Кот, Осел и… Маша

Играть будет Рахманинова. Любимого Танечкой Рахманинова. Композитора, которого считает своим одновременно и русский, и американский народ. Программа давно выучена, обкатана, вылизана до блеска. Рахманинов Илье идет – по мнению Тани. И по мнению мамы, кстати, тоже. Наравне с Шопеном и Бетховеном он входит в тройку любимых композиторов его жены и матери, которые считают, что их музыка Илье очень подходит. А вот музыка Кейджа – нет, в этом жена и мать тоже единодушны. А Королёв-старший, который не обзавелся собственным мнением по поводу Кейджа, – потому что не слышал, – дипломатично примкнул к жене и невестке.

Илья зябко передернул плечами. Музыка за спиной сделалась громче. В чем же дело? Откуда эта… эта тревога? Вот, это правильное слово. Илья вдруг понял, как называется то, что он ощущал. Это предчувствие. Предчувствие чего-то плохого.

Он резко поднялся на ноги, пнул носком туфли горку сухих листьев и зашагал по дорожке. Тоже мне, Нострадамус! С чего случиться плохому? Зал знакомый, программа откатана. Здоровье? Здоровье подведет? Илья замедлил шаг, а потом и вовсе остановился, прислушиваясь к себе, к своему организму.

Он чувствовал себя абсолютно здоровым. Ничего не болело, даже джетлаг не добрался. Наверное, в Тане было дело – рядом с ней никакая бессонница не страшна. Илья, начавший было движение, остановился. А если это предчувствие… тревога… да какая разница, как это назвать?! – касается Тани? И с ней случится что-то плохое?

Да нет, глупости. Что плохое с ней может произойти? Хотя она жаловалась, что горло першило с утра… Илья прибавил шагу, направляясь к выходу из парка. В спину ему неслись звуки громкого рэпа.

* * *

Таня чувствовала, что что-то не так. Хотя казалось, что все так. Только вот Илья был… другой.

Он тревожился. И эта тревога передавалась Тане. Прогулка перед выступлением – ничего особенного. Надо сосредоточиться, надо собраться. Илья не раз уже так делал, но…

Что-то происходит. Когда Илья ушел, Таня не смогла находиться в номере в одиночестве. Надо чем-то занять время, надо чем-то занять мысли. Вернее, надо от мыслей избавиться. И лучший помощник в этом деле – шопинг. Благо отель находится в центре города, вышел на улицу – и сразу окунулся в разнообразие магазинов. Таня тратила деньги. Не на себя, на других. Купила маме красивую косметичку и пару перчаток из тонкой кожи, папе – футболку с принтом нью-йоркских небоскребов, очень стильную, Ине – кепку. Почему у брата нет кепок? Ему пойдет! Женечке – ароматические свечи, которые он использует для медитаций. Илье… Илье Таня купила тонкий кашемировый шарф. Хотя шарфов у него было достаточно, но этот такой красивый! Таня не удержалась. Единственная загвоздка вышла с родителями мужа. Таня боялась промахнуться. Они, конечно, люди воспитанные и ничем себя не выдадут, если подарок придется не ко двору, улыбнутся, поблагодарят, но для них сувенир все же лучше покупать в компании Ильи.

Таня понимала, что у нее стресс, что шопинг – всего лишь попытка сбросить напряжение. И попытка удалась.

Когда Илья вернулся в номер, Таня сидела в кресле в окружении многочисленных пакетов и думала, поместится ли все это в чемодан?

Илья окинул взглядом все это богатство и спросил:

– Давай сходим пообедаем куда-нибудь?

– Давай! – Таня тут же вскочила с кресла.

Про то, как это все упаковать, она подумает потом. Тревога возвращалась. Надо снова чем-нибудь заняться. Например, обедом. Чудесное предложение.

Через несколько минут они снова шли по той же улице, где часом раньше Таня делала свои покупки. Только теперь искали подходящий ресторан и рядом был Илья. Молчаливый и чем-то пугающий Илья.

Что у тебя случилось? Расскажи мне. Я же чувствую, тебя что-то тревожит…

Но он молчал. И она молчала тоже.

Перед входом в небольшое уютное заведение Таня неожиданно расчихалась и сразу же почувствовала руку Ильи на своей пояснице. Захотелось тут же прижаться к его плечу, спрятаться. Но у дверей уже стоял сотрудник с профессиональной улыбкой, и, вместо того чтобы прижаться, Таня улыбнулась сотруднику и шагнула в зал.

Ресторан был небольшой и уютный, столики располагались друг от друга на приличном расстоянии, создавая ощущение уединенности. Они сели у окна. За стеклами осенний Нью-Йорк, столько раз виденный в кино. А вот теперь без пленки.

Илья заказал мясо, Таня рыбу.

Она не знала, как начать разговор. И это тоже было новое. А за окном подул ветер, и с деревьев посыпались листья.

– Смотри, какой листопад, – сказала Таня.

Илья бросил короткий взгляд в окно и кивнул. А спросил совсем о другом:

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, готовлюсь к концерту, – собственный бодрый голос показался Тане фальшивым.

Илья усмехнулся:

– Цветы мне подаришь?

– У меня были другие идеи, но если ты хочешь цветы…

– Нет-нет, я не буду сдерживать твою фантазию, – он все-таки рассмеялся, и у Тани немного отлегло.

Она улыбнулась в ответ. Наверное, это просто осень. Осенью всегда немного странное настроение.

Заказанные блюда принесли достаточно быстро, и оба с аппетитом приступили к дегустации. Напряжение исчезло, разговор потек сам собой.

Да, это просто осень. И очень важный концерт. Только и всего.

– Мама сегодня написала, что Ваня вернулся, – поделилась Таня новостью.

– С бородой и попугаем?

– Про это ничего не знаю, но с двумя ногами точно.

– Это хорошо!

– Если честно, уже хочется домой, – Таня отставила в сторону пустую тарелку. – Вот сегодня выступим… Ты уже решил, что будешь играть на бис?

Юня пожал плечами:

– Я сын скрипачки. «Кампанелла».

Таня улыбнулась. К тому времени, когда принесли чай, душевное равновесие было полностью восстановлено. Листопад за окном завораживал, муж напротив улыбался, и все стало как прежде.

А после возвращения в номер это ощущение снова пропало. Илья показался Тане рассеянным. Вместо привычной собранности. Раза два он замирал, словно что-то забывал и пытался вспомнить, потом отмирал и продолжал движение по комнате. Таня пугалась.

Уже одетая и полностью готовая, она подошла к Илье, коснулась губами его щеки и тихо спросила:

– Все хорошо?

Он кивнул и обнял ее. Вот так бы постоять подольше, послушать друг друга, не разъединяться, но… время.

В машине до концертного зала они молчали. Илья настраивался, все больше погружаясь в себя. Таня не мешала, не сбивала, просто сидела рядом.

А потом они привычно попрощались. Он пошел за кулисы к оркестру, она – в зрительный зал.

* * *

Полные неподдельной, уже не таимой тревоги глаза жены – это то, что способно привести в чувство. Не пугай любимую женщину, Илья Королёв, чему тебя отец учил? Ну, конечно, этому прямо так не учил. Но решать свои проблемы самостоятельно и не втягивать в них свою женщину – это азы жизненного кредо мужчин Королёвых. Знать бы еще только, что это за проблемы такие…

Ладно, будет день – будет и пища. Или проблемы. Или что-нибудь еще. Что-то – да будет. А сегодня – концерт. Привычное состояние отрешенности от мира, погружение в свой собственный мир, где есть только он и музыка, – это состояние никак не приходило. Вместо этого в голову лезло какое-то суетливое, сиюминутное, бытовое. Внимание постоянно ускользало на какие-то посторонние предметы, и его усилием воли приходилось стягивать обратно. К концерту. К Рахманинову. К Карнеги-холлу.

Только приехав в концертный зал, Илья смог наконец сконцентрировать внимание. И даже, похоже, убедил в этом Таню. Хотя бы немного.

Рахманинов вдруг стал чужим. Незнакомцем. Тем, кто говорит на чужом для Ильи языке. Тем, кто не понимает, что говорит ему Илья. Но самым страшным было не это. А какая-то совершенно дикая, необъяснимая усталость. Опустошенность. Вымотанность. Это чувство было знакомо Илье, это неизбежная плата, входной билет в его искусство.

Но чтобы так сильно – впервые. Когда темные точки перед глазами. Ноги едва держат, и каждый поклон – с приступом головокружения. И рук просто не поднять. Да, вот руки…

За кулисами он жадно пил воду, дышал, как выброшенная на берег рыба. И осознавал тот факт, что выйти на бис просто не сможет. Нечем играть. Внутри пустота. И рук не поднять, их как будто нет. В одном из упражнений для спины, что регулярно делал Илья, при разведении рук и раскрытии грудного отдела рекомендовалось представлять, что руки огромные, длинные, простираются до горизонта. Илье почему-то легко это представлялось. А сейчас представлять ничего не надо было. Рук не было. Вместо них была пустота – пугающая и почему-то горячая.

«Ты уже решил, что будешь играть на бис?»

Танин вопрос казался теперь пророческим. Да, кто-то очень хреновый Нострадамус. «Кампанеллу» сын скрипачки сейчас точно не сыграет. Да ничего не сыграет.

Мимо него, дежурно улыбаясь, прошел конферансье, направляясь на сцену. Программа бисов – а Илья с ужасом осознал, что их запланировано два, – была согласована заранее. Он протянул руку, которой нет, останавливая сотрудника Карнеги-холла.

Не сыграет Илья сейчас «Кампанеллу». Не сыграет. Ничего не сыграет. Как же стыдно.

Разве что…

– Второго биса не будет. И я заменяю «Кампанеллу» на другое произведение.

Конферансье кивнул. Спустя несколько секунд Илья услышал его голос, объявляющий:

– Ференц Лист. «Грезы любви».

В четыре руки. Пожалуйста.

* * *

Раньше такое положение женщины называли – быть в тягости. Воистину, велик и могуч русский язык, потому что точнее – не скажешь. Именно в тягости. Тяжелое все – живот, казавшийся просто огромным, ноги, которыми временами Майя едва переступала. И голова была тяжелая. Думалось в последнее время с трудом, и в основном на бытовые темы.

Скорее бы уже, скорее.

Майя осознавала, что после рождения ребенка начнутся другие сложности, но рассчитывала, что хотя бы телу после родов станет легче. Хотя ни о каких родах речи, конечно, не шло. Учитывая ее возраст, Майе было назначено кесарево сечение. Майе за всю жизнь не сделали ни одной операции, даже зубы не удаляли. Как все пройдет?

Грядущая операция ее серьезно беспокоила. Но, впрочем, волноваться Майя уже порядком устала. Как-нибудь. С Божьей, как говорят, помощью. И высокопрофессиональной медицинской. И мужа своими волнениями пугать нельзя, он и так весь на нерве. Поэтому сегодня они волноваться не будут, они будут смотреть выступление сына – старшего сына! – в Карнеги-холле, несмотря на глубокую ночь. Между Москвой и Нью-Йорком – восемь часов разницы во времени. Но пропустить прямую трансляцию они никак не могли. Майя выудила из тарелки последний, невозможно скользкий ломтик хурмы, отправила его в рот и облизала пальцы.

Единственный человек, который мог бы попенять сорокашестилетней преподавательнице консерватории на такое пренебрежение хорошими манерами, был занят настраиванием телевизора. Прямая трансляция должна вот-вот начаться.

На экране показался концертный зал, сцена, одинокий рояль на ней.

– Готово, – прокомментировал Илья очевидное, вставая. Не без усилия. Двое молодых родителей! Что отец будущий, что мать на ноги встают не без труда. Ладно. Минутка черного юмора завершена. Майя убрала тарелку на стеклянный столик и приглашающим жестом похлопала по дивану. У нее были захватнические планы на мужа – она уже решила, как устроит на нем ногу. А то и обе. Все меняется со временем. С возрастом. Но в его объятиях по-прежнему отступают все тревоги.

Илья сел рядом, протянул Майе очки. Ее очки. Конечно, она про них забыла, а он – нет. Илья никогда ничего не забывает. Устроив очки на носу, ногу на бедре мужа, а голову на его плече, Майя приготовилась наслаждаться Рахманиновым.

К концу концерта она сидела на диване ровно, выпрямив спину, поджав под себя ноги по-турецки и накручивая на пальцы край домашней футболки. Насладиться Рахманиновым не получилось.

Не было Рахманинова.

Нет, исполнение было технически безупречным. Но абсолютно пустым. Майя напряженно всматривалась в вышедшего на бис сына, не замечая, как хмурится лоб.

Зазвучал Лист. Эталонный. Безупречный. Не тот.

– Он планировал играть на бис «Кампанеллу», – Майя сняла с носа очки и принялась грызть дужки.

За эту привычку преподавательнице консерватории периодически доставалось – от мужа. Но не сегодня.

– Он тебе об этом говорил? – Рука Ильи легла ей на поясницу и принялась аккуратно массировать.

– Да, – Майя смотрела в пустой темный экран. – И он очень бледный. Похоже, Юня таки схватил простуду.

Других объяснений увиденному не было. Или они с Таней поссорились? Хотя рановато им ссориться. Впрочем, для этого никогда не бывает подходящего времени. Размолвки случаются у всех. Или все же заболел? Не мог ее сын без веской причины играть так. Никак.

– Это так важно, что он сменил «Кампанеллу»? – после паузы негромко спросил муж.

Да как тебе ответить, родной? Я не знаю.

– Нет, не важно, – вслух ответила Майя. – «Грезы любви» – прекрасный вариант. Помнишь, он играл их вместе с бабушкой Тани на свадьбе?

– Конечно, – Илья слегка улыбнулся и встал на ноги. – Уже поздно… или рано… в общем, пора спать.

– Надо будет завтра на свежую голову написать Тане, – Майя вложила свою руку в протянутую ладонь.

Услышанное сегодня не отпускало. Но совершенно не в том смысле, какого можно было ожидать.

– Напишешь, – Илья помог Майе встать и придержал за спину, когда она охнула, поднявшись. Ноги ужасно затекли.

В постели Майя долго не могла уснуть, несколько раз тяжело поворачивалась с боку на бок. Что же там у Илюши случилось? Размолвка с Таней? Недомогание? Может быть, мальчик просто устал? У него такой плотный график. Впрочем, раньше он справлялся с этой нагрузкой без труда. Но…

Ах, если бы голова не была такой тяжелой! Ох, скорее бы завтра.

Когда она в очередной раз не без труда перевернула себя и свой живот-дирижабль, Илья придвинулся к ней и крепко поцеловал в свое любимое место – в макушку. Это оказало действие как самое хорошее снотворное, и Майя наконец заснула.

Глава 2

Лист на бис был прекрасен.

Май

На концерте все было так и вместе с тем – не так. Таня не являлась высококлассным специалистом в музыке, но на сцене играл ее муж. И слушала Таня сердцем. А сердце стучало: «что-то-случилось-что-то-сломалось».

Но что? Что случилось? Что сломалось?

И почему не «Кампанелла»? «Грезы любви» были прекрасны, без сомнения. Только вот такой педант, как Илья, не станет с ходу менять программу без причины.

После концерта Таня сдерживала шаг, чтобы не бежать за кулисы, заставляла себя идти и улыбаться сотрудникам, которые величали ее «миссис Королёф».

А Илья там, в гримерной, был очень подавлен, глотнул воды, оттер лоб, когда же увидел Таню – шагнул навстречу – обнял.

Что-то случилось. Что-то сломалось.

Таня не стала спрашивать – что именно. Только прижала его к себе, подавляя желание погладить по голове и сказать: «Все хорошо, все закончилось, все позади».

Так говорят ребенку после уколов.

– Как твое горло? – вопрос прозвучал тихо и чуть напряженно.

– Мое прекрасно, – ответила она и поцеловала Илью в щеку. – В отель?

– Да.

– Поехали, – и поцеловала его еще раз, в губы.

В дороге они молчали. Такое одно общее молчание на двоих. И поворотник на светофоре выбивал: «Что-то случилось. Что-то сломалось».

Вернувшись в номер, Илья сразу же ушел в ванную. Таня не мешала. Она медленно переоделась, натянув на себя легкий халатик, сняла украшения, села на край кровати – слушала звук льющейся воды за стенкой. Потом вода литься перестала, а Илья все не появлялся.

Стрелки на часах отсчитывали минуты. Пять, десять, пятнадцать… Таня сидела в тишине. Брала телефон, рассеянно листала ленту соцсети, откладывала телефон, смотрела в окно, щелкала выключателем от прикроватного светильника.

А потом поднялась и пошла в ванную.

Открыла дверь, просунула голову в проем и, увидев Илью по горло в наполненной ванне с пеной, спросила:

– Ты решил стать рыбой?

– Хорошо, хоть не русалкой. Знобит что-то, никак не мог согреться. Уже выхожу.

Таня вошла внутрь, приблизилась к ванне, потрогала воду – и правда горячая. Может, он заболел?

– Не задерживайте очередь, Илья Ильич. Я следующая, – и поцеловала в нос.

Она говорила и вела себя осторожно, боясь сделать ошибку. Потому что что-то случилось и что-то сломалось. И доламывать Таня не хотела.

А Илья потянул ее на себя со словами:

– Ну раз ты следующая…

И оба оказались в ванне, расплескав на пол воду.

У него был стресс. Таня чувствовала состояние мужа каждой своей клеточкой. Он цеплялся за нее, жадно целуя, пытаясь раздеть в тесной ванне, прижимал к себе.

Таня понимала, что так дело не пойдет.

– Не здесь, – шептала она между поцелуями. И не так. – Пойдем в комнату.

Он искал утешения. Страстный, порывистый, жадный. И она отдавала ему себя, откликаясь в этой темной комнате, свет в которую проникал через открытую дверь ванной.

Все будет хорошо. Все для тебя…

Его пальцы путались в ее волосах, ее губы жадно отвечали на его поцелуи, ноги переплелись на его пояснице и – бери!

Всю.

– Я люблю тебя, – прошептал он, когда они пришли в себя и уже могли говорить.

– И я тебя люблю.

После этого они не сказали друг другу ни слова. Просто лежали в обнимку, и Илья целовал ее плечо, шею, ключицу, а потом заснул. Таня же продолжала лежать, слушала дыхание, смотрела на темный потолок, думала о том, что надо бы подняться и выключить свет в ванной. И не поднялась – не хотела разнимать обнимавшие ее руки.

Что случилось, Илья? Ты мне расскажешь?

Он, конечно, не рассказал. Утром Илья был немного задумчивый, но обычный. Такой, как всегда. Таня всматривалась в него, но не могла найти никаких тревожных признаков. Завтракали они оба с аппетитом – яичница, булочки, кофе, разговаривали о том, что надо не опоздать в аэропорт и что уже хочется домой.

Может, она себе придумала что-то страшное? Нафантазировала? А это просто неудачное выступление. Со всеми бывает. Даже с самыми-самыми.

Выдыхай, Татьяна, привыкай.

Ты же хотела быть женой этого гения? Теперь учись.

После завтрака они быстро собрали вещи и спустились вниз. Такси уже ждало.

На выходе лучезарный метрдотель поблагодарил за выбор именно этого отеля, пожелал хорошего пути и сказал, что уже прочитал в Сети статью о вчерашнем грандиозном концерте маэстро. Сам он меломан, но попасть не смог, зато племянница сидела в зале и была потрясена исполнительским искусством.

Танина легкая улыбка оказалась вдруг приклеенной. Она вспомнила вчерашний вечер, и тревога вернулась. А Илья рядом был спокоен, вежливо выслушивая дифирамбы.

Метрдотель попросил для племянницы автограф. Илья слегка кашлянул, едва заметно вздохнул и, спросив имя племянницы, расписался на протянутом листе бумаги.

Таня рядом не дышала. Страхи возвращались. Но потом Илья повернулся к ней, улыбнулся, привычно переплел пальцы, и сердце стало биться в обычном ритме.

Учись, Таня, бороться с фантазиями.

Они ехали в такси, Таня прощалась с Нью-Йорком. Многие говорили, что не влюбиться в этот город невозможно. У него своя аура, своя атмосфера. Наверное, в другой приезд Таня непременно влюбилась бы, но сейчас она была рада уехать.

Она обещала написать маме про концерт. Вчера было не до этого. Пока такси стояло в пробке, Таня вынула телефон и увидела сообщение от свекрови.

Майя Михайловна: Вы здоровы?

Таня задумалась. Странный вопрос.

Таня: Да.

Майя Михайловна: Настроение как?

Та-а-ак…

Таня: Все нормально. Скоро вылетаем. Соскучились по Москве. Как ваши дела?

Майя Михайловна: Мы тоже соскучились. У нас все в порядке. Ждем вас в гости по возвращении.

Таня: Скоро будем!

Потом она отправила пару фотографий маме, написала, что едут в аэропорт, и спрятала телефон в сумку.

Илья рядом посмотрел на Таню, слегка улыбнулся. Таня улыбнулась ему в ответ.

Пора домой. Дома все будет хорошо.

* * *

Последним ушел на работу папа. Предварительно стукнув к ней в дверь.

– Вставай, засоня! Яйца на завтрак я отварил.

Яна лишь натянула на голову одеяло. Ей сегодня в институт только к двенадцати! Полежала под одеялом, а когда хлопнула входная дверь – сдернула вниз. Все равно уже не уснет.

И Яна опустила ноги с постели. Утро покатилось привычным чередом – гимнастика, душ, завтрак. Гимнастика – не блажь и не мода. А потому что кукольный артист работает телом – этому их учили одному из первых. Именно так, не только руками – всем телом. Такой вот парадокс. Яна приняла эту науку всерьез.

А потом она с чувством завтракала, щурясь на неяркое осеннее солнце. И бутерброд был вкусным, и кофе – очень. А потом Яна взглянула на телефон, лежащий на углу стола, – и вздохнула.

Ваня ей не писал. Он даже номер телефона ее не взял. Проводил зачем-то, а потом исчез.

А хотел бы – нашел. Сейчас человека, у которого есть аккаунты в соцсетях, найти – раз плюнуть. Да ты только намекни – этот пресловутый искусственный интеллект его сам тебе подсунет. Если этот человек есть в интернете. Яна – была. Почти во всех популярных соцсетях и мессенджерах, без этого сейчас никак. Представить, что Ваня игнорировал этот аспект жизни, – тоже сложно. Да, в конце концов, она ему сказала, что в большом кукольном театре работает, их в Москве не сто и даже не двадцать! И ее фамилия уже указана на афише, опубликованной на сайте, – чем Яна невероятно гордилась. Как раз напротив слова «Осел» значилась ее фамилия.

У Вани достаточно информации, чтобы найти ее. Он мог бы спросить ее номер телефона. Еще раз. А ты дала бы его? Яна теперь и не знала. Иногда ей казалась, что да. А иногда – что нет. Оказывается, та обида так и не отболела. Да, перестала быть такой жгучей. Но влюбиться в парня, который читает тебе стихи, посвященные другой женщине, – это только она так смогла.

Яна резко встала, отодвинув табурет. Глупости. Все это глупости. И ничего она не влюбилась. Ну разве что совсем чуть-чуть… И это пройдет. Непременно пройдет.

Когда-то же должно, в конце концов, пройти!

Дома вдруг стало как-то неуютно, и Яна решила пораньше поехать в институт. Там всегда есть чем заняться. В библиотеку хотела зайти, там много интересных книг, в которых можно найти то, что не прочтешь в интернете – каким бы безграничным и многообразным он ни был.

Яна покосилась на телефон. Нет, и сама искать Ванины аккаунты она тоже не будет. Даже у кукольных актеров, которые всю жизнь за ширмой, есть гордость. И Яна нахлобучила на макушку шапку. Ту самую, которой когда-то делилась с Ваней.

* * *

Московская жизнь приняла Ваню в свои объятия. Он опоздал к началу учебного года, а это значит – надо сдавать хвосты по контрольным и самостоятельным, чтобы не отчислили. Надо узнать новости, пообщаться с друзьями, побывать на паре-тройке тусовок. В общем, дел невпроворот. Только радости маловато. И тусовки показались вдруг пустым времяпровождением, и девочки неинтересными.

Когда ты стал так придирчиво относиться к девочкам, Ваня? Стройные ноги, хорошая фигура, искра в глазах – всего этого достаточно для отличного отдыха. Но…

И почему-то не выходил из головы день встречи с Яной в поезде. И ее нежелание оставить свои координаты.

Теряешь свою квалификацию, мачо.

Сначала Майя Михайловна, потом Яна…

Ребята из группы обрадовались его возвращению, начали спрашивать о возобновлении репетиций, а Ваня… Ваня стал серьезно думать о подработке. А что? Опыт риелторства имеется, показывать помещения в выходные и вечерами вполне реально. В общем, Ваня разослал свои резюме по агентствам недвижимости.

Так прошла первая неделя в Москве. А потом мама обрадовала новостью – Таня вернулась. Сестра написала ей сообщение: «Приземлились в Москве».

«Теперь все изменится, – подумал Ваня. – Теперь станет легче».

И в тот же день после занятий позвонил умнику.

– Тебе привет от профессора, – прокричал он в трубку после приветствия. – Вообще, приятно, когда не ты один в долгах.

На том конце раздался громкий заразительный смех. Как же его – друга – не хватало!

– Компания – это всегда приятно, – ответил умник, отсмеявшись. – Но я рассчитываю, что ты меня выручишь, если что.

– Какие проблемы! – Иня вдруг понял, что широко улыбается. – Уже выручил. Захватил для тебя учебник под честное слово, что не посею. Удивляюсь, как с меня расписку не взяли.

– Что с человеком делает анабасис – ему даже учебник дают теперь под честное слово! А торт с розочками тебе под честное слово не выдали?

Что означает слово «анабасис», Ваня не знал, но это привычно, надо будет при случае спросить.