Кот, Осел и… Маша

Щетки развозили по стеклу слякотную ноябрьскую влагу. Ветер трепал ветки деревьев с жалкими остатками листьев. Прохожие шли торопливо, подняв воротники пальто и курток. А здесь, в машине, в ноги дуло теплым воздухом.

Ноябрь. Он такой разный.

– Как по такой ужасной погоде Танечка ездит на своем байке? – произнесла Май, оттягивая ремень безопасности. Он мешал. Ей в последнее время все мешало.

– А она до сих пор ездит? – Илья слегка повернул к ней голову, не отрывая взгляда от дороги.

– Может, уже и нет, – Майя пожала плечами. – По улице от метро до подъезда тоже не очень комфортно.

Да и вообще, это форменное безобразие, что наша невестка ездит на метро. В такую погоду и вообще.

Эта же мысль, похоже, посетила и мужа. Машина остановилась на светофоре, Илья смотрел прямо перед собой, барабаня по рулю и хмуря брови. У него неплохое чувство ритма, а брови до сих пор черны.

На светофоре загорелся зеленый, и, прежде чем тронуть с места автомобиль, Илья произнес:

– Ей нужна машина.

– Бинго!

Майя не стала сдерживать улыбку – особенно когда чуть приподнялся угол мужских губ.

– Надо намекнуть нашему сыну о том, что скоро у него намечается большая покупка. – Машина степенно катила в потоке столичного транспорта.

– По части намеков Юне ты у нас главный эксперт, – безмятежно ответила Майя. Этот вопрос точно должны между собой решить ее мужчины.

Черный «мерседес» припарковался. Майя повернула голову. Прямо напротив нее тускло блестела окнами их неизменная кофейня. Тогда был октябрь. А до него был май. Сколько всего эта кофейня видела – времен года, событий, разговоров?

Дверь машины открылась. Майя смотрела на протянутую ей ладонь. Ну что ж, мой дорогой, пойдем, гульнем напоследок. С кофе и пирожными. Как знать, в каком месяце мы окажемся тут в следующий раз?

* * *

– Ванечка, сколько лет, сколько зим! – роскошная девчонка поцеловала его в щеку. Медовые волосы в локонах до пояса, ноги обтянуты узкими джинсами и высокими сапогами на тонких каблуках, духи какие-то необыкновенные. Ваня стоял и усердно вспоминал ее имя. Девочка с их потока, у нее какой-то парень богатый, и они оба любители потусить. Даже приглашали в прошлом году Ваню с группой выступить на частной вечеринке.

А вот имя он вспомнить никак не мог, так что пошел по проверенной дорожке.

– Привет, солнышко.

– Я что-то давно тебя не видела.

– Да некогда, – он почесал за ухом. – Работаю.

– Оу, – в глазах с накладными ресницами читалось удивление. – А как же музыка? Неужели бросил?

– Да нет, просто времени на нее стало меньше.

– Жаль, Сенчик как раз собирался устроить знатный пати, я ему про тебя говорила.

Сенчик – это тот самый упакованный парень, его Ваня помнил. А имя красотки так и не приходило на ум. Зато ее наманикюренные пальчики уже гладили Ваню по щеке. Заигрывает, что ли?

С ума сошла. В холле института, на глазах у всех. Не, так-то Ване было по фигу, это же ей со своим Сенчиком потом разбираться.

– Слушай, мне правда пора. Скоро пара. Сенчику привет.

И вообще, не до тебя, красотуля. Тут бы время для репетиции найти и пригласить на нее классную девчонку. Пока та снова не потерялась.

* * *

В темной поверхности отражался светильник – отражался идеально круглой белой точкой. Илья смотрел на эту точку, задумчиво крутя чашку с капучино.

Он приехал в это кафе, в котором несколько дней назад они встречались с отцом. А сейчас Илья приехал сюда один. Это было какое-то особенное место для его родителей. И сейчас Илья пришел в это место, чтобы набраться решимости.

Илья Королёв не признавал слабости. Он не любил просить помощи. Такой у него характер. Так его воспитали. А теперь ему придется признаваться в слабости и просить о помощи. И здесь, в этом месте, его настигло смирение. Значит, так надо.

Перед уходом он заказал с собой коробку пирожных. Тех самых, на которые ему указал отец. Оставалось только верить, что и остальные папины подсказки тоже сработают.

Мама ждала его – о приезде Илья предупредил заранее.

Осторожно обнимая маму, Илья не мог отделаться от угрызений совести. Мама всегда была для него словно королевой – красивой, умной, сильной. А сейчас Илья видел, как ей трудно. Как бы ни был он далек от нюансов работы женской репродуктивной системы, Илья не мог не понимать, что беременность в сорок шесть – испытание. Его мама с таким испытанием справлялась. Но давалось ей это трудно. И видеть подобные изменения в облике матери оказалось невероятно больно. А тут еще он со своими проблемами…

– Вы с отцом как сговорились! – мама взяла в руки коробочку с пирожными. – А впрочем! Когда, если не сейчас. Идем пить чай!

В любой непонятной ситуации надо заваривать чай. В ситуации, в которой оказался Илья, можно чай ведрами пить.

Мама разлила чай, пирожные уже перекочевали на тарелку. И надо начинать. Но Илья не мог сказать ничего. Прихлебывал горячий ароматный чай, смотрел на мамины руки на столе и молчал.

– Давай я облегчу твою задачу, – вдруг произнесла мама. Руки двинулись, взяли пирожное – и вернули его на место. – Я знаю.

– Что ты знаешь? – Илья наконец поднял взгляд от поверхности стола.

– Что у тебя переиграны руки.

Илья вздрогнул. Эти слова он боялся произносить. Даже мысленно боялся. Хотя с какого-то момента знал, что за напасть с ним приключилась.

– Откуда ты знаешь? – удалось спросить ему почти спокойно.

– Виктор Рудольфович сказал.

Сколько людей оказались в курсе его проблемы… Пока сам Илья, как страус, прятался от очевидного.

– Что еще сказал Виктор Рудольфович? – Илье казалось, что голос его звучит сухо. Хотя никакой досады на то, что все это развернулось таким вот образом, он не испытывал. Просто… Просто что-то с голосом.

– Еще Виктор Рудольфович сказал, что в молодости столкнулся с точно такой же проблемой.

– Да?!

Мама кивнула. А ведь его педагог никогда… ни разу… ни словом не обмолвился. Илья, не понимая толком, что делает, взял с тарелки пирожное и принялся его жевать. Профессор Самойленко не только замечательный педагог, но и очень одаренный пианист. И если он… значит, это можно как-то… а сама мама…

– Папа сказал, что ты тоже в… определенный период испытывала трудности с игрой. Это правда?

– Твой отец – страшный болтун, – слабо улыбнулась мама. – Но это правда.

– Что произошло? – быстро спросил Илья.

– Я… я неудачно упала. Сломала запястье, – мама принялась неосознанно растирать запястье. Наверное, то самое, сломанное когда-то. – Кость срослась, и вроде бы можно было начинать играть. Но у меня появился страх… – мама смотрела перед собой. Но видела то, давнее, прошлое. – Абсолютно иррациональный страх. Я перестала видеть… ноты. Музыка словно стала вся черно-белой. Или… нет. Серой.

Илья снова вздрогнул. Цветной слух он унаследовал от матери. И теперь… теперь он понимал, что и для него тоже мир теперь стал серым. В сером мире жить тошно. И страшно.

Он протянул руку и коснулся пальцами маминого запястья, осторожно погладил. Она ответно сжала его руку.

– Как ты с этим справилась?

– С помощью твоего отца.

Это же самый очевидный ответ. Конечно. Кто еще на такое способен? Только человек, для которого не существует слова «невозможно». В крайнем случае – «невозможно сейчас».

– Но и он бы не смог ничего сделать, если бы я… если бы я не доверилась ему, – тихо произнесла мама. – Без доверия ничего не бывает, Илюша. Когда ты понимаешь, что ты не один, что рядом есть те, кто готовы и могут помочь, – мир перестает быть серым.

А потом они пили чай и ели пирожные. Молча. Что было совершенно удивительно – мама молчаливостью не отличалась. Но сейчас они вдвоем и молча выпили чайник чая и умяли целую тарелку пирожных.

А потом Илья принялся рассматривать свои руки. Теперь, когда названо вслух это страшное слово – «переиграны» и отпала необходимость делать вид, что все в порядке, он пытался понять, что же с его руками не так. Ведь внешне они были такими же, как всегда. Илье говорили многие, но верил он только профессору Самойленко, – что у Ильи идеальные пианистические руки, созданные специально для игры на фортепиано, – длина пальцев, строение ладони, биомеханика запястья. Илья всегда это принимал как должное. А теперь в этом механизме что-то сломалось. И как понять – что?

– Ты должен показаться врачу.

После паузы Илья кивнул. Да, только врач знает, что могло нарушиться там, под кожей, внутри.

– И ты должен сказать Тане.

В этот раз пауза вышла длиннее. Но Илья все же кивнул.

– Ну вот и отлично! – слегка нарочито жизнерадостно отозвалась мама. – Может, еще чаю?

– Знаешь что, мама… Покорми меня.

* * *

– Чай? Кофе? Аркадий Евгеньевич сейчас занят, придется подождать.

Она была обворожительна – то ли секретарь, то ли личный помощник, то ли любовница очередного столичного чиновника по вопросам архитектуры и градостроительства. Который попросил приехать на встречу – решить какие-то важные вопросы. Какие именно вопросы, Илья Юльевич точно не знал, но предполагал. И готовился к взятке, потому что новый жилой комплекс находился в стадии проектирования.

– Спасибо, ничего не надо.

– У нас есть эклеры, Илья Юльевич, – она не сдавалась и придала улыбке бо́льшую обворожительность.

Прошлась по кабинету, чтобы поставить папку на полку и продемонстрировать длинные стройные ноги.

– Ну, если эклеры…

– Ванильные и шоколадные.

– Аркадий Евгеньевич возражать не будет?

– А мы ему не скажем.

Похоже, с ним заигрывают. Видимо, Аркадий Евгеньевич красотку чем-то разочаровал, а возраст и седина Ильи девушку не смущали.

Впрочем, чай она заварила неплохо, а к пирожным Илья Юльевич не притронулся. Аппетита не было.

Ждал приема ровно десять минут, сама же встреча продлилась всего пятнадцать. Как раз утрясали вопросы, на каких условиях можно решить проблемы, внезапно возникшие с комплексом. Все-таки взятка. Ничто не меняется в этом мире. Ответственности перед законом люди не боятся вообще.

– Все прошло хорошо, Илья Юльевич? – поинтересовалась то ли секретарь, то ли помощник, когда он вышел.

И так захлопала ресницами – призывно, что оставалось только подавить вздох. Не меняются даже прелестные охотницы. На смену одним приходят другие.

– Да, до свидания.

А в лифте зазвонил телефон. Сын.

– Я слушаю, – ответил Илья Юльевич.

– Я поговорил с мамой.

Кратко и по существу.

– Подожди минутку…

Илья Юльевич дождался, пока двери лифта раскрылись и можно найти безлюдный уголок в фойе. Он не любил разговаривать о личном на людях.

– И как? – задал вопрос, оказавшись у стены с доской объявлений.

– Мама сказала, что мне нужен врач. Думаю, она имела в виду не психиатра. По крайней мере, я на это надеюсь, – голос Юни звучал серьезно, но с намеком на иронию, и это было отлично.

– Судя по тому, что чувство юмора никуда не делось, вы поговорили неплохо. И раз мама сказала про врача – займемся врачом.

– Я был бы вам очень признателен. Если вы порекомендуете хорошего специалиста. Ну и вообще. За все. Признателен.

А вот это уже никуда не годилось. Такие слова можно сказать учителю, товарищу, человеку, который выручил, но… родителям? Илья Юльевич все же вздохнул. Дал Бог сына. Признателен он. Они же родные, кровь от крови. Они – семья. Он задумчиво потер переносицу.

– Ну, раз ты признателен, значит, не откажешь мне в одной просьбе?

– Тебе ли просить, отче. Слушаю.

О! И голос стал обычный. Правильно, настраиваемся на нужную тональность, сынок.

– Купи Тане машину. Все же уже ноябрь.

Такого поворота разговора сын явно не ожидал и взял паузу. На «подумать».

– Какую ты первую машину купил маме? – ответный ход.

Отлично.

– Серебристый «мерседес».

– Думаю вот – сплагиатить твою идею? Или все же привнести что-то свое?

– Никаких плагиатов, – разговор приносил удовольствие обоим. Как всегда. – Это должна быть машина для Тани. Подумай какая.

– Желтая.

– Тебе видней. И… как мама?

Тихий ответ:

– Береги ее.

Партия-дуэль закончена.

– Обязательно, – пообещал отец сыну.

О том, что Май надо беречь, Илья не забывал никогда. Ей тяжело, он это видел. Она держится и не дает себе слабины – он это знал. Он тоже вел себя спокойно и невозмутимо, а внутри – внутри все было напряжено, как сжатая пружина.

Что с давлением? Где болит? Ноги? Спина? Девочка сегодня шевелилась? Почему руки холодные? Что показал анализ крови? И без меня на улицу не выходить!

Она была дома, домашняя и родная. Сидела на диване в теплом и уютном бархатном трикотаже и что-то читала в планшете. Одна рука держала планшет, другая покоилась на уже огромном, как арбуз, животе. И трикотаж-то зеленый! Только полосок не хватает.

Май… такая серьезная в очках!

Он постоял в дверях, полюбовался картиной, а потом сел рядом:

– Как дела?

Она подняла голову:

– Приходил Юня. Мы поговорили.

– Хорошо поговорили? – он уже знал ответ на этот вопрос, но хотелось услышать мнение Майи.

– Продуктивно, – Май вздохнула. – Я завтра позвоню Вадиму Александровичу.

Это еще зачем? Зачем она будет звонить его кардиологу? Там все в порядке, и вообще, думать надо о… детях. Юне и дочке, а не о… он сам разберется со своим кардиологом.

И все же вопрос задал:

– Зачем?

– Попрошу порекомендовать хорошего… невролога. Наверное, Юне нужен невролог, как ты думаешь?

И Май посмотрела ему в глаза. Он взгляд выдержал. Ответ оказался неожиданным.

– Я не знаю… – начал медленно отвечать Илья, а потом включился мозг и способность мыслить логически. – Знаешь, я думаю, что такие вопросы лучше задать пианистам, например, Виктору Рудольфовичу или… даже… может… – он вернул внимательный взгляд своей жене, – Таниной бабушке? Даже если требуется именно невролог, это должен быть невролог, работающий с музыкантами. Есть же, допустим, фониатры – специалисты узкой направленности. Здесь тоже требуется специалист узкой направленности, и лучше о нем узнать у пианистов. – Он замолчал, а потом все же добавил: – Мне так кажется.

Май сморщила нос и засопела. И в своих очках стала совсем забавной. Хотелось их снять и поцеловать ее в нос. Но Илья терпеливо сидел и ждал, что она скажет.

– Ты прав. Я поговорю с Виктором Рудольфовичем. И позвоню Дуне относительно Идеи Ивановны. Или лучше это сделать через Таню? Юня пообещал сказать все Тане. Как ты думаешь?

– Я думаю, через Таню, – он все же снял с нее очки, хотелось увидеть глаза, не защищенные линзами. – Мне кажется, Юне не очень понравится, если в его проблему будут посвящены все. Давай дадим им день-другой на разговор. Завтра ты поговоришь с Виктором Рудольфовичем, а потом, если потребуется, с Таней.

И вот теперь, когда все сказано, он ее обнял, притянул к себе и поцеловал в волосы, которые еще сохранили легкий запах шампуня. Май, которую надо беречь.

– Как хорошо, когда рядом есть кто-то умный, – она вздохнула и удобно пристроилась на плече.

* * *

Яна жила ожиданием звонка. Несколько раз она порывалась сама – нет, не позвонить. Написать. Прислать фото с репетиции. Или лучше фото Афанасия. Но в последний момент одергивала и читала себе лекцию о девичьей гордости.

Ваня позвонил во время перерыва в репетиции. Ребята с режиссером ушли курить, а Яна сидела на краю пустой сцены и внимательно изучала кукольного осла – не отломалось ли чего.

Телефон, переведенный в беззвучный режим, завибрировал в кармане джинсов, Яна вытащила его – и тихонько ахнула.

Ваня.

– Привет! – она изо всех сил старалась, чтобы голос звучал ровно.

– Привет! – раздался из трубки знакомый хрипловатый голос. И сердце тут же екнуло. – Как у тебя сегодня со свободным вечером?

Сегодня? Прямо уже сегодня?! Как хорошо, что сегодня репетиция – дневная!

– После шести могу.

– Отлично. Встречаемся у ваших плакатов. Ну, где в прошлый раз. Ты с Афанасием?

Дался ему этот Афанасий!

– Могу осла взять.

– Не, у нас свои будут. В общем, не опаздывай.

Яна прикрыла рот, чтобы смешок не был услышан. Свои ослы. Надо же, какая самокритичность.

– Договорились!

Едва Яна закончила разговор, как вернулся режиссер с ребятами. Яна после разговора с Ваней испытывала такой душевный подъем, что наставник ее похвалил. Дважды! Один раз ее, другой – осла. А Тимофей, игравший Ходжу Насреддина, оттопырил большой палец вверх.

– Молодчина, Кот!

Ваня пришел первый. Яна подходила к стенду с рекламой спектакля и любовалась. Он снова был с гитарой. Ну конечно, с гитарой, как может быть иначе, если репетиция. Его силуэт с гитарой в чехле за спиной завораживал Яну, она даже специально замедлила шаг, чтобы посмотреть подольше.

Подошла неслышно. Наверное, неслышно, раз Ваня не обернулся. Стоял, рассматривал плакаты, слегка наклонив голову. На улице холодно, а он без шапки. Хотя у него волосы такие густые – сами как шапка. И очень темные. Яне, с ее светлой кожей и натуральными светлыми волосами, Ванина шевелюра казалась черной, как уголь. Она стояла, смотрела на его темные волосы, на гитарный гриф – и никак не могла решиться окликнуть. Ей казалось, что Ваня сразу поймет, что она тут стояла и смотрела на него.

В конце концов она отступила назад на пару шагов, вытащила из рюкзака Афанасия – и тряпичной кошачьей лапой постучала по плечу в кожаной куртке.

Ваня обернулся лишь наполовину – так, что Яна теперь видела его профиль. И похлопал по лапе на своем плече.

– Афанасий, вы пунктуальны.

У Яны на это не нашлось иного ответа, кроме:

– Мяу!

– Яна с вами или, как все женщины, решила немного задержаться?

Ах боже мой, какой знаток женщин! Не думая толком, что делает, Яна ткнула Ваню в бок.

– Хватит болтать, пошли на репетицию!

Он наконец обернулся.

– О! И ты тут! Привет-привет.

Какие же глаза у него темные. Большие. Красивые. А он кивнул:

– Пойдем?

И они пошли. Яне ее обычная болтливость вдруг отказала, и она шла и судорожно перебирала темы для разговора. Но больше всего хотелось – глупо, да! – спросить про ту женщину. Из стихов. Спросить и все испортить, ага.

– Тебе не кажется, что коту пора переходить на теплую одежду? Не май месяц.

– У кота теплая шкура, и потом – он закаленный, – ответ вышел какой-то сухой, даже надменный.

– А-а-а… – протянул Ваня. – Афанасий, ты сухопутный морж.

Кажется, они только про Афанасия и могут говорить…

Слава богу, дорога к месту, где должна была проходить репетиция, заняла немного времени. А то Яна была уже готова сбежать! В том числе и от этого неловкого молчания.

Но когда они пришли, Яна про все забыла. Там оказалось все по-настоящему. Барабанная установка! Синтезатор! Еще одна гитара! И трое парней, которые ошарашенно смотрели на Яну. А Яна смотрела на них. Тоже немного ошарашенно, а еще – с любопытством.

– Всем привет! – громко произнес Ваня. – У нас гостья. В перспективе – солист для дуэта.

Теперь трио уставилось на Ивана.

– Что вы на меня так смотрите? Вы просили новые песни и новую струю? Вот. Будет дуэтная песня.

А они все смотрели. Причем не столько с изумлением, сколько с… осуждением. Яна вдруг поняла, что до нее девушек тут не бывало. Что это чисто мужское место. А тут – она. Практически женщина на корабле. Как говорится: «Вахтенный, кто у нас в юбке?»

А никто. Яна – в джинсах. И еще у нее есть кот. Она подняла лапу Афанасия и помахала ею.

– Привет.

Никто Яне не ответил. Лишь один из ребят неуверенно кивнул.

– А да, забыл представить – Яна и Афанасий. Кто есть кто, думаю, разберетесь, – Иван аккуратно снял со спины футляр, потянул с плеч куртку и кивнул Яне: – Располагайся.

Ну, она и расположилась. На стульчике у стены.

Поначалу на Яну косились – пока вставали по своим местам, брали инструменты. Но как только зазвучали первые аккорды, о ней забыли. И Яна была этому только рада. Потому что она тоже обо всем забыла.

Музыка была слишком громкой. Слишком ритмичной. А когда Ваня запел, Яна вздрогнула. Его голос был тоже слишком. Слишком… необычным.

А все вместе – прекрасным. Не слишком, в самый раз.

Ребята останавливались, Ваня что-то им говорил – но Яна не всегда могла расслышать и понять его слова. А потом они снова продолжали.

Репетиция – сколько она длилась: час, полтора, два? – пролетела совершенно незаметно. За это время Яна совершенно влюбилась в эту музыку с ее удивительной экспрессией, в этот голос, в этого парня с гитарой. Впрочем, в него она еще раньше… того.

Ребята убирали инструменты, переговаривались, обсуждали дату следующей репетиции. Яна сидела тихо, огорошенная и слегка… пришибленная. После спектаклей она всегда чувствовала необыкновенный подъем. Сейчас Яна не могла бы описать свое состояние никакими словами. Ей открылся какой-то совершенно новый незнакомый мир. Частью которого ей, кажется, предложили стать.

– А этот… дуэт… ты серьезно? – раздался вопрос клавишника. Он прозвучал гораздо громче, чем все остальные слова. Специально, чтобы услышала Яна. Она навострила уши.

– Ну да, – невозмутимо ответил Иван. – Мне кажется, может получиться бомба.

Вся группа дружно посмотрела на Яну. Яна помахала группе лапой Афанасия.

– И когда будем пробовать? – не унимался клавишник.

– Скоро, – туманно ответил Ваня. – Дуэт – это дело такое… непростое.

Яна стояла и смотрела, как Ваня спускается со сцены к ней. Так небожители спускались к простым смертным. Или они все же не небожители, а ослы?

* * *

Они шли по темной аллее после репетиции. Воздух был уже морозный, скоро зима. Ваня передернул плечами. Все же хорошо, что он решился ей позвонить. И прошло все вроде неплохо. Ребята, конечно, потом все ему выскажут, но это издержки. Зато с Яной встретились. Теперь вот только непонятно, что делать. Просто проводить или пригласить куда-нибудь?

Ваня отчетливо понимал, что с Яной, как с другими девчонками, нельзя и обкатанный джентльменский набор «концерт-клуб-секс» не сработает. Да и самому Ване, честно говоря, это уже было неинтересно. Он не позвонил ей сразу, потому что не хотел быть навязчивым. А репетиция – отличный повод. Да и с репетициями сейчас целый график надо придумывать, у него же подработка риелтором. Надо сказать, что трудоустройство Вани произвело на родителей огромное впечатление. Мама смотрела на отца с позиции победителя: «А я говорила, что мальчик умный». Отец так же безмолвно отвечал: «Ну когда-то же он должен был взяться за ум».

Ваню же интересовала сейчас только сдача хвостов, вечерняя подработка, организация хотя бы одного концерта, родила ли Майя Михайловна и как она там вообще (Танька сказала, что еще не родила) и Яна, с которой постоянно случался облом. Еле телефон выпросил.

Вот как сейчас лучше поступить: просто проводить или все же пригласить куда-нибудь? Хоть у Афанасия спрашивай.

Но Яна вдруг решил все сама, задав вопрос:

– Скромная поклонница может угостить маэстро чашечкой кофе?

– Ого! Поклонница? – Ваня повернул голову и внимательно на нее посмотрел.

Яна прижала руку к груди и серьезно закивала. Так подчеркнуто серьезно, что не улыбнуться в ответ было невозможно.

– Ну если все так на самом деле, то пошли. Но ты приглашаешь, а я угощаю.

– Ах, боже мой, какие сложности, – вздохнула Яна. – Пошли.

И они завернули в ближайшее кафе на чай и пироги. Афанасия, что характерно, оставили в рюкзаке. Ну и правильно, иногда даже он может стать третьим лишним.

Пироги были теплые, одни с мясом, другие с вишней. А чай горячий. После холодной улицы кафе показалось уютным, хотя ничего особенного в нем не было. Просто контраст между ноябрьской погодой и теплым светлым помещением.

– Мне очень понравилось, как вы играли! – почти восторженно сказала Яна, с аппетитом уминая пирог. – Это было круто. Но насчет дуэта… надеюсь, что ты пошутил.

– Нет, не пошутил. Я сказал правду. Придется петь, – Ваня неторопливо пил чай и смотрел на девушку.

Все-таки она была не такая, как все. Интересная, забавная и… настоящая. Ну, в том плане, что с ней можно поговорить. Не выделываться, производя впечатление, а быть собой.

– У меня нет голоса. Такого как у тебя.

– Ничего страшного. Песня тоже еще не написана, – Ваня взял с тарелки пирог.

Песня не просто не написана, там даже идей нет, про что она будет. И когда будет. Ваня не писал несколько месяцев. Он вообще не был уверен, что сможет снова что-то написать.

– Придумаем что-нибудь, – сказал, откусив кусок пирога, он оказался с мясом. – Но без весомой причины я пригласить тебя не мог, понимаешь?

Яна покосилась на свой рюкзак.

– Афанасий – весомая причина? Да он легкий как пушинка!

Ваня улыбнулся:

– Весомая причина – это дуэтная песня. А Афанасий – это группа поддержки.