Кот, Осел и… Маша

Майя на несколько секунд растерялась. Она всегда разделяла дом и работу, личное и служебное. Ни один из ее коллег не был у Майи дома. Но ведь Виктор Рудольфович – это не столько коллега, сколько… И дело касается Юни. И Илья обещал сегодня приехать с работы пораньше. Муж точно так же заинтересован в том, что может рассказать Самойленко, как и сама Майя. Она решилась.

– Приезжайте. Сейчас скину вам адрес.

* * *

– Здравствуй, папа.

– Привет. Отчет изучил?

– Внимательнейшим образом.

– И что скажешь?

– Там есть что обсудить.

– Отлично. Когда?

– Я могу подъехать сегодня.

– Хорошо. Подъезжай к кофейне, – отец продиктовал адрес. Илья прикинул маршрут.

– Буду там через час.

– Договорились.

Илья отложил телефон. Недолгий разговор. Краткие фразы по существу. Это был разговор не столько отца и сына, сколько двух деловых людей. Илья оперся локтями о стол, а лбом уперся в костяшки переплетенных пальцев. Ну а что. Как-то же содержать семью надо, если исполнительская карьера рушится. А так – войдет в состав правления, примет у отца дела. У него уже возраст – с одной стороны. А с другой – у него скоро родится второй ребенок. Отцу в любом случае дополнительное свободное время, которое он сможет посвящать семье, лишним не будет. Папа, наверное, окажется доволен таким поворотом. Может быть, он даже об этом где-то в глубине души мечтает. Чтобы сын продолжил дело отца. Правда, конечно, не такой ценой. Не такой.

Илья раскрыл ладони и уткнулся в них лицом. Господи, о какой гадкой чуши он думает.

Папа, прости.

Илья встал, по привычке округлил, а потом выпрямил спину, сделал несколько движений плечами. Такая ненужная в ближайшем будущем привычка. Хотя… Ему в любом случае придется много времени проводить если не за инструментом, так за столом с ноутбуком и бумагами. Авось и старые привычки пригодятся.

Отца пришлось ждать около пятнадцати минут. Такая непунктуальность была совершенно несвойственна господину Королёву-старшему. Илья потратил время ожидания на изучение – нет, не меню, там все было стандартно – интерьера. Странное это было место. В самом центре Москвы, на Цветном. И когда сидишь в этом кафе, обернувшись спиной к окну, совершенно непонятно, какое там, за окном, время.

И какой вообще век. Эта кофейня существовала словно вне времени. Кожаные диванчики, столы темного дерева, тишина – уютная, полная неспешных шагов и негромких слов. Надо будет обязательно привести сюда Таню. Занятый своими мыслями, Илья пропустил приход отца.

– Долго ждешь? – Королёв-старший уже устраивался напротив. – В последний момент задержали.

Иной причины опоздания, наверное, быть не могло.

– Не очень. Симпатичное место, – Илья подвинул отцу меню. – Ты часто здесь бываешь?

– Не очень часто, но много лет.

Это место много для тебя значит, папа. Вряд ли это место для деловых переговоров. И вряд ли ты так много лет приходишь сюда один. Отец будто догадался об умозаключениях сына и добавил:

– Могу посоветовать капучино и латте. Я не любитель такого, но твоей маме очень нравится.

Значит, это их с мамой место.

– Что она обычно берет?

– Латте и пирожное.

Выбор вполне в духе мамы.

– Тогда и я возьму латте. Но без пирожного.

– А мне – американо, – последнее было адресовано уже бесшумно подошедшему официанту. И отец и сын Королёвы снова остались вдвоем.

Отец протянул руку к отчету, лежащему на столе между ними, пролистал его, выгибая бровь на многочисленные пометки Ильи на полях и прямо в тексте.

– Я возьму это с собой? Почитать перед сном.

– Главное, не читай это маме вслух.

– Думаешь? Знаешь, у мамы сейчас порой случается бессонница. Мне кажется, что как снотворное отчет неплох.

У мамы бессонница? Это нормально в ее положении или есть повод для беспокойства? Сверхчувствительные королёвские радары говорили, что нет. Поэтому Илья рассмеялся.

– Если только как снотворное.

Им принесли заказ. Латте оказался и в самом деле хорошим.

– Скажи, как ты считаешь, твоя мама хорошая скрипачка?

Илья отставил чашку на блюдце. К манере отца говорить о важном исподволь, чтобы и сообщить информацию, и заставить думать, Илья давно привык. И даже считал ее эффективной. Но сейчас все же удивился. Прозвучал вопрос, которого Илья никак не ожидал. Он настраивался на деловой разговор. Ну, может, еще и на обсуждение семейных вопросов. Но никак не на разговор о музыке.

Снова музыка.

Илья взял паузу для ответа.

– Великолепная. А ты как считаешь?

– Я необъективен. Для меня она – лучшая, – на лице отца появилась не улыбка, но намек на нее. – Я хочу услышать мнение профессионального музыканта. И узнать, что в ее исполнении тебе нравится больше всего и почему.

Как любопытно, папа. За столько лет ты вдруг решил впервые поинтересоваться, что думает о мамином исполнительском мастерстве профессиональный музыкант? Неужели никто из профессионалов нашего дела никогда не говорил тебе о маме и ее мастерстве? Не может быть. Ты устраиваешь экзамен мне? Ты что-то хочешь сказать? Илья совершенно не мог понять, куда ведет этот разговор. А ведь он уже научился читать скрытые месседжи от отца. Илья помешал латте, допрашивая собственную память.

– Даже у профессионального музыканта есть свои субъективные пристрастия. Она профессионал высочайшей пробы. Но я до сих пор помню, как она на своем юбилейном концерте играла Бартока.

Отец кивнул и сделал глоток кофе. Ох, папа, видела бы тебя сейчас мама. Тебя и твой запрещенный американо.

– Знаешь, так было не всегда. Однажды твоя мама перестала играть. Совсем. И несколько месяцев просто не подходила к скрипке.

Продолжение разговора о мамином профессиональном уровне вызвало настоящий шок. Илья посмотрел в глаза отцу. Ответный взгляд был невозмутим.

– Почему? Ты знаешь?

– На тот момент я не знал, потому что она молчала. Твоя мама решила, что, возможно, я не пойму. Она закрылась и переживала все внутри, а я был рядом и ни черта не понимал, в чем дело. Видел только, что ей плохо, а помочь не мог.

Прошлое снова врывалось в его жизнь. Но сейчас Илье казалось, что говорят они не о прошлом. А о настоящем. О самом настоящем и насущном. Жизненно необходимом.

– И как это все разрешилось? – вопрос вырвался быстро и сам собой.

– Однажды она все же решилась и рассказала мне все. Так я узнал, что у твоей мамы цветной слух и что-то в этой сложной системе сбилось, она перестала улавливать важное, без чего не могла играть.

Отец замолчал. Теперь он смотрел не на сына, а куда-то вниз. Наверное, в чашку. Но видел он там явно не остатки кофе. И так же, глядя в чашку, продолжил:

– Но когда мы поговорили, что-то изменилось. Потому что ей стало легче – она рассказала, мне стало легче – я хотя бы начал понимать, в чем дело… – Отец снова замолчал, словно выбирая слова, а потом твердо окончил: – Когда знаешь причину, есть возможность найти решение. – Отец поднял взгляд. – Мы его нашли.

Взгляд отца был по-прежнему невозмутим. И обдавал теплом.

Самые главные слова произносят молча.

Но молчать сейчас Илья не мог. Если есть шанс снять с души груз здесь и сейчас…

– И что это было за решение?

– Это долго рассказывать, скажу лишь, было нелегко. И решение к каждой проблеме индивидуально. Самое главное, она сумела мне довериться. Она перестала быть один на один со своей бедой. Она вернулась к музыке и стала первой скрипкой Большого. Как кофе?

Все главные слова сказаны.

– У мамы прекрасный вкус. Мне понравился.

– Так я забираю отчет?

Обратный переход от музыки к делам был такой резкий, что Илья ответил не сразу.

– Да, конечно.

– Здесь очень вкусные пирожные. Рекомендую тебе взять парочку для Тани.

Вот мы и дошли до бытовых вопросов, папа. Что ж, пирожные – значит, пирожные.

– Ну тогда посоветуй какие. Я ей передам, что это пирожные от тебя.

К Илье повернули меню с указующим отцовским перстом.

* * *

Коробка с пирожными, цвета на грани светло-голубого и нежно-фисташкового, перевязанная тонкой лентой, лежала на пассажирском сиденье. Илья вдруг вспомнил, как когда-то на этом сиденье катался мотоциклетный шлем и букет цветов. Тогда Илья был одинок. И сходил с ума от надежды, что ситуация может измениться – из-за девушки, которой принадлежал этот шлем и которой предназначались эти цветы. На первом этапе надежда оказалась жестоко растоптанной. Зато музыкальная карьера тогда рвалась из-под пальцев – вперед и вверх.

Сейчас та девушка – его жена. Его любимая женщина. Зато профессиональное будущее весьма и весьма туманно. Может, это – цена? Судьба одной рукой отбирает, другой дает. Одной рукой дает, другой отнимает. Адекватна ли цена? По средствам ли заплатить?

Сзади засигналили. На светофоре давно горел зеленый. Машина тронулась с места.

Он бы не хотел изменить ничего.

Отец ему сказал сегодня прямым королёвским текстом: «Поговори с мамой». Прямым, прямее не придумаешь. За столько лет брака со скрипачкой отец так и не научился толком разбираться в музыке. Зато он умел решать проблемы. Илья Королёв – старший – человек действия, человек-поступок. И сегодня он это в очередной раз продемонстрировал.

Илья ехал домой и думал. Значит, мама прошла этим же путем. Значит, мы идем с тобой одной дорогой, мама? Справилась ты – значит, справлюсь и я? Как же хотелось в это верить…

Или, может быть, сначала поговорить с Таней? Нет. К Тане надо приходить уже с вариантом решения проблемы, а его у Ильи нет. Зато у него есть семья. Мать, отец, жена. И еще не рожденная сестра. И еще Ваня. Вот ради них он обязан сделать все возможное, чтобы выбраться.

Значит, мама, я должен прийти к тебе со своей бедой. Как когда-то в детстве.

Жди меня, мама. Я приду.

* * *

Илья Юльевич домой вернулся с пирожными. Не мог же он прийти с пустыми руками после посещения кофейни. Хотя мысли его были заняты совсем не десертами.

Юня… Юня смотрел на него внимательно и слушал тоже внимательно. Илья понимал, насколько хрупко сейчас все внутри сына, хотя тот, как настоящий человек с выдержкой, изо всех сил пытался этого не показывать.

Сильный мальчик. Гордость и боль за сына. Одновременно. Но они справятся. Почему-то Илья был в этом уверен. Если тогда справился с Май, то и сейчас обязательно.

Он ехал домой, прокручивал в памяти только что закончившуюся беседу и решал: рассказывать о встрече жене или нет. Май лишние волнения сейчас ни к чему.

К правильному решению он так и не пришел, а потом и вовсе забыл о своей дилемме. Потому что дома были гости. Профессор Самойленко собственной персоной, в бабочке и с усами, оставивший в прихожей начищенные до блеска туфли сорок пятого размера.

Это был сюрприз. Гости в их доме появлялись нечасто, и практически никогда – спонтанно. Илья услышал голоса и зашел в гостиную. Его глазам предстала чинная картина. Май в светлых брюках и просторном джемпере играла роль хозяйки, профессор что-то рассказывал густым сочным басом, на столике стояли чашки, блюдца, фарфоровый чайник, ваза с конфетами и печеньями. Кажется, купленные пирожные очень кстати.

– Добрый вечер, – поздоровался Илья. – Кажется, я угадал.

Увидев Илью, профессор подскочил с дивана и протянул руку для пожатия:

– Как хорошо, что вы пришли, Илья Юльевич!

Май осталась сидеть, но тоже протянула руку. То ли к нему, то ли к пирожным.

Илья поставил коробку на стол и пожал ее пальцы.

Печенья с вазы потеснили, выложив туда пирожные.

– Могу присоединиться к чаепитию или у вас свои музыкальные секреты? – поинтересовался Илья.

– Ты нам крайне необходим! Сейчас налью тебе чаю.

– Сиди, я все сделаю сам, – ответил он с легкой улыбкой.

Илья наполнил свою чашку и сел рядом, увидел с каким напряжением и ожиданием жена смотрит на гостя. А гость вдруг пытливо посмотрел на него – Илью, потом вздохнул и сказал:

– Не буду ходить вокруг да около. У Ильи переиграны руки.

Май рядом ахнула:

– Не может быть!

– Я совершенно уверен, – твердо сказал Самойленко. – Дело в том, что я сам такое пережил и из-за этого потерял год перед поступлением в консерваторию.

Илья вернул чашку с чаем на столик. Чаепитие отменяется. Май рядом сидела с совершенно стеклянным взглядом, зажав рот рукой и начав тихонько раскачиваться. Илья взял ее за свободную руку и аккуратно сжал пальцы. Подал знак, как всегда.

Все под контролем, не переживай.

– Что значит – переиграны руки? – спросил он у Виктора Рудольфовича.

– Если совсем упрощенно – то это нервное перенапряжение, которое не позволяет пианисту адекватно владеть своими руками для игры на инструменте. Механизм этого явления до конца так и не изучен. Иногда проблема носит чисто физиологический характер, и тогда это можно решить с медицинской помощью – массаж, физиопроцедуры, медикаменты. А иногда основная причина сидит здесь, – профессор постучал пальцем по виску.

– Ясно, – ответил Илья. И ему действительно было ясно, особенно после сегодняшней встречи с сыном. – Возможно, что у Ильи в настоящий момент период физиологического характера переходит в психологический.

Потому что такое положение дел не может не ударить по психике. И сейчас главное – не упустить, успеть. Они постараются.

– А что помогло вам? Ведь что-то помогло же? – тихо спросила Май рядом.

Профессор хмыкнул в свои великолепные усы.

– Боюсь, единого рецепта тут нет. Я, после того как понял, что не поступлю в консерваторию, сел на поезд и уехал в Сибирь строить электростанцию. Думал, угроблю руки совсем. Но ребята в стройотряде, узнав, что я пианист, не пускали меня к тяжелой работе. Вернулся в Москву весной – и оказалось, я снова могу играть. Но вряд ли, – он посмотрел на Илью, – этот рецепт подходит вашему сыну. Лучше все-таки показаться для начала хорошему неврологу.

Илья кивнул, соглашаясь.

– Он покажется.

А Май потянулась за пирожным. Правильно, девочка, стресс необходимо снимать.

Самое главное сказано, теперь уже можно осознавать случившееся, спрашивать про массажистов, упражнения, рассуждать о том, что нужен грамотный план действий. В общем, говорить все эти успокаивающие и правильные вещи под прекрасно заваренный чай. А закончился визит профессора приглашением на его грядущий юбилей. Что тоже было очень приятно.

Провожать гостя Илья вышел один, потому что Май тяжело было подниматься, так что Виктор Рудольфович поцеловал ей руку в гостиной. Май в ответ слабо улыбнулась.

В прихожей мужчины обменялись крепкими рукопожатиями.

Когда Илья вернулся в гостиную, то застал неутешительную картину. Май плакала. Слезы текли ручьями, и унять их было невозможно. Потому что это было горе.

Трагедия в жизни ребенка всегда переживается родителями как собственная. А по сути, она и есть собственная.

Май понимала сейчас Юню как никто.

Илья сел рядом, обнял Майю и пообещал, гладя ее по голове:

– Ну все, все… Мы все решим. Юня будет играть. Как только он признается себе в проблеме и придет к тебе, мы сразу же начнем действовать. У нас все получится.

– Ты не понимаешь… – Май хлюпала у него на плече. – Хотя нет, ты понимаешь…

Она продолжала тихонько плакать, а он продолжал ее утешать:

– Я тебе обещаю, мы справимся, надо только чуть-чуть подождать.

Надо только, чтобы Юня пришел и открылся.

Ты уж не затягивай с этим, сын. Мы не должны опоздать.

И тут Май дали сигнал прекращать лить слезы. Дочь, которая вела себя до этого смирно, вдруг развоевалась и начала бить пяткой в живот. Эту пятку отчетливо увидели и Май, и Илья. Они смотрели на выпуклый живот под тонким трикотажем и пытались понять, что им тут транслируют. Кажется, дочь решила, что про нее в свете сегодняшних новостей просто забыли.

– Мне кажется, она будет ревнивой, – задумчиво проговорил Илья.

Май вздохнула и потянулась к очередному пирожному, а Илья положил свою руку на округлый живот. Ребенок, почувствовав прикосновение, успокоился.

– И будет такая же сладкоежка, как ты.

* * *

Эфир на радио проходил весело и легко. А всему причиной – вчерашний вечер. Вчера Илья вернулся домой почти прежний. Он принес красивую коробку с пирожными, перевязанную лентой, торжественно вручил ее Тане, обнял крепко-крепко и сказал:

– Тебе подарок от поклонника.

– И как же имя поклонника? – игриво поинтересовалась Таня, надеясь услышать в ответ «я».

Но ошиблась.

– Илья Королёв, – ответил муж и добавил после паузы: – Если точнее – Илья Юльевич Королёв.

Вот так сюрприз! И щекам мгновенно стало жарко. Общение со свекром было пусть добрым и искренним, но близким его назвать все же трудно. В очередной раз пришло осознание, что Таню в семью приняли.

Когда Илья разжал руки, Таня села с нарядной коробкой на стул и сказала:

– Спасибо.

– Отец тебе очень благоволит, – Илья подошел сзади, обнял ее за плечи и уткнулся подбородком в макушку. – Мы встречались по делам в кофейне, и отец сказал, что здесь очень вкусные пирожные и я должен привезти их тебе, – а потом прижался к макушке щекой. – Если тебе понравится, мы туда обязательно сходим.

Перспектива кофейни Таню тоже вдохновила, как и голос мужа. В нем впервые за долгое время не было едва уловимой, но отчетливо чувствовавшейся напряженности. И Таня ощутила себя абсолютно счастливой. Значит, что-то незримо поменялось, значит, есть надежда, значит – все будет хорошо.

– Тогда нам надо их обязательно продегустировать, – сказала она.

И была дегустация под ароматный свежезаваренный чай, и вердикт – посетить кофейню, и неторопливое занятие любовью после дегустации. В любви в тот вечер не было ни надрыва, ни скрытой боли, только наслаждение. Одно сплошное наслаждение. Этого оказалось достаточно, чтобы вернуться в состояние трехмесячной давности – состояние веры в собственные силы, надежды на будущее и чувства огромной-огромной любви.

Так что эфир на следующий день полностью отражал настроение Тани. Она шутила со слушателями, подтрунивала над Женечкой и сделала комплимент новым модным ботинкам Клары Коралловой.

А после эфира, послав Женечке воздушный поцелуй, Таня легко сбежала с лестницы и направилась на стоянку, где ждал ее любимый байк. На улице было холодно и ветрено, время для мотоциклов подходило к концу. Еще немного, и поставит Таня своего железного коня на зимовку. Впрочем, это не повод для грусти. Она снова вспомнила вчерашний вечер, а потом другой – в гостях и, приняв решение, набрала номер свекрови.

– Танюша, здравствуй, – ответила ей в трубку Майя Михайловна.

Голос был бодрый, но легкое пыхтение чувствовалось отлично. Все же свекровь – героическая женщина. Интересно, как Тане дастся беременность? Впрочем, об этом мы пока не думаем, мы думаем о другом.

– Добрый день, Майя Михайловна. Удобно говорить?

– Вполне, – глубокий вдох, выдох, и голос уже звучит спокойно. – Как у вас дела? Как настроение?

– У нас… мне кажется, лучше. – Таня повернулась в поисках подходящего предмета, подошла к дереву и на всякий случай постучала по шероховатому стволу. – Майя Михайловна, когда мы были у вас в гостях, я видела журнал. Не могли бы вы его дать почитать? – и торопливо добавила: – Я верну!

Свекровь рассмеялась:

– Забирай. Я его все равно уже весь от корки до корки изучила. Да и скоро… не до него будет.

– Когда можно к вам подъехать?

– Можно вот прямо сейчас. Я гуляю, но через полчаса буду дома.

Как удачно!

– Тогда я выезжаю.

Дорога не заняла много времени. Мотоцикл удобен тем, что он маневренное транспортное средство, поэтому часто избегает традиционных столичных пробок. Шлем и лобовое стекло защищают от ветра, но все же то, что на дворе не май месяц, Таня чувствовала. Последние деньки сезона…

Майя Михайловна стояла у подъезда в ожидании гостьи. Под ее внимательным и, как показалось Тане, неодобрительным взглядом мотоцикл был припаркован, а шлем снят с головы, обнажив высокий хвост темных волос.

– Здравствуйте, Майя Михайловна.

Свекровь, между прочим, была без шапки. Куда смотрит Илья Юльевич? Ветер же. Зато куртка, брюки и ботинки были красивые, удобные и теплые. Хоть на обложку журнала для беременных фотографируй.

– Здравствуй, Танюша, – свекровь поцеловала ее в щеку и озабоченно спросила: – Тебе не холодно на мотоцикле в этом?

– Пока нет, но скоро будет. В холода я не езжу, ставлю мотоцикл на зимовку.

Майя Михайловна покосилась на байк, потом взяла Танину руку, пожала ее и сказала:

– Пойдем.

Передача журнала сопровождалась чаепитием, к которому были поданы конфеты и печенья. Вернее, Таня сама их подала на стол, потому что передвигаться свекрови на таком позднем сроке действительно было тяжело. Таня еще подумала, как она без присмотра гулять пошла. Надо сказать об этом Илье. Мало ли что…

Пока Таня занималась сервировкой, свекровь удалилась в комнаты, а потом вернулась с тем самым журналом, правда, уже слегка потрепанным. Было видно, что листали его не один раз.

Таня взяла журнал, провела ладонью по обложке – какой же он здесь красивый! – и поблагодарила:

– Спасибо!

– Как твоя серия интервью, продолжается? – спросила Майя Михайловна, когда они приступили к чаепитию.

– Да… – Таня развернула конфету. – Был перерыв, потому что я уезжала. Сейчас надо возобновлять… Ой! – развернутая конфета осталась в руках, а Таня уставилась на свекровь. – А вы не хотите стать героем такого интервью? Музыкант, преподаватель, мама… гения?

Майя Михайловна сначала посмотрела на Таню оторопело, она не ожидала подобного предложения, а потом рассмеялась:

– Боюсь, мне будет не до этого. И потом, в нашей семье не приветствуется публичность без крайней необходимости. Но ты можешь взять интервью у Виктора Рудольфовича, он прекрасный собеседник, талантливый педагог и очень интересный человек.

И правда! Виктор Рудольфович…

– Это идея! – Таня вспомнила о конфете и положила ее в рот. – Спасибо за нее.

Конфета была шоколадная, с цельным орехом внутри. Объедение.

У свекрови Таня пробыла недолго. Она чувствовала, что, хотя Майе Михайловне общение доставляет удовольствие, она устала. Поэтому, выпив чашку чаю и еще раз поблагодарив за журнал, Таня ушла.

* * *

Разговор с Головановым откладывать больше нельзя. Именно поэтому Илья сейчас ехал в офис к импресарио. Ехал в самом мрачном расположении духа. Но кому какое дело до его расположения духа, если на кону важные вещи? Такие, например, как предстоящие выступления. Точнее, их отмена. Пауза, взятая Ильей после гастролей, подходила к концу. Надо возвращаться к привычному графику: выступления, гастроли, записи.

Только возвращаться в этот график некому. Пока. Или вообще.

– Ты это серьезно?

– Абсолютно.

– Но ведь… – Антон встал и начал мерить своими длинными ногами кабинет. Илья как-то отрешенно отметил про себя, что впервые видит Антона Голованова таким… неуверенным. Потрясенным. Кажется, это первые настоящие эмоции, которые он видит у Антона. – Но ведь это невозможно, Илья!

– У нас же предусмотрены страховки в случае отмены концертов. И возврата купленных билетов.

– Но для этого нужна веская причина!

– У меня ветрянка.

Антон плюхнулся в кресло и уставился на Илью:

– Ты даже не назовешь мне причину? Настоящую причину?

Илья медленно покачал головой:

– Она есть. Это все, что я могу сказать.

Голованов шумно вздохнул и взлохматил волосы надо лбом. Всегда с иголочки одетый, всегда с улыбкой, с цепким взглядом, теперь вот такой – растрепанный и лохматый, он совершенно не походил на себя. Илья испытал нечто похожее на укол совести. Ну как будто он это специально все устроил…

– А какие перспективы? – спросил Антон. Рука его так и замерла в волосах.

– Не знаю. Я пока не могу дать тебе никаких гарантий, Антон, – Илья смотрел своему импресарио прямо в глаза. – Если для тебя это неприемлемо – мы можем расторгнуть контракт. Я подпишу все документы.

Антон вдруг уткнулся лицом в ладони – совершенно чужим для себя жестом. А потом так же резко отнял руки от лица.

– То есть ты мне сейчас устраиваешь тест? – голос Антона звучал непривычно резко. – Проверяешь – брошу ли я тебя в момент, когда с тобой случилась беда?

От этих слов Илья похолодел. Он вдруг понял, что человек, сидящий напротив, – не просто талантливый менеджер. А еще и очень проницательный человек, который неплохо разбирается в людях. Или просто уже слишком хорошо его, Илью, изучил. И слово-то какое правильное подобрал. Не проблема, а именно – беда.

Илья лишь неопределенно качнул головой. Он не мог найти слова для ответа. А Антон снова встал с места, быстро прошел к окну и оттуда, стоя спиной, произнес:

– Мы, деловые люди, не мыслим такими категориями, Илья. Ты это должен понимать, – Антон обернулся. И глаза его смотрели предельно серьезно. – Разумеется, я тебя не брошу. Сделаю все, как ты скажешь. Решу вопросы с концертами и гастролями – отмена или перенос. Придумаю какую-нибудь подходящую версию для страховой, сделаю подтверждающие документы, что у тебя… ветрянка. Или коклюш. Или свинка. Буду насмерть за тебя стоять на внешнем круге массмедиа. И я это все сделаю, конечно, по той причине, что помню, кто твой отец. Но все же… – Антон резким движением засунул руки чуть ли не по локоть в карманы брюк. И окончил с нажимом: – И все же прошу в простой человеческой порядочности мне не отказывать.