Мышь и павлин

Мы перешли к репетиции клятвы. Епископ, прочистив нос, торжественно вопросил:

— Согласен ли ты, Теодор Максимилиан Вальден, взять в жены Элеонору Бенедикту Ривенхолл?

— Согласен! — отозвался я так громко, что эхо вернулось ко мне с задней стены, как мяч.

— Не «согласен!», граф, — поморщился Кроссман. — А «согласен». Без восклицательного знака. Это не война.

— Матушка писала, что нужно громко.

— Громко, но без восклицательного знака.

— Как это возможно?

— Это называется «сдержанная убедительность».

Я попробовал еще раз. Получилось что-то среднее между вопросом и признанием в преступлении. Епископ чихнул в момент моего «согласен», и мне показалось, что это было мнение небес.

Именно в эту минуту я и увидел то, о чем не догадывался ни один из моих балов, концертов и философских диспутов.

Элеонора стояла на своем «Н», в светлом утреннем платье. Рядом с ней находилась маркиза Бенедикта. Пока Кроссман объяснял Люсьену, где именно нужно держать кольца, маркиза приблизилась к дочери, не выпуская веера, и произнесла одно слово:

— Подбородок.

Элеонора подняла подбородок на два пальца. Маркиза кончиком веера слегка постучала ее по спине между лопаток.

— Плечи.

Плечи опустились и развернулись. Маркиза пальцем поправила ей воротник, ровно в точке, где, по ее представлению, он лежал неправильно. Я не заметил там никакой неправильности. Воротник лежал как воротник.

— Лучше, — сказала маркиза.

И вот что показалось мне странным, хотя я не сразу поймал, что именно. До того, как маркиза успела сказать «подбородок», Элеонора уже начала его поднимать. До того, как веер коснулся ее спины, плечи уже стали прямыми. Она исправляла себя на полшага впереди материнского голоса, как человек, который заранее знает все ошибки, потому что слышал о них всю жизнь.

А потом я увидел, как она изменилась. До этого, пока маркиза не подошла, плечи Элеоноры были чуть-чуть, почти незаметно живыми: опущенными, как у обычного человека, который стоит и слушает. После «лучше» в ней что-то щелкнуло, как замок, и она превратилась в то, чем была на балах: ровную, безупречную, вежливую. Именно в этот миг я понял, что это не маска. Маска надевается снаружи. Это было что-то, происходившее изнутри.

Мысль мелькнула и исчезла. Я не успел ее додумать, потому что Люсьен вдруг уронил коробочку, и Кроссман закричал. Я подумал только, что со мной в детстве занималась гувернантка по имени мадемуазель Бретон, и она тоже поправляла мне спину, но делала это линейкой и без особого рвения, а потому я вырос, как видите, кривой.

После репетиции мы вышли на паперть. Там, на ступеньках собора, в лучах холодного зимнего солнца стояли два человека, в чьих руках, по сути, находилась судьба нашей общей женитьбы: граф Максимилиан Вальден и маркиз Освальд Ривенхолл. Они стояли плечом к плечу, смотрели на площадь и разговаривали.

Вернее, это называлось разговором.

— Пастбища, — сказал мой отец.

— Пастбища, — подтвердил маркиз.

— Союз.

— Союз.

— Выгодный.

— Весьма.

Они помолчали, глядя на крышу собора.

— Крыша, — заметил маркиз.

— Крепкая, — одобрил отец.

В этот момент оба одновременно кивнули, и мне показалось, что где-то в глубине их существ случилось нечто вроде взаимопонимания. Это был полный обмен мнениями, и длился он ровно столько, сколько нужно, чтобы я успел почувствовать себя членом очень странной цивилизации, объясняющейся междометиями.

Я невольно повернул голову и обнаружил, что Элеонора, стоявшая рядом, тоже смотрит на отцов. Мы стояли на расстоянии одного шага, и в какой-то миг она, должно быть, почувствовала мой взгляд. Ее глаза скользнули по моему лицу. Ровно на долю секунды. И я вдруг понял, что мы смотрим на одно и то же зрелище и видим одно и то же: два взрослых, умных, влиятельных человека, ведущих беседу такой пустоты, что в ней можно было бы хранить зерно.

У меня невольно дернулся уголок рта. У нее — не знаю. Она уже отвернулась. Но я был почти уверен, что в эту долю секунды в ее взгляде мелькнуло то же, что и в моем: «Ты это слышал?»

Почти уверен. Я записал в журнале «почти» и обвел дважды.

Накануне свадьбы по обычаю устраивается прощальный ужин. Холостяцкий, как говорят в народе, хотя я уже давно подозревал, что слово «прощальный» подходит ему больше: на нем прощаются не только с холостой жизнью, но и с остатками здравого смысла.

Нас собралось семеро. Люсьен, разумеется, как шафер и главный распорядитель торжества. Гастон Мелье, пришедший с тетрадью («на всякий случай, вдруг что-то произойдет»). Двое двоюродных кузенов, которых я знал в основном по именам. Старый лорд Гейл, которого привели под руки и усадили в кресло в углу, где он тут же заснул. И я, в центре стола, с бокалом, в который кто-то налил нечто янтарное и опасное.

— Господа, — сказал Люсьен, поднимаясь. — Прошу тишины. Сегодня мы провожаем в дальний путь нашего друга.

— Он едет в Дубравы, — заметил кузен. — Это три часа в карете.

— В дальний путь, — повторил Люсьен с достоинством, — потому что-то, что начинается завтра, продлится гораздо дольше трех часов. За Теодора! Человека, который не знал слова «молчание» и вот-вот выучит его в совершенстве!

За столом засмеялись. Лорд Гейл проснулся от шума и произнес слабым голосом:

— За что пьем?

— За колонну, — быстро сказал Гастон.

— Хорошая колонна, — одобрил лорд Гейл и снова уснул.

Я смеялся вместе со всеми. Я старался смеяться правильно, громко, с запрокинутой головой, как положено жениху, которому грозит счастье. Но где-то на третьем бокале смех стал выходить хуже, чем обычно, и я вдруг заметил, что Люсьен смотрит на меня. Не как все. Внимательно, спокойно, без обычной ехидной улыбки.

— Выйдем на минуту, — сказал он.

Мы вышли на галерею, откуда виден был двор, где слуги вносили в дом последние ящики с цветами. Было холодно, и мы оба были слишком легко одеты. Люсьен долго молчал, что для него случалось примерно раз в год.

— Ты ведь что-то заметил, — произнес он наконец. — Про нее.

— Не знаю, что. Что-то, — я пожал плечами. — Она не такая, какой кажется. Или она такая, но не всегда. Или… я не знаю, Люсьен. Каждый раз, когда мне кажется, что я понял, как она устроена, оказывается, что я понял только как устроен ее воротник.

— Воротник?

— Долгая история.

Люсьен кивнул. Он смотрел вниз, во двор, и вдруг сказал, не оборачиваясь:

— Знаешь, дружище, мы ведь все не такие, какими кажемся. Ты, например, тем более.

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но он уже повернулся и снова улыбался своей обычной улыбкой, легкой, как пена.

— Кстати, о ставках. Срок истекает завтра в момент клятвы, и по условиям ты проиграл.

— Я знаю.

— Но я человек сентиментальный и расчетливый одновременно. Поэтому продлеваю срок. До конца первого месяца вашего брака. Те же условия.

— Ты не обязан.

— Я не обязан, — подтвердил Люсьен. — Я заинтересован. Рынок, видишь ли, перегрелся. Все ставят на тебя, а я, как человек разумный, против. Но разумный человек всегда оставляет себе возможность ошибиться.

Он похлопал меня по плечу и ушел в дом, оставив меня одного на холоде. Я еще некоторое время стоял, глядя на слуг и ящики, и думал о том, что не припомню случая, когда бы мой лучший друг говорил со мной так серьезно. Должно быть, у нас обоих был тяжелый день.

Домой я вернулся за полночь. В кабинете горела лампа, и за столом сидел отец. Он сидел неподвижно, без газеты, без плана рассадки, без привычного выражения командующего. Перед ним лежал сложенный лист.

— Отец? Вы не спите?

— Не сплю, — подтвердил он. — Сядь.

Я сел. Некоторое время он молчал, глядя в пол, и я испугался, что случилось что-то серьезное. Потом он заговорил, и это было так не похоже на него, что я чуть не оглянулся, ища того, кто говорит.

— Бартоломью поедет с тобой.

— Куда?

— В Дубравы. Я его тебе передаю.

— Отец, он же ваш мажордом. Он служит вам тридцать лет.

— Одалживаю, — поправился отец. — Навсегда. В договоре об этом ничего не сказано, но я решил исправить упущение. Он тебе нужнее, чем мне. Я как-нибудь переживу. У меня есть Люмьер. С салфетками.

Я рассмеялся, но отец не улыбнулся. Он смотрел на меня тем взглядом, которым смотрят на коня, которого отпускают в чужую конюшню.

— Теодор, — сказал он, — я хотел спросить. Ты ведь не слишком… несчастлив?

В кабинете стало так тихо, что я услышал, как тикают часы на каминной полке. Мои часы. Подарок пятилетней давности.

Я мог ответить шуткой. Любой. У меня их было несколько тысяч, на любой случай, на любое выражение лица. Но, глядя на отца, на его серьезное лицо с ранними морщинами и глазами человека, который всю жизнь делил мир на то, что можно подписать, и то, что можно пережить, я сказал просто:

— Не знаю, отец. Пока не знаю.

— Хорошо, — кивнул он. — Это честный ответ.

Он поднялся, подошел к окну и некоторое время смотрел в темноту.

— Мы с твоей матерью, — произнес он наконец, — первые полгода думали, что я совершил ошибку, а она, что ошибку совершил я. Потом она уехала на воды, и мы начали переписываться. Письма у нас получились лучше, чем жизнь.

Это была самая длинная речь, какую я когда-либо слышал от него о своем браке. Я не нашел, что на нее ответить, поэтому просто подошел и пожал ему руку. Он пожал мою. Мы постояли так секунду, нелепо, по-мужски, как два человека, подписавшие договор.

— Иди спать, — сказал отец. — Завтра у тебя спина.

Бартоломью укладывал вещи. Он делал это в моей спальне, в тишине, достойной храма, раскладывая рубашки по неведомой мне системе, в которой каждая вещь знала свое место раньше, чем попадала в чемодан. Траурный жилет с золотой строчкой он завернул в шелковую бумагу так бережно, как заворачивают подарок или улику.

— Вы едете со мной, Бартоломью, — сказал я.

— Мне сообщили, ваше сиятельство.

— Вас это не огорчает?

— Меня, ваше сиятельство, огорчает только беспорядок в багаже. Все остальное в моей компетенции не значится.

— Вы будете скучать по отцу.

— Граф-отец сказал мне всего три слова, — невозмутимо сообщил Бартоломью. — «Присмотри за ним». Больше ничего. Я счел это достаточным.

Он закрыл чемодан, щелкнул замками и вышел, так и не прибавив ничего больше. Я остался один.

Я подошел к зеркалу. В нем отразился человек, который через четырнадцать часов должен был связать свою жизнь с женщиной, о которой знал, что она встает в шесть, вышивает гладью, считает «раз-два-три» вслух, трогает папоротник пальцем и боится собственной матери, хотя ни разу не показала страха. Сумма сведений получилась поразительно маленькой для четырех недель непрерывного наблюдения.

Я взял себя в руки. Я выпрямился так, как учила меня маркиза, не как человек, которому страшно, а как человек, которому нечего скрывать. Мне почти удалось.

— Ну что ж, — сказал я своему отражению. — Будем вежливыми соседями.

Отражение кивнуло. Как и все хорошо воспитанные зеркала, оно не стало возражать.

Я лег и долго лежал, глядя в потолок. А потом сообразил, что за весь вечер не придумал ни одной шутки на завтра. Ни одной. Впервые за долгие годы.

Это встревожило меня больше, чем все остальное.

Глава 7. Свадьба века (по версии всех, кроме жениха и невесты)

Из журнала наблюдений графа Т. В. Запись седьмая. Утро свадьбы. Погода: торжественная. Состояние духа: не фиксируется. Состояние жилета: под камзолом, на месте. Состояние шуток: отсутствуют, ищу.

Утром Бартоломью разбудил меня в шесть. Я хотел заметить, что ни разу в жизни не вставал в шесть добровольно, но он уже раздвинул шторы, и в комнату ворвался такой решительный свет, что возражения потеряли смысл.

— Ваше сиятельство, — сказал он. — Вам предстоит день, который войдет в историю.

— Чью?

— Не могу уточнить, ваше сиятельство.

Меня одели. Это заняло два часа и четырех человек, один из которых отвечал только за пуговицы, а другой, судя по всему, только за то, чтобы они не расстегивались. Камзол слоновой кости лег на плечи, как торжественное обещание. Под ним, у самого сердца, чувствовался шелк траурного жилета с золотой строчкой. Моя тайная скорбь. Моя частная собственность в мире, где все было обобществлено в пользу церемонии.

Когда я спустился вниз, в холле меня уже ждал Люсьен. Он был в безупречном фраке, с цветком в петлице и лицом, на котором ясно читалось: «Я не потерял ничего».

— Кольца? — спросил я, не здороваясь.

— Здесь, — Люсьен торжественно извлек бархатную коробочку из внутреннего кармана. — Два. Ровно два. Я проверял четыре раза. Плюс запасное, на случай, если один из вас окажется неприлично упитанным.

— Люсьен, зачем запасное?

— Опыт, дружище. Я уже видел, как женятся мои знакомые. Там всегда что-то идет не так.

— Спасибо, это очень обнадеживает.

— Не за что. — Он спрятал коробочку обратно, и я краем глаза заметил, как в подкладке его фрака что-то дернулось. — Не волнуйся, я все предусмотрел.

Мне следовало спросить, что именно он предусмотрел. Но тогда я был слишком занят тем, что пытался вспомнить, как дышать.

Кортеж отправился к собору в десять. Впереди ехали герольды в золотых плащах, сзади кавалерия, и посреди этого великолепия, в открытой карете, запряженной шестеркой белых коней, ехал я. Я кивал. Людям, выстроившимся вдоль улицы, лошадям, фонарным столбам, одной старушке, которая, кажется, меня не знала, но на всякий случай помахала. Я улыбался так, что к Липовой улице у меня заболели скулы.

Собор Святого Эдвина встретил нас колокольным звоном и таким количеством лилий, что я чихнул еще на ступенях. Это, видимо, был сигнал: в глубине собора раздался ответный чих, мощный, торжественный и безошибочно узнаваемый. Епископ Анастасий приступил к службе.

В соборе яблоку негде было упасть. Шестьсот гостей, рассаженных по отцовскому плану, сидели с такой строгостью, будто от их позы зависел исход церемонии. Я шел по проходу между рядами и узнавал знакомые лица: графиню Дюваль с ее неизменным пером; генерала Брандта, посаженного, как и было обещано, у окна, и усы его отбрасывали на пол тень, которую можно было принять за второго генерала; баронессу Ротенберг; графа Ормонда в новом парике, надвинутом по самые брови, как будто он ожидал нападения. Где-то в глубине, у колонны, я заметил господина Фрейзера. Он сидел прямо, с булавкой во рту, готовый подколоть в случае необходимости кого угодно.

В первом ряду справа сидел отец. Он вытирал глаза носовым платком и делал вид, что борется с насморком. Рядом с ним, не шевелясь, как статуя, сидел король Гуго Шестой, добродушный старик с бородой и взглядом человека, который каждое утро проверяет, на месте ли королевство. Подле него, зевая в кулак, расположился наследный принц Освин, девятнадцати лет, с лицом человека, у которого на сегодня запланирована охота.

А в первом ряду слева, в шляпе, на которую при желании можно было бы посадить небольшую птицу, воссела тетушка Аделаида. На коленях у нее лежал Принц, лысый, молчаливый, в крошечном бархатном камзольчике. Как я заметил, он тоже был одет «по случаю».

— Теодор, — произнесла тетушка, когда я проходил мимо. Она называла это шепотом. Вся первая половина собора, должно быть, считала по-другому. — Жилет под камзолом! Я вижу край. Это что, заявление?

Меня окружили любопытные взгляды. Люсьен у алтаря опустил голову, содрогаясь от беззвучного смеха. Отец перестал вытираться и повернулся ко мне с таким лицом, будто ему сообщили о новой пошлине.

— Тетушка, — прошипел я, — это частное дело!

— Тем более! — не унималась она. — Частные дела надо прятать глубже!

Но тут, к моему счастью, зазвучал орган.

Он вступил торжественно и громко, как будто знал, что его никто не остановит. Двери собора распахнулись. Все шестьсот человек поднялись разом, с шелестом, в котором слышался шепот перьев, шелка и сдерживаемого дыхания. Я повернулся.

Элеонора шла по проходу под руку с отцом.

Платье у нее было белое, строгое, без единой лишней складки, и сидело так ровно, что казалось, будто его сшили на ней. Маркиз вел ее твердым шагом человека, который выполняет самое важное в жизни поручение и не может позволить себе споткнуться. Он был бледен. Смотрел прямо перед собой. И когда они прошли мимо ряда, где сидели его друзья, я заметил, что он торопливо провел пальцем по глазу и тут же сделал вид, что почесал бровь.

Маркиза, стоявшая в первом ряду справа от прохода, глядела на дочь так, как смотрят на войска перед решающей битвой: с гордостью, тревогой и абсолютной уверенностью, что в строю все в порядке.

А Элеонора шла. Тихо, ровно, с опущенными глазами. Двигалась она так, будто ее вел невидимый механизм, и я, наблюдавший за ней уже четыре недели, подумал, что это, вероятно, была самая безупречная ее походка, самая выверенная, самая… чужая.

И вот на последних шагах, когда она уже поднималась по ступеням алтаря, случилось то, чего я, пожалуй, ждал меньше всего. Она подняла глаза. Не на меня. Выше. На витражи, на высокий свод, куда падал свет и ложился на камень разноцветными пятнами. Она посмотрела туда одно короткое мгновение, и, клянусь, я увидел, как она вздохнула: глубоко, быстро, жадно, как человек, готовящийся прыгнуть в воду.

Потом глаза опустились, и она встала на свою меловую отметку «Н».

Епископ Анастасий поднял руки, и по собору прокатился благоговейный шорох.

— Возлюбленные чада, — торжественно начал он, — мы собрались здесь, дабы… апчхи!

Собор замер. Епископ достал платок, вытер нос, промокнул глаза и храбро продолжил:

— …дабы соединить два любящих… апчхи!.. сердца.

— Какое точное наблюдение, — прошептал себе под нос Люсьен.

Я стоял на своем «Ж» и сражался с шутками. Это была самая трудная битва в моей жизни. Шутки лезли отовсюду. Они просились наружу при каждом чихе, при каждом блике витража, при виде Кроссмана, застывшего у колонны с лицом человека, наблюдающего за запуском фейерверка, в котором могут быть ошибки. Я стискивал зубы и вспоминал матушкино письмо: «Не шутить. Дважды подчеркнуто». Это помогало примерно так же, как помогает ледяная вода при пожаре.

Элеонора стояла рядом, на расстоянии вытянутой руки, и была такой неподвижной, что я несколько раз проверял, дышит ли она. Она дышала. Очень ровно, очень экономно, как человек, у которого на вдох отпущен строгий бюджет.

— Согласен ли ты, — вопросил епископ, — Теодор Максимилиан Вальден, взять в жены Элеонору Бенедикту Ривенхолл, апч… апчхи!.. любить ее и уважать…

Я набрал воздуха.

— Согласен, — произнес я с той самой сдержанной убедительностью, которой меня учили три дня. Эхо вернулось ко мне с дальней стены уже без восклицательного знака. Кроссман у колонны удовлетворенно кивнул. Это был, пожалуй, самый честный миг церемонии, потому что я сам пока не знал, правда ли это.

В первом ряду отец шумно высморкался. Король, не поворачивая головы, сказал что-то принцу. Принц зевнул, но, по-моему, одобрительно.

— Согласна ли ты, — перешел епископ ко второй части, — Элеонора Бенедикта Ривенхолл, взять в мужья Теодора Максимилиана Вальдена?

— Согласна, — сказала Элеонора.

Голос ее был тих, спокоен и абсолютно ровен. Он не дрогнул ни на одном звуке. Мне показалось, что витражи перестали переливаться, чтобы расслышать. После ответа в соборе наступила пауза, длинная и звонкая, как расстояние между двумя ударами колокола.

И в эту паузу епископ Анастасий чихнул так, что вздрогнули свечи.

— Апчхи! Благословляю!

— Это знак! — громогласно прошептала тетушка Аделаида.

— Какой знак? — столь же громко прошептал кто-то из гостей.

— Что епископ простужен! Я предупреждала, что нужно отложить!

Принц на ее коленях, оскорбленный шумом, сердито чихнул вслед за епископом. Это вызвало в рядах смешки, быстро подавленные. Я невольно взглянул на Элеонору. Ее лицо оставалось таким же безупречным. Но ресницы дрогнули. Ровно один раз. Это могло быть от пыли, от света, от трех сотен лилий. Я записал в уме «возможно» и обвел дважды.

— Кольца, — провозгласил Кроссман вполголоса, но так, что услышали все.

Люсьен шагнул вперед с видом человека, который готовился к этому моменту всю жизнь. Он вынул из внутреннего кармана бархатную коробочку. Он поднял ее над головой так, что витражи озарили ее, как святыню. Он открыл крышку. И в этот миг, клянусь, я увидел, как подкладка его фрака, там, где только что лежала коробочка, шевельнулась, и из нее выскользнуло что-то маленькое, золотое и стремительное.

— Это не то, что ты подумал, — шепнул мне Люсьен, не меняя торжественного выражения.

— Люсьен, что это?

— Запасное.

Запасное кольцо упало на мраморный пол. Звук был такой, будто в соборе ударили в маленький хрустальный гонг. Оно подпрыгнуло, подпрыгнуло еще раз, сделало изящный пируэт и покатилось по ступеням алтаря, вниз, в проход, набирая скорость.

Собор затаил дыхание.

Это было самое длинное и красивое катание кольца в истории церемоний. Оно мчалось по центральному проходу, сверкая, как миниатюрная комета, оставляя за собой шлейф удивленных взглядов. За ним бросился Кроссман, взмахнув палочкой, как сигнальным флагом. За Кроссманом ринулся Люсьен. За Люсьеном, не торопясь, сохраняя достоинство, поплелся епископ, все еще чихая. А замыкал процессию, к моему безмерному изумлению, Принц. Он спрыгнул с колен тетушки Аделаиды, лысый, молчаливый, в бархатном камзольчике, и ринулся в погоню с тем выражением, с каким бросаются в бой люди, которым давно нечего терять.

— Принц! — прошипела тетушка. — Принц, это не твое!

Но Принц не слушал. Кольцо выписало замысловатую спираль, обогнуло скамью, в которой сидели графиня Дюваль и баронесса Ротенберг (они подняли ноги, как при наводнении), прокатилось мимо генерала Брандта, мимо семейства Ормондов, прошло под скамьей и, окончательно утомившись, дважды качнулось и легло на мраморный пол прямо у ног короля Гуго Шестого.

Принц, подбежавший следом, остановился. Кроссман, подбежавший за Принцем, остановился. Епископ, доковылявший до середины прохода, остановился и чихнул. Король Гуго нагнулся, с видимым усилием, как нагибаются люди, которых державный сан давно освободил от необходимости что-либо поднимать, взял кольцо двумя пальцами, поднес к глазам и торжественно осмотрел его.

— Это не ваше? — обратился он ко всему собору разом. — Кажется, ваше.

Собор ахнул, потом засмеялся, потом снова ахнул, не зная, можно ли смеяться в присутствии монарха. Король, видя замешательство, добродушно хмыкнул, и это разрешило ситуацию: по рядам прокатилась волна хохота. Даже принц Освин, наследник, кажется, проснулся. Король передал кольцо Кроссману, Кроссман передал Люсьену, Люсьен спрятал его с лицом победителя и громко, на весь собор, объявил:

— В коробочке!

Я закрыл лицо рукой. В первом ряду отец, всхлипывая от смеха, снова полез за платком. Тетушка Аделаида подобрала Принца и демонстративно усадила обратно на колени, поправив ему камзольчик.

— Видите? — торжественно произнесла она на всю церковь. — Я говорила, что кольца надо давать надежным людям!

Я посмотрел на Элеонору. Она стояла все так же прямо, лицо ее не изменилось, губы остались сомкнутыми. Но когда ритуал возобновился, я заметил, что она чуть сильнее сжала букет. Так, что побелели костяшки пальцев.

Когда пришел момент обмена кольцами, мои руки, привыкшие к картам, шпаге и бокалам, вдруг сделались чужими. Я взял ее ладонь. Рука была холодной и совершенно спокойной. Я поднес кольцо к пальцу, и оно, разумеется, застряло на сгибе.

Я дернул. Оно не пошло. Я дернул снова, чуть решительнее. В соборе кто-то тихо кашлянул. Я почувствовал, как у меня на затылке выступил пот.

И тут Элеонора слегка повернула палец. Совсем чуть-чуть, так, чтобы кольцо сошло на место. Движение было почти незаметным. Никто в соборе не увидел его. Но я увидел. Она помогла мне, тихо, не глядя, как помогают человеку, который споткнулся на лестнице, и сделала вид, что ничего не произошло.