Кот, Осел и… Маша

– Торт только за деньги. В общем, когда увидимся, гений?

– Приезжай вечером, отличник.

– Жди!

На этой радостной ноте разговор закончился, и жизнь заиграла красками. Следующий звонок был сделан сестре с радостной вестью о предстоящем визите.

– Так что с тебя ужин!

– Не получится, – парировала Таня. – Я с корабля на бал. У меня сегодня вечерний эфир, так что придется вам как-нибудь самим позаботиться о пропитании.

Да, с ужином получилась подстава, зато на горизонте замаячил мальчишник. И это не так уж и плохо, поэтому, направляясь в гости, Ваня прихватил с собой не только редкий учебник от профессора Самойленко, но и достаточное количество пива. Помнится, в прошлый раз умнику понравилось.

– Это тебе! – вручил Ваня учебник хозяину квартиры, переступив порог. – Это тоже… нам! – протянул пиво.

– Это тебе! – Илья нахлобучил ему на голову бейсболку.

С Малером! Таким же, как на монете. Теперь Ваня о Малере знал почти все. Осталось только книгу про него купить в серии ЖЗЛ.

Умник был в домашнем, никаких рубашек-костюмов, и вид имел улыбчиво-оживленный. Тоже, наверное, соскучился. Но, как серьезные ребята, они признаться в этом друг другу не могли, поэтому Ваня деловито поинтересовался:

– Поесть есть? Я голодный.

Илья в ответ картинно закатил глаза:

– И почему я не удивлен?

Оба последовали в направлении кухни. Иня по дороге задержался в ванной вымыть руки. Когда он присоединился к другу, из холодильника были выужены колбаса, сыр, овощи и макароны. Эх… не пьют в этом доме пива. Не держат здесь таранку и сушеных крабов.

Зато нашелся соленый арахис. И даже два пивных стакана. Прогресс налицо!

В общем, устроились, разлили пиво по стаканам и даже «за встречу на родной земле» выпили. Заели макаронами с колбасой. Никакой культуры распития пива. Но вкусно.

– Ну, рассказывай, – скомандовал умник, поставив локти на стол.

А что рассказывать? Про неудачи не хотелось. А Яна, абсолютно точно, была неудачей. Хотя рассказать о ней так и подмывало. Но мужская гордость не позволяла раскрыть душу. Не хотелось рассказывать про то, как ему на самом деле хреново и одиноко. Эх… И как же Ваня практически счастлив сидеть сейчас здесь, знать, что есть место, куда всегда можно прийти, даже если не вовремя.

– А что рассказывать? – Ваня уминал макароны. – Летом работал, сейчас вот приехал доучиваться. А вообще, рад, что вы вернулись. Рассказывай, как семейная жизнь.

– Семейная жизнь прекрасно. Категорически рекомендую. А кем ты работал летом?

– Риелтором.

– О! – кажется, удалось умника удивить, он даже глаза округлил. – Практика не прошла даром? Ты молодец!

– Да уж-ж-ж…

Вспоминать про практику не хотелось. Ему вообще хотелось забыть про тот отрезок жизни. Но не забывалось. Как она там? Все хорошо? Может, спросить? Нет, не будет. Ни к чему.

Иня залпом допил остатки пива в стакане и налил еще.

– Ну, а как твои гастроли?

– Гастроли как гастроли, – Илья пожал плечами. – Ничего необычного. Кроме того, что Таня впервые была в Нью-Йорке.

– Представляю, – протянул Ваня.

Он бы тоже хотел побывать в Нью-Йорке. Там, наверное, офигенно. Но спросил Ваня не про Нью-Йорк.

– Когда ближайший концерт в Москве? У тебя новая поклонница. Бабуля стала настоящей фанаткой.

– Если в зале будет Идея Ивановна, – улыбнулся Илья, – надо программу готовить особенно тщательно.

А потом вдруг перестал улыбаться и отхватил пива не хуже Вани – залпом и до дна. Это что-то новенькое. И что-то явно не очень радостное. Трудности, брат? Понимаю. У меня у самого…

Ваня разлил остатки по бокалам.

– Знаешь, жизнь такая штука, то вроде все круто, то потом все разваливается и ждешь, когда снова станет нормально, а потом… вроде все нормально, но… А, ладно. За нас! За концерт, за бабулю и… за риелторские конторы!

Таню он не дождался. Ушел в восемь. Отец написал, что у мамы поднялась температура, и просил купить по дороге лекарства.

* * *

Что-то все-таки случилось, что-то все-таки сломалось.

Таня поднималась в лифте на этаж и гадала: дома Илья или нет?

Раньше он дома бывал редко – все расписано по минутам, и, если только необходимо позаниматься в одиночестве, без надзора профессора, Илья был дома и общался с Модестом Ильичом.

После возвращения в Москву Илья бывал дома все чаще и чаще, а вот с Модестом Ильичом общался все реже и реже. Как такое может быть?

Пока лифт поднимался, сердце стучало тревожно. Эта тревожность ощущалась Таней теперь постоянно.

Хотя внешне все у них было хорошо. И любовь была такой же сильной, взаимной и искренней. Только вот жить стало… тяжелее. И дышать.

Илья был дома. Сидел перед Модестом и что-то высматривал в нотных листах. Точно так же, как и вчера. Таня ничего не понимала. Она сняла куртку, заставила себя улыбнуться и войти в гостиную.

– Привет, – поцеловала в щеку.

Илья прижался к ней и ответил:

– Я тебя ждал, не обедал.

Повинуясь порыву, Таня взъерошила волосы мужа и прошептала:

– Как маленький, – а потом добавила: – Сейчас разогрею.

Он действительно напомнил ей в этот момент ребенка – беспомощного, потерявшегося, ждущего маму. Это было что-то новое. Илья всегда казался Тане старше своего возраста. Он был сильным и цельным. Мужчиной. И вдруг…

Таня разогревала суп, резала и заправляла в тостер хлеб, мыла овощи для салата, а в голове стучало молоточками все то же: «Что-то случилось».

Но что?

Муж молчал. Делал вид, что не случилось ничего.

Послушно ел обед, расспрашивал о сегодняшнем эфире. «Для того, чтобы я не расспрашивала про его прошедший день», – подумала Таня, принимая правила игры.

Надо заполнять паузы.

– Сегодня в студию звонили исключительно воспитанные и вежливые люди, мы обсуждали бумажные и электронные книги, «за» и «против». Прогнозы для бумажных оказались неутешительные. Большинство звонивших считают, что через десять лет бумажных книг не останется.

– Театр тоже в свое время хоронили.

Потом Таня заваривала чай, а после чаепития они занимались любовью.

Любовью-терапией, неторопливой и расслабляющей.

Наверное, они бы пролежали вдвоем в постели до самого позднего вечера, но надо было вставать и собираться. Родители Ильи их ждали в гости на ужин.

Поэтому пришлось встать и начать собираться. Собирались чуть рассеянно, думая каждый о своем и об одном и том же. Надо не забыть подарки и сувениры, которые они привезли с гастролей. Таня сложила все на журнальном столике в гостиной – на видном месте.

Но так как про сувениры не думалось вовсе, то их все-таки забыли и вспомнили уже в машине, пока прогревали мотор.

– Я сейчас, – Таня открыла дверцу и вышла на улицу.

Илья смотрел вперед через лобовое стекло.

Когда через пять минут Таня вернулась, держа в руках красочный бумажный пакет с подарками, Илья сидел так же.

* * *

Майя не находила себе места. Будь это полгода назад – она не находила бы себе места в прямом смысле этого слова. И самолично бы накрыла на стол, лишь бы чем-то занять руки. Но сейчас даже это простое действие давалось с трудом. Майе сейчас все давалось с трудом. И даже делать вид, что все в порядке, – ради Ильи – было уже невозможно. Скорее бы прошли эти последние недели, оставшиеся до даты предполагаемого планового кесарева сечения. И Юня так не вовремя… что?

Она сегодня увидит своего сына и поймет – что. Должна понять.

Майя поправила идеально лежащие вилку с ножом. За спиной раздался демонстративный вздох. Муж уже два раза предлагал ей сесть и прекратить ходить, как сомнамбула, вокруг накрытого к ужину стола. Но все эти предложения Майя проигнорировала.

Она подняла взгляд на часы на стене.

– Скоро приедут.

Майя вздохнула. Илья заботлив. Трогательно заботлив и терпелив. А у нее нервы. Или это гормоны? Или все вместе.

Майя снова взялась за вилку. И заставила себя отложить ее. Обернулась к мужу, но ничего не сказала. А он кивнул чему-то, встал и вышел из комнаты.

Вернулся Илья быстро. В руках у него был какой-то толстый глянцевый журнал. Муж развернул его обложкой. С нее на Майю смотрел тот, кого она так ждала. Ее сын.

Майя охнула. В руках ее мужа был самый авторитетный в мире классической музыки журнал. Майя даже не знала, что этот журнал писал о Юне. В последнее время она многое упускала из виду. Вот и это…

Она протянула руку. Илья многозначительно посмотрел на диван. На нем Майе и пришлось устроиться вместе со своим животом, упакованным под одеждой в бандаж. Она еще раз протянула руку – уже гораздо более требовательным жестом. И журнал ей вручили.

Майя сначала любовалась на глянцевую страницу. Юня великолепно смотрелся на обложке авторитетного музыкального издания. И бабочка ему идет исключительно. Интересно, что там, внутри? Статья? Интервью? Майя принялась озираться по сторонам.

И через пару секунд ей протянули ее очки. Илья всегда знает, где ее очки. В отличие от нее. Она благодарно улыбнулась мужу и принялась шелестеть гладкими глянцевыми страницами. Ага, вот.

Ох. На английском же. Этим языком Майя владела постольку-поскольку, средне. Больше в силу производственной необходимости – гастроли, работа с иностранными коллегами. Ничего. Авось как-нибудь справится. И она принялась читать вслух, попутно по мере сил переводя. Тоже вслух. На одном слове она споткнулась, подняла глаза от журнала и наткнулась на внимательный взгляд.

Илья следил за тем, как она читает. И улыбался. Глазами. И Майя точно знала, что эту статью он прочел. С английским у мужа дело обстояло на порядок лучше, чем у Майи. Губы Ильи разомкнулись, чтобы выдать ответ, но в это время подал голос дверной звонок.

Пришли!

– Я открою, – Илья поднялся на ноги. – Не вставай.

Майя даже не стала спорить. Еще несколько минут смотрела на обложку, прислушиваясь к голосам в прихожей – два мужских, один ниже, другой выше, и звонкий Танин. А потом все же встала.

Молодые вошли первыми. Илья – в арьергарде.

Майя очень соскучилась по сыну. Но никаких порывистых жестов она себе не позволила. Во-первых, ее сын – женатый мужчина, для порывистых жестов у него есть вот эта глазастая девочка. А во-вторых – живот. Поэтому дело обошлось лишь церемонными поцелуями в щеки – с сыном, с невесткой.

– Как твое самочувствие? – первым делом спросил Юня. Майя закатила глаза, а потом продемонстрировала сыну и всем желающим журнал.

– Вот мое самочувствие. Оно прекрасное!

Юня рассмеялся, и это краткое веселье сына согрело Майе сердце. А потом они пошли за стол.

За ужином разговаривали в основном Майя и Юня. Про Нью-Йорк, погоду, зал Карнеги-холл, периодически вовлекая в разговор и Таню. Илья молчал. Наслаждался партией трещотки, надо полагать. Лишь ближе к концу ужина Майя решилась коснуться той темы, которая ее волновала.

– Как тебе в этот раз акустика Карнеги-холла? Помнится, в прошлый раз тебе что-то не нравилось?

Крохотный вздох она не услышала – скорее почувствовала. Как и то, как подобрался для ответа сын. Ответил ровно, спокойно:

– Поскольку они зал не перестроили, то и акустика та же. Впрочем, в этот раз у меня нет претензий.

Майя бросила взгляд на Таню, а она смотрела на Юню. Огромными встревоженными глазами.

– Ты устроил маме большой сюрприз. Она ожидала «Кампанеллу», а ты сыграл Листа, – вторгся в эти переглядывания голос мужа.

Теперь уже Юня бросил краткий взгляд на отца – и уставился в тарелку так, словно там было что-то написано. Например, подсказка.

– Мне показалось, так будет лучше.

Это был ответ, которого не было. Бессмысленный. Ничего не значащий. Но говорящий о многом.

– Мы перед концертом гуляли, – торопливо произнесла Таня. – Осенний Нью-Йорк. Мне кажется, легло в настроение.

Она словно оправдывалась. И защищала Юню. От кого вот только?

– Вам понравился Нью-Йорк, Таня? – Илья явно спасал разговор.

– Да, интересно было. Но если честно, я очень рада, что вернулась.

Да, лучше, наверное, про Нью-Йорк. Про что угодно. Только не про музыку. Но все же…

– Лист на бис был прекрасен, – безапелляционно.

После чая Илья позвал Юню в кабинет – что-то обсудить про дела фирмы. Май проводила своих мужчин задумчивым взглядом и обернулась к Тане. Ровно в тот момент, чтобы заметить, как девушка проводит ладонью по обложке журнала. По щеке Юни.

Ты тоже чувствуешь что-то нехорошее, Таня?

– Я только сегодня увидела эту статью, – Майя, стараясь не пыхтеть, аккуратно опустилась на диван рядом с Таней. Журнал теперь лежал между ними. – А ты видела уже ее?

– Нет. Я не знала. И Илья не видел.

– Да? Удивительно.

И в самом деле удивительно. Антон наверняка в курсе, почему же он не сообщил Юне? Или сообщил, а сын не придал значения? Не сказал Тане? Да как такое может быть? Что же такое происходит?!

Майя повернулась к Тане, дождалась, когда та посмотрит ей в лицо, и спросила:

– Что с Ильей, Таня?

Таня долго молчала. Они просто сидели и смотрели друг другу в глаза – две женщины, которые любят одного мужчину. А потом Таня резко встала и прошла к не убранному еще после чаепития столу. Ответила она глухим голосом и повернувшись к Майе спиной.

– Если бы я знала… я не знаю. Он ничего не рассказывает, делает вид, что все в порядке. Но ничего не в порядке, Майя Михайловна. Ничего не в порядке…

Так. Значит, ей не кажется. Впрочем, Майя была в своем впечатлении уверена. Получить подтверждение было и болезненно, и одновременно как-то спокойно. Таня хорошо чувствует своего мужчину. Это важно. Но еще важнее понять – что происходит с Юней.

– Если он не говорит тебе, – Майя со вздохом потерла лоб, – мне тем более ничего не скажет. Но что-то произошло, это точно. – Таня все так же молчала, стоя спиной. – Ему нужен отдых. Такой сумасшедший график. Может быть, попробовать переговорить с Антоном? И устроить Илье каникулы?

– Нет, – ответ прозвучал резко. – У него каждый день каникулы с тех пор, как мы вернулись. Ни одного концерта, ни… ни одной репетиции. Модест молчит. Илья думает, что я не замечаю, потому что работаю. А я все вижу, все…

Плечи в темно-зеленом джемпере вздрогнули. Плакала Таня тихо, давясь слезами. Как-то обреченно. Сердце Майи сжалось. Да что же это… Да неужели все так…

Помогая себе руками и не удержавшись от почти старческого кряхтения, Майя встала, подошла и тихонько погладила невестку по вздрагивающему плечу. Как же все-таки неудобно, что с таким животом невозможно обниматься. Только Илья как-то умудряется.

У Тани, впрочем, тоже получилось. Она обернулась и ткнулась мокрым лицом Майе в щеку. Две женские руки переплелись.

– Как вы себя чувствуете? – напоследок шмыгнув носом, спросила Таня.

– Ай! – отмахнулась от вопроса Майя. – Что мне будет? Я не думала, что у Илюши все так… далеко зашло…

Майя гладила Таню по плечу. И думала. Но толкового ничего не придумывалось.

– Поговорите с ним, может, у вас получится, – вздохнула Таня, оттирая слезы со щек. – Вы музыкант, вы лучше в этом разбираетесь.

Ах, девочка, если бы только в этом было дело. Проблема лежит зачастую совсем не в плоскости музыки. И главное – понять, где именно.

– Я попробую. Но это так… непросто… учитывая все. Я переговорю с Виктором Рудольфовичем.

– Спасибо, – слабо улыбнулась Таня.

Пока еще не за что благодарить, девочка. Давай, утирай слезы, сейчас наши мужчины вернутся. Майя рассеянно поцеловала Таню в висок, думая над тем, как и о чем говорить с профессором Самойленко.

* * *

Илья пригласил сына в кабинет. На видном месте на столе лежал приготовленный отчет за полугодие. Взрослые мужчины, а сын уже взрослый, должны поговорить о серьезных делах. Насколько это удастся.

В том, что тревоги Май не беспочвенны, Илья уже не сомневался. Ему хватило ужина за общим столом. Осталось только понять, насколько это серьезно.

Отчет со стола сын взял почти сразу. Устроился в кресле, стал активно листать, так, словно это была какая-то на редкость увлекательная партитура, и параллельно спросил хорошо контролируемым спокойным голосом:

– Как мама? Что говорят врачи?

– Врачи говорят, – Илья Юльевич внимательно наблюдал за сыном, – что все в порядке и надо просто ждать окончания срока. И не волноваться.

– У тебя получается? – хмыкнул сын, продолжая листать отчет.

– Мне можно. Нельзя маме, – легкая пауза и завершение: – Отчет можешь взять с собой.

– Спасибо. Очень интересно. Я дома внимательно все изучу. И выскажу свое экспертное мнение, – сын поднял голову от бумаг и улыбнулся.

Кажется, искренне.

– Я на это как раз и надеялся. Очень не хватает именно экспертного мнения, – едва уловимая ирония в голосе и еще более внимательный взгляд.

Так почему ты не сыграл «Кампанеллу», сын?

– Я тебя не подведу, – пообещал Юня и захлопнул отчет. – Очень хочется спросить и о твоем здоровье тоже. Но я не стану рисковать.

– Правильно, сынок. Об этом ты можешь всласть наговориться с мамой за моей спиной. Не буду лишать вас удовольствия.

Отчет, здоровье мамы, его здоровье… и ни слова о только что прошедших гастролях. Ни слова о музыкальных планах. А ведь музыка – главное в твоей жизни, правда?

Илья смотрел, как Юня неосознанно вертит обручальное кольцо на пальце.

Сын сильно повзрослел за эти месяцы, как человек и как мужчина. И сейчас молчал. Они оба молчали, потому что вслух говорили об одном, а думали совершенно о другом.

Илья бросил пробный шар:

– У тебя до Нового года плотный график? Гастроли? Концерты? У меня есть пара вопросов о планах компании, которые хотелось бы обсудить.

– Я в твоем распоряжении, папа, – прозвучал незамедлительный ответ.

Он кивнул:

– Тогда на будущей неделе, не сегодня. Сегодня не будем надолго лишать маму твоего общества.

Сказал и улыбнулся. Сын улыбнулся в ответ. Разговор закончился. Все, что нужно было узнать, Илья узнал.

Музыкальных планов у человека, чей график расписан на год вперед, нет. Зато есть время для обсуждения экономических отчетов. Просто замечательно.

Они вернулись в гостиную и завершили вечер чаепитием. Теплым, семейным и почти непринужденным. Потом долго прощались в коридоре. Таня с Май обнимались как-то особенно проникновенно. Кажется, они тоже поговорили по существу.

А позже, вечером, когда Илья с Майей остались одни и готовились ко сну, жена заявила без предисловий:

– У Юни все плохо.

Она сидела по-турецки на кровати, подложив под спину несколько подушек. Просторная рубашка из тонкого хлопка напоминала парашют, но Илья об этом, конечно, не сказал, только подумал. Очень милый парашют, между прочим. Лицо Май слегка блестело после крема на ночь.

Внешне спокойная. Как много ты всему научилась за прошедшие годы…

А у Юни все плохо.

– Я знаю, – ответил Илья.

Май повернула голову, он поймал ее взгляд и сел рядом, погладил по щеке, услышал легкое сопение в ответ, а потом вопрос:

– Что мы будем делать?

– Пока не знаю. – Кожа под пальцами была нежная, Илья коснулся шеи. – Надо подумать. Может, для начала поговорить с профессором? Но так, чтобы Юня об этом не узнал. Пока мы не услышим что-то от квалифицированных людей, мы не сможем понять, куда двигаться. А еще… – Он помолчал, потому что вспомнил далекое-далекое прошлое и юную девушку, которая вдруг резко перестала играть на скрипке. – Знаешь, очень важно, чтобы человек озвучил проблему сам. Тогда появляется хоть какая-то отправная точка для решения.

Он закончил свою долгую речь и поцеловал эту когда-то юную девушку в висок.

Май вздохнула, положила голову ему на плечо.

– Про Виктора Рудольфовича я и сама думала. Я позвоню ему. Или… может быть… даже лучше заехать… – она задумчиво и очень смешно почесала нос. – Но я не уверена, что Юня нам скажет что-то сам.

– Я постараюсь, чтобы сказал, – Илья успокаивающе погладил Май по голове и скомандовал: – А сейчас спать.

На ночь была сказка. Ну почти. Он читал ей статью на английском, ту самую, что Май старательно переводила перед приходом гостей. Илья тогда дал ей журнал, чтобы немного успокоить, усадить на месте, перенаправить тревожные мысли. Теперь в этом необходимость отпала, и он, лежа в кровати, чувствуя тяжесть ее головы на своем плече, сразу переводил на русский прочитанные предложения. Получился почти синхронный перевод.

Статья была отличная, Юня, как всегда, отвечал взвешенно и слегка иронично. Майя заулыбалась и, довольная сказкой, уснула.

Все будет хорошо, девочка.

* * *

К Виктору Рудольфовичу Илья ехать не собирался. Он вообще не хотел выходить из дома. Но Самойленко позвонил и в ультимативной форме потребовал, что Илья к нему приехал. Спорить со своим педагогом у Ильи привычки не было, пришлось собираться и ехать.

За окном был сырой и по-осеннему пасмурный октябрь, подходящий к концу. Щетки развозили по стеклу дождевые капли. Зябли руки, и Илья прибавил печку. Руки у него в последнее время постоянно зябли.

Петр Ильич впервые за все время, что Илья проходил мимо него, показался вдруг недружелюбным и хмурым. И смотрел будто неодобрительно или даже осуждающе. Дескать, как же ты так, Илья Ильич?

Да если б я знал – как…

Виктор Рудольфович был привычно многословен, экспрессивен, шумен. Сначала взялся расспрашивать про гастроли, но потом на середине рассказа прервал Илью и сказал громко:

– Так, это успеется. Садись за инструмент. Над чем ты сейчас работаешь?

Илья на секунду прикрыл глаза.

– Прелюдии Дебюсси.

– Первая тетрадь?

– Да.

– Ну, начинай.

Илья подрегулировал табурет. Поддернул рукава пуловера. Покрутил кольцо. Размял пальцами ладони. И, когда дальше уже было невозможно оттягивать время, поднял руки.

Руки не взлетели над черно-белым рядом. И не опустились. Они рухнули.

Илья выбрал самую короткую – «Ветер на равнине». Две минуты. Но за эти две минуты он устал так, будто сыграл трехчасовой концерт.

Виктор Рудольфович молчал и задумчиво гладил усы. Илья не мог вспомнить, когда последний раз видел этот жест у педагога. И видел ли вообще. И что он означает.

– Так-так-так, – проговорил профессор Самойленко, глядя куда-то вниз, себе под ноги. Потом перевел взгляд в окно. На Илью он почему-то не смотрел. – А что же, Илюша, ты сочиняешь?

– Пока нет, – торопливо ответил Илья. – Дорабатываю то, что есть.

Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Если Виктор Рудольфович попросит сыграть что-то из своих пьес – то Илья откажется! За Дебюсси можно спрятаться. Если ты один на один со своей музыкой – спрятаться некуда.

– Ну что же… – Виктор Рудольфович наконец перевел взгляд на Илью. – У меня на юбилее ты будешь играть Дебюсси?

Илья чуть не застонал. Как он мог забыть?! Юбилей профессора. И… и вот буквально скоро же! Как он мог забыть? В последнее время он забывал непозволительно много. И что теперь делать? Что?!

– Наверное, – он встал и засунул руки в карманы брюк. Играть сегодня он более не намерен.

– Я всегда питал слабость к французским романтикам, – к Виктору Рудольфовичу вернулась его обычная энергичность. – Значит, будет Дебюсси.

Да какая разница, Дебюсси или кто-то другой. Это только мама почему-то взволновалась из-за «Кампанеллы». А самому Илье было все равно. Выйдя из дверей консерватории, он еще раз взглянул на памятник Петру Ильичу. Великий композитор выглядел еще более мрачным. Виной тому моросящий дождь. Подняв воротник куртки, Илья направился к машине.

Глава 3

Скажи, как ты считаешь, твоя мама хорошая скрипачка?

Илья Юльевич Королёв

Майя смотрела на серую пелену за окном и сочиняла слова, которые скажет Виктору Рудольфовичу. С педагогом сына, который вывел его на большую музыкальную дорогу, у Майи были прекрасные отношения. И чисто человеческие, и как музыкант музыканта они друг друга понимали. Но сейчас ситуация настолько странная. Настолько необычная. Что не знаешь, как и подобраться. И голова, как назло, очень тяжелая.

Телефон разразился трелью, Майя повернула голову и не смогла сдержать удивленного возгласа. Словно в ответ на собственные мысли, ей звонил профессор Самойленко.

– Добрый день, Виктор Рудольфович, – Майя старалась говорить спокойно. А потом вдруг выпалила: – Что случилось?

– Катастрофа, Майя Михайловна, катастрофа.

А вот теперь она не издала ни звука. Лишь кратко прижала пальцы к губам. Виктор Рудольфович произнес вслух то, о чем они говорили вчера с Ильей. Только они не произносили такого слова – катастрофа. А профессор Самойленко произнес. Значит, он знает больше.

– Что именно? – теперь голос звучал спокойно и твердо.

– Не телефонный разговор, Майя Михайловна, – поспешно ответил Самойленко. – Нам бы с вами встретиться и поговорить. И чем скорее, тем лучше. Может быть, мы где-нибудь около консерватории… хотя в вашем положении… Так ведь я только сегодня… Слушайте, можно я к вам домой приеду?