, так выглядят все чехлы – Яна до сих пор не видела близко гитарные чехлы. А вот хозяина этой гитары Яна уже видела. Только вот не знала, что он играет на гитаре. Что пишет стихи – знала. Хотя лучше бы не знала.

Яна тряхнула головой и неожиданно для себя негромко запела:

– Кто это, кто это, кто, этот парень с гитарой?

Ее пение произвело эффект – Иван обернулся так резко, что едва не задел ее футляром. Сначала он смотрел на нее, словно не узнавая. А потом широко улыбнулся. Янино сердце сделало кульбит.

– Привет.

– Привет, – Яна скосила глаза на гитарный гриф. На него было смотреть гораздо безопаснее, чем в Ванины темные глаза. – Что ты здесь делаешь? Не ожидала тебя тут увидеть.

Вопрос был на самом деле не праздный. Неужели он… искал ее?!

– У нас группа. Мы играем рок. Пытаемся во всяком случае, в прошлом году выступали в клубах. Нас даже пару раз по радио гоняли.

Не искал. Но нашел же! Яна переваривала услышанное. Своя группа. Песни на радио. И все это так спокойно, как о чем-то обыкновенном. Как много ты не рассказал о себе, Ваня. Или это я не дала тебе такого шанса?

– А вы зрителей на репетиции пускаете? – выпалила Яна, не успев даже осознать – что она говорит. И почувствовала, как на щеки наползает предатель-румянец.

– Ну… – Ваня взъерошил волосы на затылке. Это его излюбленное движение. Оказывается, она и это помнит! – На репетиции нет, только на концерты, но если хочешь… можно это дело устроить.

Яна поняла, что в ней просыпается спортивный азарт. Всех не пускают, а ее пустят!

– Я бы очень хотела! Мы с Афанасием ни разу не были на репетиции рок-группы.

Оказывается, у нее вполне получаются взгляд и интонации кота из «Шрека». Или это в Афанасии дело? Но Яна поняла, что дело – в шляпе! Или в шапке. Вязаной. И Ванины слова это подтвердили.

– Тогда пошли. Только мне придется нашим объяснить твое присутствие. Ты на чем-нибудь играть умеешь?

На смену спортивному азарту пришел испуг. А не слишком быстро… все происходит? Но главное было даже не в этом. Яна вздохнула.

– Я немножко умею на фортепиано. Но прямо сейчас у меня тоже репетиция. А можно мне в другой раз? У вас еще будут репетиции?

– Да, будут, – без запинки согласился Ваня. – И это… на фортепияно у меня уже есть один кандидат. А петь ты умеешь?

А кому я только что пела про парня с гитарой?!

– Конечно!

– Отлично! Скажу нашим, что у нас намечается песня-дуэт.

Вот тут уже к румянцу присоединился распахнутый от удивления рот. А перед глазами мгновенно возникла картина – они вдвоем на сцене, Ваня с гитарой и… О-о-о… Это слишком соблазнительно. И слишком невозможно.

– Ваня, я умею петь только за котов, – едва слышно пролепетала Яна, пытаясь отделаться от нарисованной воображением картины. – И ослов.

«Ослов – особенно успешно», – добавила Яна про себя.

– За осла я и сам спою, – уверил Иван. – Короче, как будем состыковываться?

Ну вот. Вопрос снова встал, и в этот раз прямо. И если ты хочешь попасть на репетицию… если, будем говорить прямо, ты хочешь продолжения… а ты хочешь?.. смешной вопрос, сколько раз ты вспоминала встречу в поезде? А сегодня, когда поняла, что парень с гитарой – Ваня, что ты почувствовала? То-то же.

– Ну… эмн… – Яна не смогла сдержать вздоха. – Записывай мой номер.

Ей показалось или на Ванином лице промелькнуло выражение радости? Но он уже лез за своим телефоном в карман джинсов. А после, записав ее номер, нажал на дозвон. Янин телефон инфантильно замяукал. А краснеть дальше уже некуда.

– Это ты Афанасия поставила на рингтон? – Ваня расхохотался.

И Яна ответно улыбнулась. Это Ваня. Он понимает все. А если не все, то очень многое.

– Да.

– Отличный голос. Мой друг сказал бы – явный вокальный талант, – Ваня убрал телефон в карман. – Мне пора. Я позвоню.

– Удачной репетиции.

– И тебе.

Она еще какое-то время стояла и смотрела вслед фигуре с гитарой за плечами. А потом ее телефон снова замяукал.

– Яныч, ты где? Дядь Юра уже дым из ушей пускает!

– Бегу!

И даже выволочка от режиссера спектакля и ее педагога в одном лице за опоздание не испортила Яне ее прекрасного настроения.

В коридоре мчащаяся Яна попалась на глаза директору театра, у которого на лице всегда отражалась тысяча скорбей человеческих. Тяжело, наверное, быть директором кукольного театра. Это же он, получается, Карабас-Барабас. Яна прыснула и, устыдившись, шмыгнула мимо скорбящего Карабаса-Барабаса.

– Ко-о-о-т! – заорал Яне ее партнер по спектаклю, играющий Ходжу, которого вся труппа дружно считала братом Яны – он был такой же длинный, тощий, белобрысый и с закрывающей глаза длинной челкой. – Котище, где тебя черти носят?!

Котом, котиком, котищем и котярой Яну звали за фамилию, а она не обижалась. Яна прижала к груди осла и бегом помчалась на сцену.

Репетиция началась.

– Осел! Где наш осел?! Где этот душераздирающий крик осла?!

Яна вздрогнула на окрик режиссера. Где-где. В мечтах. О предстоящей репетиции – но уже не театральной, а музыкальной. О гитаре. О пронзительных черных глазах.

Яна вздохнула – и исторгла из себя такой душераздирающий вопль, что режиссер сначала вздрогнул – а потом рассмеялся. И Яна рассмеялась.

Жизнь прекрасна.

* * *

Все-таки не все так плохо в этой жизни, если твой телефон обзавелся новым контактом. И этот контакт выразил желание продолжить общение.

На репетицию Ваня таки опоздал, но это не имело никакого значения.

Все были на местах, все были готовы начать работу.

Ваня почувствовал, как руки вдруг начинает покалывать. Это от нетерпения – давно забытое чувство. Он быстро сбросил куртку, расчехлил гитару и перебрал струны. Как домой вернулся. Надо же…

Ваня поднял голову и увидел, что ребята замерли, смотрели на него и ждали команды.

– Ну что, готовы? – и это был риторический вопрос. – Тогда начинаем с «Ложки соли», надо пройтись по старым песням.

И музыканты включились. Зазвучали ударные, вступили клавишные, подали голос басы – драйв!

Хорошо-то как!

Ваня ударял по струнам и пел:

– Ложка соли – это боль.Ложка соли – это пот.Собери соль в ладонь.Пропусти поворотК пустоте…

А потом были «Я сделал все, что мог» и «Мы дышим кожей». Все играли воодушевленно, и пусть наделали много ошибок – а кто бы их не сделал после такого перерыва? – чувство свободы, радости и полета не покидало. Время пробежало незаметно, расходиться не хотелось.

Но все же, когда часы показали десять вечера, стало понятно, что пора по домам.

И тут всех прорвало на разговоры. Главных вопроса было два: будут ли концерты и будут ли новые песни.

– О концертах пока говорить рано, – ответил Ваня. – Сначала избавимся от косяков, а тогда уже и про выступления договоримся. Но в принципе, думаю, с этим проблем не будет и наши прошлые клубы нас возьмут. А про новые песни… – он не знал ничего насчет новых песен, ведь это не план с цифрами, песни рождаются сами, сами приходят строки и мелодия, но тут Ваня вспомнил сегодняшнюю встречу с Яной и свои слова про дуэт. – Есть у меня идея, но о ней пока говорить рано.

Глава 4

Скажи, ты будешь меня любить, если я перестану быть пианистом?

Илья Королёв (Юня)

Майя возвращалась из клиники. Последний месяц такие осмотры стали еженедельными. Необходимо было не пропустить момент, когда настанет подходящее время для операции, когда ребенок будет уже готов. Поэтому каждый понедельник Майя приезжала в клинику, ложилась на кушетку, а врач щупала ее живот как арбуз на предмет зрелости, слушала сердцебиение, мерила Майе давление. И сообщала, что все в порядке, за исключением небольшой отечности, которую никак не удавалось победить, и что еще недельку надо походить. Сегодня все произошло по обычному сценарию, о чем Майя и доложила мужу, пока они ехали обратно домой.

В клинику он всегда возил ее сам, не доверяя этот процесс водителю. О том, чтобы Майе самой сесть за руль, не могло быть и речи. А кстати. О вождении.