Кадота: Тысяча и последняя жизнь

Вик кривится в ухмылке, пожимая плечами.

— Даже и не догадываюсь, что за сюрприз такой. Надеюсь, он либо вкусный, либо это что-то, связанное с тобой. — он уже тянет меня за руку, но вдруг тормозит, замирая.

Разворачивается ко мне, хмурясь, и в его глазах появляется напряженность.

— Я не имел в виду ничего пошлого, ты же поняла?

Я вздергиваю бровь, иронично глядя на него.

— Прозвучало странно.

Вик вздыхает, закидывая голову вверх, как будто ищет ответы на потолке.

— Блин. Я не хотел. Просто… устал дико. Не думаю, что говорю.

Он поспешно разворачивается, ведя меня по коридору квартиры. Стены здесь не просто стены, они меняют оттенок от легкого перламутра до глубокого индиго, реагируя на наше движение. Необычно и красиво…

Я невольно расплываюсь в улыбке, вспоминая прошлую ночь. Он тогда тоже постоянно извинялся за свою речь, за каждую шутку. Похоже, Вик переживает, что его необдуманные слова смогут оттолкнуть меня или я пойму его не так. Дурачок. Не знает, что уже поздно. Никакие слова не изменят нашего общего прошлого и того, на что мы оба были готовы пойти, чтобы спасти друг друга в той игре на выживание.

Мы ступаем в комнату, и я замираю на пороге. Это не просто спальня, это целый мир в пастельных тонах. Стены переливаются оттенками жемчуга и слоновой кости, а мебель из светлого, почти прозрачного дерева, кажется невесомой. Но первое, что приковывает взгляд, — огромные панорамные окна, занимающие всю внешнюю стену. Из них открывается захватывающий вид на Оранжерею Ламинарий, гигантский купол из переливающегося стекла, внутри которого колышутся водоросли всех оттенков зеленого и синего, подсвеченные изнутри. А там, за ней, в туманной дымке, виднеется музей Утраченных Времен.

— Красивый вид, — выдыхаю я, подходя ближе к окну. Прижимаюсь ладонями к стеклу, ощущая легкую вибрацию, словно город пульсирует под моими пальцами.

Вик хмыкает за моей спиной, и я слышу его приближающиеся шаги.

— Красивое здесь только одно.

Я оборачиваюсь, и замечаю, как его взгляд скользит по мне, задерживаясь на моих губах, затем опускаясь ниже. Я подавляю улыбку, чувствуя, как щеки начинают гореть.

— …Что красивое? — спрашиваю я, стараясь придать голосу непринужденности.

Вик между тем уже начинает проверять стены и мебель на наличие техники и жучков. Его пальцы ловко скользят по стыкам панелей, он прислушивается к едва уловимым звукам, его брови нахмурены в сосредоточении. Он игнорирует мой вопрос, полностью погруженный в процесс.

Я вздыхаю, снова прислоняясь к окну, и повторяю его, чуть громче:

— Что красивое?

Вик выпрямляется и поворачивается ко мне, раздраженно сощурившись, будто я отвлекла его от чего-то крайне важного. Он переворачивает настольную лампу на тумбочке, осматривает ее основание, затем со вздохом ставит на место.

— …Красивое? — повторяет он, передразнивая меня, и его губы растягиваются в ехидной ухмылке. — Конечно, я. Что же ещё?

Я закатываю глаза, но внутри меня разливается тепло от его самоуверенности.

— Чем тебе помочь, о, прекраснейший? — спрашиваю я, сложив руки на груди.

Вик осматривает комнату, его взгляд останавливается на потолочной лампе в виде огромной, светящейся луны, парящей над кроватью.

— Подпрыгни, посмотри, нет ли там жучков.

Явно решив, что я проигнорирую это, Вик отворачивается. А я принимаю вызов.

Скидываю балетки, чувствуя прохладу гладкого пола под босыми ступнями, и аккуратно ступаю на пуфик у подножия кровати. Он мягко пружинит под моим весом.

— Поможешь?

Вик оборачивается и замирает. Я стою перед ним, возвышаясь на пуфике, и киваю на люстру.

— Помочь? Как именно?

— Подсадишь меня.

Вик моргает, поднимая брови.

— Ты хочешь, чтобы я надорвался? — в его голосе слышится неприкрытое негодование, смешанное с сарказмом.

Мы замираем, глядя друг на друга. Мои брови хмурятся от его язвительного комментария, но Вик неожиданно прыскает смехом. Он запрокидывает голову, и по комнате разносится его глубокий, раскатистый смех.

Я надменно смотрю на эту картину, чувствуя легкое раздражение, но одновременно и странное удовольствие от того, что я вызвала у него такую реакцию.

Он приближается ко мне, его смех стихает, переходя в легкую ухмылку. Его ладонь медленно скользит по моей ноге, сжимая ткань брюк чуть выше колена.

Я отстраняюсь от него, делая шаг назад по пуфику.

— Не трогай то, что поднять не можешь, — цежу я сквозь зубы, пытаясь сохранить серьезное выражение лица.

Вик мотает головой, подходя ещё ближе, его глаза азартно блестят.

— А кто мне запретит?

— Я, — парирую я, уворачиваясь от очередной его попытки поймать меня за ногу. — Лучше оставь трогать тем, кто сможет поднять.

В своих перемещениях по пуфику, пытаясь увернуться от его рук, я нечаянно цепляюсь ногой за край одеяла, которое свисает с огромной кровати. Моментально теряю равновесие. Пытаюсь выбраться, дергаю ногой и попадаю коленом прямо в грудь Вика.

Он сдавленно выдыхает, его глаза округляются от неожиданности.

И прежде чем я успеваю упасть, он резко хватает меня под коленки, забирая к себе на руки. Я оказываюсь в воздухе, а затем прижатой к его груди.

— Допрыгалась?? Коленкой в самое сердце, — шипит он, его голос звучит возмущенно-игриво. — Это же надо догадаться!

Я пытаюсь вывернуться, но он ещё сильнее сжимает меня, прижимая к себе.

— Не вырывайся! Хотела же, чтобы на руках тебя носил. Наслаждайся!

Вик подносит меня к окну, и я ахаю, когда вижу высоту под нами. Шестидесятый этаж. Огни технополиса рассыпаны внизу, а огромная синяя медуза парит прямо на уровне наших глаз.

Моя голова кружится, особенно от того, что не чувствую под ногами твердости. Жмусь ближе к Вику, инстинктивно цепляясь за его плечи, отчего тот издает легкий смешок.

— Страшно?

— Страшнее твоей язвительности ничего нет, — хмыкаю я, поднимая взгляд и смотря ему прямо в глаза. Вик немного теряется от такого пронзительного взгляда, его ухмылка сползает с лица.

Он цокает языком, опуская меня на пол. Мои ноги касаются мягкого ковра.

— Ты же бесстрашная. Или нет?

— Кто сказал? — я поправляю одежду, пытаясь восстановить равновесие.

— Я видел.

— Тебе показалось, — бурчу я, пытаясь обойти его, чтобы выйти из комнаты.

Но он не дает этого сделать, вставая у меня на пути. Я подаюсь влево, он сразу ступает туда. Вправо, он опять перегораживает путь.

— Попалась.

— Пусти. Хочу выпить воды.

Вик наклоняется ближе, его глаза изучают мое лицо, а на губах играет ухмылка.

— У себя попьешь.

— Тогда я ухожу к себе! — выпаливаю я, и, воспользовавшись его секундным замешательством, проскальзываю прямо мимо него и тороплюсь по коридору в гостиную.

Слышу, как он бежит за мной, его шаги гулко отдаются за моей спиной.

Я наспех хватаю свой пакет из прихожей и оглядываюсь в поисках ванной комнаты. Замечаю её в конце другого коридора, ведущего вглубь квартиры. Миную гостиную, где парят голографические изображения диковинных растений, и направляюсь туда.

Только залетаю в просторную ванную, выполненную в темных, почти черных тонах, с глянцевыми поверхностями, как Вик залетает за мной. Я кидаюсь к двери, захлопывая её. Щелчок замка кажется оглушительным. Вик застывает, его грудь тяжело вздымается.

— Ди?… Что ты задумала?

Я поворачиваюсь к нему, ставя пакет на широкую, черную раковину, которая кажется высеченной из цельного куска базальта.

— Сюрприз. Ты же хотел.

Вик щурит глаза. Его взгляд скользит по ванной комнате, затем по мне, затем останавливается на пакете. Он явно пытается угадать следующие мои действия.

— Ты меня пугаешь.

Я ухмыляюсь, раскрывая пакет, и достаю оттуда темную бутылочку.

— Потерпишь. Ты же тоже бесстрашный.

Протягиваю ему бутылочку, чтобы он прочитал. Он щурится, читая этикетку.

— Средство… для снятия… краски с волос, — он переводит взгляд на меня, его брови ползут вверх. — Ты серьезно?

Я киваю, копаясь в пакете и доставая перчатки.

Вик хлопает по своему бедру, вздыхая, и садится на край большого мраморного джакузи, которое занимает половину ванной.

— Я так и знал! Я тебе разонравился таким, да? Брюнеты не в твоем вкусе? — в его голосе слышится наигранная обида. — Перекрасить меня решила?

— Не перекрасить. А вернуть твой естественный цвет волос.

Вик с сомнением смотрит на меня, затем на бутылочку.

— Ты правда думаешь, что если ты теперь моя девушка, то и как я выгляжу тоже ты решаешь?

От этой фразы у меня резко переворачивается все в животе. Мое сердце делает кульбит. И сразу же теплеет в груди. Он назвал меня своей девушкой… Как же это чертовски приятно.

Я останавливаю на нем взгляд, беру полотенце с полки и протягиваю ему.

— Да. Я буду решать. Мне же на тебя больше всех смотреть.

Вик берет полотенце, и на его губах появляется легкая, почти незаметная улыбка.

— …Логично.

Я неловко заминаюсь, закусываю щеку. Вик поднимает на меня выжидающий взгляд, его глаза внимательно следят за каждым моим движением.

— Ну? Что делать будем?

— Мм?

— У тебя же был какой-то план, да? Или что?

Я киваю на его майку.

— Майку лучше снять, если не хочешь её заляпать.

— А ты собираешь ляпать? — в его голосе звучит вызов, но я вижу, как он подчиняется, неохотно стягивая майку через голову. Его мышцы напрягаются, когда ткань скользит по коже, открывая взгляду широкие плечи и рельефную грудь, покрытую легкой испариной. Я стараюсь не смотреть на его оголенный верх, но это чертовски сложно. Мои глаза невольно задерживаются на линии его пресса, на каплях пота, стекающих по коже. Как же в этой квартире душно… Но мы же сами отказались от техники.

— Раздеть меня решила? Неужели так не терпится? — Вик ловит мой взгляд, закидывая снятую майку на край джакузи, а полотенце — на плечо.

Я сжимаю губы, пытаясь придать лицу строгое выражение. Нерешительно откручиваю крышечку у средства, чувствуя легкий холодок по спине. Надеваю перчатки, которые кажутся такими тонкими и неудобными, и выдавливаю на ладонь. Жидкость белого цвета, похожая на легкий мусс. Пахнет очень приятно, каким-то цитрусовым ароматом.

— Да шучу я, — Вик наклоняется, пытаясь заглянуть мне в глаза. — Чего ты сразу губы-то дуешь? Знаешь же, что прикалываться люблю.

Я беру гибкую подводку у душевой кабины, ее шланг скользит в моих руках, и включаю воду. Теплая струя приятно шумит. Киваю ему нагнуть голову. Вик слушается, и я поливаю ему голову водой, стараясь быть аккуратной, чтобы не намочить его лицо.

— Не надо надо мной "прикалываться", — прошу я в процессе, зарываясь пальцами в его волосы. Они густые и мягкие, приятно податливые под водой.

Я провожу по ним рукой в перчатке, задеваю его шею, чувствуя тепло его кожи. Как же хочется снять эту дурацкую перчатку…

— Я пытаюсь не "прикалываться", — его голос заглушается шумом воды. — Но не могу. Особенно, когда нервы шалят.

Вик выпрямляется, струи воды бегут по его шее, груди и вниз по рельефному животу, оставляя блестящие дорожки на коже. Я невольно задерживаю дыхание.

— …А ты, что? Нервничаешь сейчас?

— А ты бы не нервничала, если бы я тебя в ванну усадил, раздел и ласкать начал?

— Я не ласкала тебя! — возмущенно восклицаю я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Да? А что это только что было?

— Просто волосы увлажнила тебе, чтобы эту дурацкую краску смыть уже с тебя наконец-то!

Я отворачиваюсь, пытаясь скрыть свое смущение, и снова берусь за бутылочку со средством.

Встаю напротив него, поднимая руки, чтобы дотянуться до его головы. Начинаю использовать мусс, выдавливая его на ладонь и аккуратно распределяя по его волосам. Но стою немного неудобно, приходится сильно тянуть руки, отчего те затекают довольно быстро.

Вик устало вздыхает, и я чувствую, как его пальцы неожиданно ложатся мне на бедра. Он раздвигает свои ноги и притягивает меня к себе вплотную. Я оказываюсь стоять между его ног, прижатая к нему. Так, конечно, гораздо удобнее, руки теперь не так сильно напряжены, но само положение… неловкое. Я чувствую тепло его тела, его дыхание на своем животе.

Я начинаю добавлять смывающее средство ещё больше, разглаживая его по волосам. Начинаю массировать его голову, чтобы средство получше сработало, стараясь сосредоточиться на задаче, а не на нашем положении. Это как-то невероятно работает на Вике. Он прикрывает глаза, чуть откидывая голову назад, его подбородок упирается в мой живот, и я чувствую, как расслабляются его плечи под моими ладонями. Он выглядит таким умиротворенным, почти спящим.

Заглядываюсь на его расслабленное лицо, на длинные ресницы, на легкую тень от щетины.

— Зачем ты это делаешь, Ди?… — неожиданно шепчет он.

— Что делаю?

— Возишься со мной, ухаживаешь. Терпишь все мои колкости. Хочешь, чтобы только о тебе и думал все время?…

Я прекращаю наносить мусс, опускаю руки, и замираю. Его слова застают меня врасплох. Вик тяжело моргает, приоткрывая глаза, и отводит взгляд в сторону, словно смутившись собственным вопросом.

— Сколько ещё там? Краска сразу смоется?

Я ничего не отвечаю, просто включаю воду и протягиваю ему лейку.

— Можешь смывать, — говорю я, стараясь придать голосу обычное звучание. — Я буду в гостиной. Ты будешь чай?

Он пожимает плечами, принимая лейку.

— На твое усмотрение. Только забудь про кофе.

Я закатываю глаза, но легкая улыбка все же трогает мои губы. Оставляю его наедине с душем и средством для смывания краски, быстро выходя из ванной.

Завариваю чай, аромат которого приятно щекочет ноздри. Включаю телевизор, чтобы играл на заднем фоне. Почему-то к этому так быстро привыкаешь, и в тишине уже как-то неуютно, когда знаешь, что можно заполнить ее этим устройством.

Засматриваюсь на ведущую новостей технополиса. Она рассказывает о Улице Наперстянки — главной улице, где небоскрёбы из чёрного стекла и бизнес-центры возвышаются, словно стражи.

Вик наконец-то выходит из ванной в черном халате, на его голове небрежно накинутое полотенце. Выглядит немного смешно, и я невольно хихикаю. Он косится на меня, проходит на кухню и выключает телевизор.

— Эй! — протестую я.

— Без телевизора жили, без него и проживем, — отрезает он, шмыгая носом.

Я подхожу к нему, пытаясь заглянуть под полотенце.

— Ну покажи, удалось смыть черную краску?

Вик препирается, уворачиваясь от меня.

— Не высохли еще волосы.

— Да без разницы, можно и так показать же?

— Нальешь мне чай, тогда и покажу, — хитро улыбается он.

— А танец живота тебе не станцевать?

— А ты будто умеешь.

— Умею!

— Себя-то не обманывай.

Я хмурюсь, но иду наливать ему чай.

Когда разливаю чай по чашкам, слышу, как он тоже заходит на кухню.

Неожиданно, чувствую как Вик обвивает мою талию руками, прижимаясь грудью к моей спине. Я замираю с чайником в руке, сердце начинает стучать как бешеное.

— Спасибо за этот вечер, Ди, — шепчет он, его дыхание посылает мурашки по моей шее. — Только не говори, что все наши вечера здесь будут такими.

— …Почему? — едва слышно спрашиваю я.

Полотенце с его головы сползает и падает на столешницу. Я оборачиваюсь и разглядываю его. Улыбаюсь, видя, что у него наконец-то его естественный темно-рыжий цвет волос. Теперь Вик прежний. Мой… Каким я его помню.

— Почему? — переспрашивает он, разглядывая мое лицо, словно пытаясь прочесть мои мысли. — Потому что я точно захочу здесь остаться. А это неправильно. Понимаешь?

Я медленно киваю, хотя в этот момент я вообще ничего не понимаю. Не понимаю, как может не нравиться жить здесь, в этом чистом, красивом месте, где можно позволить себе все, и когда рядом с тобой он… парень, что заставляет твое сердце биться чаще при одном лишь брошенном взгляде. Не понимаю, почему нам надо хотеть отсюда уехать вообще когда-либо…

— Ди, ты меня слушаешь?

Я моргаю, вскидывая на него глаза.

— …Ты о чем-то говорил?

— Понятно. Ладно, я повторю. Ди… Тебе не кажется, что та выходка с всплеском агрессии куклы твоего отца может быть как-то связана с нашим переездом сюда? Не косвенно, а непосредственно.

— …Думаешь, мой отец ее специально подстроил, чтобы предложить нам переехать ближе к нему?

— Именно.

— Зачем же ему тогда сначала отселять нас подальше, чтобы сейчас держать нас ближе некуда?

— Чтобы, живя в отдалении, мы поняли, как мы хотим жить ближе к цивилизации. Все познается в сравнении, Ди. Не мне ли тебя учить этому? — заявляет Вик, уходя в гостиную с подносом чая.

Я размышляю над его словами и следую за ним. Сажусь напротив Вика. Мы пьем чай. В молчании начинаю играть пальцами со своим кулоном.

— Ди. Мне кажется, или это не просто кулон, — он поддевает ногтем край сердечка, и оно открывается. Начинает тихонько играть грустная мелодия.

— Это мелодия пустыни… — шепчу я, прикрывая глаза. Сразу вспоминаю мою родную деревушку Зету в пустыне. Мама, Зоран, тетя Нерилла, бабушка Мира. Как же я по ним всем скучаю…

В моих глазах предательски появляются слезы.

Вик накрывает мою руку своей.

— …Скучаешь по дому?

Я киваю, смахивая рукавом слезу со щеки.

— Я бы очень хотела показать тебе свой дом, познакомить со всеми… Но моего дома больше нет. Отец сказал, что мою деревню смыло во время потопа. Теперь на ее месте… Океан.

Вик вздыхает, поглаживая костяшки моих пальцев. Какое-то время мы просто молчим. Каждый в своих мыслях, пока он первый не нарушает молчание.

— Останешься переночевать? Не хочу, чтобы ты уходила.

Я выравниваю дыхание, кивая. Пока отношу чашки на кухню, Вик плюхается на диван у окна. Диван темно-зеленого цвета, огромный, с множеством подушек.

Я осторожно приседаю рядом, Вик перегибается через меня, подхватывает подушку и подкладывает ее мне под бок. Я с благодарностью опускаю на нее свою голову, заползаю с ногами. Глаза сами закрываются.

— …Вик?

— Мм?

— Расскажи мне о своей родной деревне.

— Из деревни только ты. Я из города, — хмыкает он, разваливаясь рядом со мной.

Я шикаю на него, качая головой.

— Очень смешно.

Хочу отвернуться от него набок, но он перехватывает мою руку, переплетая наши пальцы.

— Я не шутил. У тебя какое-то предвзятое отношение к деревне. Этим гордиться надо. Вы столько всего умеете того, что городским и не снилось. Хотя… не знал бы я, что ты из деревни, подумал бы, что точно городская.

Я пытаюсь выдернуть свою руку из его, но его хватка слишком сильна.

— А это уже шутка! — хохочет он, придвигаясь ближе ко мне. — На шутки не обижаются.

Я пытаюсь спрятать улыбку, утыкаясь лицом в подушку, но Вик пытается ущипнуть меня за щеку, отчего я хихикаю, морщась.

Когда мы успокаиваемся, он начинает рассказывать:

— Я родился в городе Харнес, столице зеленоглазой расы харийцев. Это не технополис, Ди. Совсем не то. Представь себе: там нет этих вечно гудящих машин, нет стекла и бетона, что упираются в небо. Харнес — это город, что вырос из земли, а не на ней. Он утопает в зелени, буквально… Кругом мягкие, покатые холмы, покрытые вечнозелеными лугами, где пасутся дикие олени, а воздух наполнен ароматом свежескошенной травы и влажной земли после дождя. Представила?

Я киваю с мечтательной улыбкой. Он делает паузу, и я чувствую, как его пальцы слегка сжимают мои.

— Там текут чистейшие реки, их воды такие прозрачные, что видно каждый камешек на дне. И леса… О, Ди, леса Харнеса — это не просто деревья. Это древние дубравы, где деревья такие старые, что их корни, кажется, помнят само сотворение мира. Климат там мягкий, умеренный. Лето теплое, но не знойное, зима снежная, но не суровая. Думаю, тебе бы там понравилось. Там чувствуешь, как меняются сезоны, как природа дышит. У моей семьи был обычный дом. Как у всех. Там они построены из камня, старого, поросшего мхом, с черепичными крышами. Харнес… Это место, где время течет иначе, медленнее, спокойнее…

Я засыпаю, слушая его мерный тихий голос и чувствуя тепло его руки в моей.

ГОРЕСЛАВ

Ночь в Ведасграде никогда не отступала полностью. Последние месяцы солнце, казалось, вовсе забыло о столице трех материков, оставив город во власти вечного сумрака, лишь изредка пронизываемого неоновыми отблесками и тусклым светом голограмм. Каждое раннее утро улицы порошил мелкий снег, ложась тонким слоем на черные, отполированные ветром фасады зданий.

Гореслав, длинноногий юноша в потертом пальто и старомодной шапке-ушанке, быстрым шагом двигался по одной из таких улиц. Рюкзак, плотно прилегающий к его спине, казался неотъемлемой частью его силуэта. Холод пробирал до костей, но не он заставлял Гореслава ускорять шаг. Ощущение чужого взгляда, липкое и навязчивое, преследовало его с самого выхода из закусочной, где он обычно завтракал. Он был уверен — за ним следят.

Наконец, юноша свернул в один из состоятельных кварталов. Здесь, в отличие от большинства районов Ведасграда, не было проблем ни со светом, ни с электричеством. Высокие, элегантные дома, защищенные силовыми полями и индивидуальными генераторами, светились холодным, манящим светом. Гореслав остановился у одной из таких дверей, выполненной из темного, матового металла, и нажал на кнопку звонка.

Дверь бесшумно отворилась, являя взору пожилую пару. Их лица были изборождены морщинами, но глаза светились надеждой и легкой тревогой.

— Пароль, — прохрипел старик.

— «Свобода разума в цепях плоти», — тихо, но отчетливо произнес Гореслав, и на лицах стариков расцвело облегчение. Они наняли его через тайное общество ясномыслящих, и Гореслав был их последней надеждой. Белый хакер, способный избавить их от принудительного усыпления, которое ждало всех достигших предельного возраста по государственным нормативам.