Последняя осень

Никоненко открыл папку и извлёк из неё вторую – с личным делом Екатерины Максимовны Герасимовой. Затем он протянул её корпусному комиссару:

– Вот, пожалуйста!

– Что ж… посмотрим, что тут у нас, – пробормотал Артузов, впиваясь глазами в текст. – Родилась в 1900 году в Велиже… родители – обедневшие дворяне. В 1907 году переехали в Санкт-Петербург, где обзавелись гостиницей… Весьма смелое решение, нетипичное для этого сословия. Хотя соглашусь, что дворяне, ведавшие своими имениями, вполне могли обладать навыками управления… Так, что дальше… Окончила гимназию, работала машинисткой до декабря 1917 года в типографии «Новое время». Понятно… Осенью 1919 от сыпного тифа скончались её родители и братья. В июне 1921 года вышла замуж за будущего художника Герасимова…

Он бегло пересмотрел ещё несколько листков:

– Судя по характеристикам, она миловидна, умна, решительна, умеет расположить к себе людей, говорит на трёх языках, начитана и… А вот это может пригодиться – увлекается фотографией… Кстати, интересно, чем же занималась товарищ Герасимова в период с декабря семнадцатого до июня 1921 года? И где юная Катя могла познакомиться с будущим супругом-художником?

– На эти вопросы, полагаю, они ответят сами, так как должны прибыть сюда с минуты на минуту, Артур Христианович.

– Ты уже вызвал их сюда? – Артузов удивлённо уставился на товарища. – Не поторопился ли? Я же ещё не дал окончательного согласия.

– Вы отдали приказ действовать незамедлительно… или я неправильно истолковал ваш приказ?

– Ты всё сделал правильно. Если они не подойдут на эту роль, то у нас ещё останется время для поиска других кандидатур.

Стук в дверь прервал разговор двух разведчиков.

– Войдите!

– Товарищ Артузов! Разрешите обратиться к дивизионному комиссару, – отчеканил молодой военный, войдя в кабинет заместителя начальника военной разведки.

– Разрешаю! – ответил Артур Христианович, предчувствуя недоброе.

– Товарищ Никоненко, вам просили передать. Сказали – срочно.

Взяв конверт, Александр Николаевич вскрыл его и, прочитав содержимое, растерянно посмотрел на корпусного комиссара.

– Что случилось? – помрачнел тот, догадавшись, что стряслось нечто из ряда вон выходящее.

– Они арестованы, товарищ Артузов.

– Кто арестован? – переспросил разведчик.

– Товарищ Герасимов с супругой, – протягивая телеграмму начальнику, ответил Никоненко. – Их подозревают в шпионаже.

Глава 8

Декабрь, 1936 год

Москва

ул. Большая Лубянка, д. 2

Шёл восьмой час допроса, казавшийся арестованным нескончаемой пыткой. Менялись следователи, каждый с непроницаемым лицом, но вопросы, словно заезженная пластинка, оставались прежними: кому принадлежало тело, обнаруженное вами возле Петропавловской крепости? Были ли вы знакомы с потерпевшим? При каких обстоятельствах вы оказались именно в том месте, где был обнаружен труп предателя? Что ещё было написано на песке? Как выглядел труп и были ли возле него какие-нибудь следы? И, наконец, все ли документы они передали в ВЧК?

– Ну сколько раз можно повторять: мы не знали этого человека и никогда не встречались с ним! – выкрикнул Аркадий после очередного вопроса, с ненавистью уставившись покрасневшими от яркого света и едкого папиросного дыма глазами на сидевшего с невозмутимым видом следователя. – Это совершенно посторонний человек, на бездыханное тело которого мы случайно натолкнулись, гуляя вдоль крепости. Точнее, сначала мы услышали протяжный вой собаки, он-то и заставил нас выяснить, что же случилось.

– Случайно, – ехидно повторил следователь, не слушая объяснений арестованного. – Я верю вам, товарищ Герасимов, безусловно. А как иначе? Вы неспешно прогуливались со своей будущей женой в полпятого утра и невзначай увидели на берегу тело. Вы подошли к нему, убедились, что он мёртв, забрали документы, обнаруженные в пальто, и сразу же направились в ПЧК[22]. Написали заявление, отдали бумаги – и всё. Я правильно понял вас?

– Всё так и было, – подтвердил уставший Аркадий. Он покосился на жену, сидевшую рядом в оцепенении уже несколько часов. – Пожалуйста, отпустите мою жену. Я сам отвечу на все интересующие вас вопросы. Но она вряд ли чем-то поможет в этом деле. Разве вы не видите, что она устала, ей нужно отдохнуть? У нас накануне выставки был весьма напряжённый день.

– Вы издеваетесь надо мной? – рявкнул следователь, не обращая внимания на слова художника. – Просто гуляли? Просто наткнулись? Кого вы хотите обмануть?

– Никого, – развёл руками художник. – Я рассказываю вам, как было дело. Вы же добиваетесь правды? Я и…

– Как удачно вы выбрали место для прогулки, – язвительным тоном продолжил следователь. – Вот только мне кажется, вы знали, куда идти… Кто вас послал? Отвечайте! Кому вы должны были передать документы? Или это вы убили того человека, чтобы замести следы? Признавайтесь!

– Что за абсурд! Это просто какая-то бессмыслица. Нам не в чем признаваться! – воскликнул Аркадий Петрович в отчаянии. – Ну подумайте сами, зачем нам тогда было идти в ПЧК и приносить документы? Включите же уже логику!

– Возможно, вас спугнули или вы заметили топтуна[23].

– Кого-кого?

– Обнаружили слежку. Хитрости вам не занимать. Прикидываетесь тут невинной овечкой, чтобы спасти свою шкуру и жизнь своей бабы.

– Я бы попросил не оскорблять мою жену! – вскочив со стула, запротестовал Герасимов.

– А то что? – с угрозой в голосе спросил следователь.

Он медленно встал из-за стола и приблизился к Аркадию. Подойдя к нему вплотную, капитан выпустил папиросный дым прямо в лицо художнику, из-за чего тот закашлялся.

– Слушай, ты, контра недорезанная, да я таких, как ты, душил своими руками в восемнадцатом, а последующие года отстреливал их, как бешеных собак.

– Я тоже не на печи отлёживался, – сквозь зубы процедил Аркадий, глядя на следователя в упор. – Я уже встречал таких карьеристов, как ты, готовых продать мать родную ради повышения по службе. Это убивая и предавая своих бывших товарищей, ты дорос до капитана?

Глаза следователя налились кровью.

– Молчать! – заорал тот и, размахнувшись, со всей силой ударил Герасимова прямо в лицо.

Тот отлетел к стене и застонал.

– Аркадий! – наконец очнувшись от оцепенения, закричала женщина и, вскочив со стула, бросилась к мужу.

Достав платок из сумочки, она осторожно вытерла кровь из разбитой губы Аркадия.

– Негодяй! – с ненавистью глядя на издевателя, отчеканила Екатерина. – Как вы смеете унижать достоинство человека? Кто дал вам право бить ни в чём не повинных людей?

– Я, гражданка Герасимова, – услышала она за спиной капитана металлический голос неслышно вошедшего человека.

Следователь вытянулся по стойке смирно:

– Здравия желаю, товарищ майор!

– Вольно, – не глядя на него, нехотя ответил военный, приблизившись к столу.

Взглянув на него, Екатерина внутренне похолодела. Перед ней стоял невзрачного вида человек невысокого роста, с маленькими колючими глазками, сверлившими её взглядом. Под его ледяной маской безразличия скрывалась угроза, которую она ощутила с первой минуты. Кто этот человек? Каковы его намерения? Как он поступит с ними? Какой отдаст приказ? Эти и другие вопросы роились у неё в голове, но не находили ответа. Екатерина попыталась унять бешено колотившееся сердце, но события последних дней и сегодняшний многочасовой допрос, а возможно, и страх не позволили ей успокоиться и собраться с мыслями.

Незнакомец тоже молчал, продолжая рассматривать женщину сквозь очки. В этой тишине казалось, что воздух, наполненный недосказанностью и угрозой, вибрирует под низким потолком кабинета.

Набравшись смелости, она попыталась заговорить с вошедшим офицером, но слова застревали в горле. Лишь после нескольких попыток ей удалось выдавить из себя тихий вопрос:

– Кто вы? И что вам нужно?

– Кто я? – спросил военный, подойдя к столу вплотную. Он взглянул с безразличным видом на протоколы допроса и, повернувшись к арестованным, продолжил: – Заместитель начальника ИНО ГУГБ НКВД[24] товарищ Карелин.

– Ваши следователи творят произвол! – поднимаясь с пола и поправляя одежду, произнёс Аркадий. – Мало того, что они не дают нам ни минуты отдыха, ни еды, ни питья, так ещё и подвергают физическому насилию.

– Такая уж у них работа. – Майор госбезопасности насмешливо посмотрел на художника.

– Возмутительно! Я буду жаловаться!

– Зато действенно. – Кривая улыбка сменилась хищным выражением лица. – Итак, теперь вы знаете, с кем имеете дело. Но это всё неважно. Важно лишь то, КТО скрывается под личиной талантливого художника Герасимова. И вот это я и собираюсь выяснить.

– Я… я не понимаю вас, – пробормотал Аркадий, покосившись на жену. – Что вы имели в виду?

– Товарищ капитан, проводите арестованных в мой кабинет, – оставив без внимания вопрос арестованного, приказал майор.

Он многозначительно поглядел на подчинённого и, не удостоив чету Герасимовых взглядом, стремительно покинул комнату допросов.

Глава 9

Декабрь, 1936 год

Принстон, штат Нью-Джерси

В кабинете всемирно известного учёного Феллера царила напряжённая тишина, изредка нарушаемая завыванием ветра, пробиравшегося сквозь щели старых рам.

– Я задала вам вопрос, фройляйн Рут, – строго произнесла мисс Ким. – Что вы делаете в кабинете профессора?

– Уф, как вы меня напугали… Марта, – перевела дыхание ассистентка доктора. – Я уж думала, что это вошёл доктор Крамер.

– Не уходите от ответа, фройляйн.

– Да я и пытаюсь объяснить, только вы не даёте мне слова вымолвить, – непринуждённо произнесла Берта, отступив от письменного стола с листом бумаги. – Дело в том, что я по рассеянности оставила рецепт мистера Феллера в кабинете доктора Крамера. Вот и решила написать новый, для чего и пришла в кабинет профессора: чернила-то только здесь. Доктору бы осталось только подписать его. Только и всего.

– Вас не учили спрашивать разрешения, фройляйн Рут? Вы не у себя дома. И дружеское расположение профессора к вам и герру Крамеру не даёт вам права злоупотреблять гостеприимством.

– Вы совершенно правы, мисс Ким, – произнесла Берта, виновато поглядев на строгую женщину. – Но я так разволновалась, не найдя рецепта, что совсем потеряла голову. Простите, пожалуйста!.. Не сердитесь, Марта! Я не замышляла ничего плохого! Честно!.. И, прошу вас, не говорите герру Крамеру… Он будет ругать меня!

– Ну, он же всё узнает, как только ему придётся вновь подписывать рецепт, фройляйн Рут.

– Я скажу ему, что он опять забыл поставить подпись, – неопределённо пожала плечами мисс Рут. – У него сейчас такой наплыв пациентов, что такое уже случалось не раз. Собственно, из-за этой суеты и я стала чересчур рассеянной в последнее время.

Мисс Ким с плохо скрываемым отвращением окинула взглядом собеседницу.

– Не знаю, что столь почтенный доктор мог найти в вас, – с презрительной усмешкой процедила она. – Вы решительно не подходите ему. Будь я на его месте, я бы незамедлительно уволила вас. Более ненадёжного человека трудно вообразить.

– Вы не на его месте, мисс Ким, – ровным голосом, в котором не осталось и следа доброжелательности, отрезала ассистентка, – так что оставьте ваше мнение при себе.

Она молча прошла мимо помощницы профессора и скрылась в коридоре. Берта собралась уже вернуться в гостиную, но, услышав недовольный голос врача, звавшего её, поспешила на второй этаж, в спальню профессора.

– Мисс Рут, – язвительно проговорил доктор, – неужели вы уснули, милочка?! Почему мы с мистером Феллером вынуждены ждать вас?

– О, простите, простите! – сложив руки в молитвенном жесте, пролепетала Берта. – Я… я… на самом деле немного задремала, сидя в кресле возле камина. Мисс Ким приготовила такой вкусный чай с мелиссой, что мне показалось на минуту, что я дома. Матушка хлопочет на кухне, откуда доносятся дразнящие ароматы рождественского штоллена, отец рубит дрова в сарае, а мои братья помогают ему… Извините меня, профессор.

Она виновато опустила взгляд.

– Вы скучаете по дому? – ласково глядя на неё, спросил Артур.

– Да, очень.

– Вот и я… очень. Кто знает, доведётся ли когда-нибудь вернуться? – с глубоким вздохом проговорил профессор.

– Не будем отчаиваться, мой друг, – ободряюще похлопав учёного по руке, проговорил доктор. – Никому не ведомо, что уготовано нам завтра. Так что будем наслаждаться настоящим… А сейчас вас ожидают процедуры, дорогой Артур. Готовьтесь!

Горы Поконо, облачённые в ослепительно-белые снежные покровы, являли собой великолепное зрелище: их пологие склоны, густо поросшие вечнозелёными хвойными лесами, создавали живописный контраст с вершинами. А на рассвете и закате, когда лучи солнца окрашивали снега в нежные оттенки розового и золотого, они выглядели и вовсе завораживающе.

Озёра и реки Поконо, известные своей красотой летом, зимой превращались в подобие ледяных зеркал. Толстый лёд покрывал водную гладь, отражая небо и окружающие пейзажи. Иногда можно было увидеть смельчаков, катающихся на коньках по замёрзшим озёрам, или рыбаков, пробивающих лунки для подлёдной ловли.

Небольшая деревушка, где остановился профессор, приехавший в сопровождении помощницы, доктора и его ассистентки, была окутана атмосферой уюта и тишины. Дома, укрытые снегом, дымящиеся трубы, тёплый свет, льющийся из окон, – всё это создавало ощущение домашнего тепла и гостеприимства. Ограды и заборы тоже приобрели причудливые формы под шапками снега. Словом, это было именно то место, о котором так давно мечтал Артур Феллер. Проводя вечера у камина за чтением книг или гуляя по заснеженному лесу, он наконец-то смог отрешиться от городской суеты и обрести долгожданный покой и умиротворение, наслаждаясь красотой зимней природы.

– Любуетесь белоснежными просторами, Артур? – раздался за спиной учёного голос доктора. – Да… я люблю эти места. Тёмные силуэты вечнозелёных деревьев и белый снег… Чудо, что за контраст! А ветки лиственных деревьев, сплетаясь, словно кружево, тянутся к небу. Волшебное зрелище!

– Вы романтик, Лайонел, – тихо засмеялся профессор. – Присаживайтесь! Сейчас я попрошу принести плед и горячий чай.

– Благодарю!.. Я заметил, утром вы куда-то уходили.

– Да, решил прогуляться по лесу. Вчера шёл сильный снег, поэтому мне захотелось подышать морозным воздухом, а заодно и насладиться зимним лесом. Я давно уже не видел, как тяжёлые шапки снега свисают с ветвей, преображая деревья в фантастические силуэты. Ленни так этого и не увидела…

– Но тем не менее она была счастливым человеком.

– Вы так думаете?

– Уверен, Артур. Элеанор находилась рядом с тем, кого она горячо любила. Разве это не счастье?

– Да, возможно… вот только я не отвечал ей взаимностью, ибо моя истинная любовь, мой друг, – это наука. Только ей я готов отдаться без остатка и служить верой и правдой.

– Насколько я помню, вы влюблялись, и не раз, – улыбнулся доктор, знавший друга много лет. – Не вы ли мне рассказывали о высоких чувствах… да хотя бы год назад, когда вы увлеклись вашей студенткой?

– Ах, – отмахнулся учёный, – не говорите ерунды. Привлекательное личико может разбудить во мне мужчину, но оно не способно заставить моё сердце биться чаще. Только наука, мой друг, только она моя ИСТИННАЯ любовь… Ну, вот посмотрите… Нас разглядывает весьма очаровательная женщина, причём уже больше пятнадцати минут. Соглашусь, она недурна. Но… эта незнакомка не пробуждает во мне ровным счётом ничего. У меня нет желания даже знакомиться с ней.

– А вот у неё явно намерение познакомиться поближе, Артур, – засмеялся Крамер, заметив, что дама поднялась и направилась в их сторону.

– Чёрт бы её побрал, – помрачнев, пробормотал учёный. – Что ей нужно?

– Простите, что нарушаю вашу беседу, – мелодичным голосом проговорила женщина. – Но… я не ошиблась, вы же профессор Феллер? Не правда ли?

Учёный, нахмурившись, лишь кивнул. Он молча указал на деревянный шезлонг, стоящий рядом.

– О, я так рада встретить вас здесь, – с энтузиазмом произнесла незнакомка, усаживаясь. – Кто бы мог подумать, что всемирно известный учёный захочет поселиться в этой глуши.

– Даже знаменитостям иногда нужен покой, миссис…

– Мисс Райт. Ребекка Райт, мистер Феллер. Хотя можете называть меня просто Ребекка… А вы? – обратилась она к доктору. – Могу ли я узнать, с кем имею честь беседовать?

– Меня зовут Лайонел Крамер. Я друг и личный врач мистера Феллера.

– О, я так рада знакомству. Для вас я тоже… просто Ребекка.

– Мисс Райт, – недовольно заметил профессор, прервав её, – простите, что перебиваю вас, но позвольте напомнить, что и учёные, и писатели, и другие известные люди нуждаются время от времени в покое и ОДИНОЧЕСТВЕ. Именно поэтому я и выбрал Поконо, где зимой царит особенная тишина.

– О, вы совершенно правы! – воскликнула Ребекка, не уловив намёка профессора. – Зимой здесь просто чудесно! Снег поглощает звуки, создаёт ощущение умиротворения и спокойствия. Слышно лишь потрескивание дров в печи и тихий шелест ветра… Я и не подозревала, что учёные могут быть такими романтичными.

– Всё, я сдаюсь, – пробормотал Феллер, с мольбой поглядев на друга.

Доктор Крамер улыбнулся. Он понимал раздражение учёного, но при этом полагал, что общение с приятной женщиной может пойти ему на пользу.

– Не прогуляться ли нам всем вместе в лес? Мы могли бы дойти до реки, полюбоваться бурным течением среди снега и льда…

– Замечательная идея! Воздух в Поконо такой чистый в это время года. И пахнет хвоей и морозной свежестью, – оживлённо произнесла мисс Райт. – К тому же завтра я совершенно свободна, впрочем, как и сегодня вечером.

Она бросила многозначительный взгляд на профессора, однако Артур Феллер сделал вид, что не заметил его.

– Что ж, – проговорила Ребекка, не дождавшись приглашения вместе провести вечер, – думаю, что мне уже пора. Вечереет, нужно готовиться к обеду… А после него, как обычно, займу себя либо чтением книги, либо музицированием. Обещаю как-нибудь сыграть для вас… До завтра!.. Нет, не вставайте!

Поднявшись с шезлонга, она протянула руку профессору, который едва коснулся кончиков пальцев. Отойдя несколько шагов, Ребекка обернулась и задумчиво посмотрела на профессора.

– Даже и не надейтесь, мисс, – услышала женщина за спиной холодный, как сталь, голос, от которого её бросило в дрожь. – Профессор Феллер принадлежит только мне. И я не намерена делить его ни с кем: ни с вами, ни с кем-либо ещё.

Глава 10

Декабрь, 1936 год

Москва

ул. Большая Лубянка, д. 2

Спустившись этажом ниже, Аркадий и Екатерина Герасимовы оказались в подземелье, некогда служившем складским помещением для архивных дел НКВД. Мрак, густой, словно чернила, окутывал стены, чья поверхность была изъедена плесенью от вечной сырости. Единственным источником света была одинокая лампа, едва мерцавшая под низким сводом потолка, бросая призрачные, дрожащие тени. Воздух, тяжёлый и спёртый, был пропитан затхлым запахом влажной земли. Вдоль стен тянулись камеры, откуда не доносилось ни единого звука.

– Как тут холодно, – поёжилась Екатерина, плотнее кутаясь в шаль. – Неужели и в этих камерах содержатся люди? Но это же бесчеловечно!

– О чём ты говоришь, дорогая? О какой человечности? Для этих людей, – Аркадий покосился на конвоиров и надзирателя, – мы – преступники. А разве можно жалеть изменников Родины?

– Что? – Катя в ужасе уставилась на мужа. – О чём ты говоришь?

– Разговорчики! – рявкнул надзиратель. – Молчать! Ещё успеете наговориться… время будет.

Арестованные замолчали, погрузившись в собственные размышления о происходящих событиях, которые складывались явно не в их пользу.

«Я как чувствовала, что не надо было связываться с этим трупом, – идя вдоль коридора, думала Екатерина. – Как же я была права! Но Аркадий такой принципиальный! Вот до чего нас довела его безапелляционность!» Её же мужа посещали мысли совсем иного плана. Он не раскаивался в содеянном, считая, что тогда поступил правильно. Однако ему не давала покоя одна мысль: «Почему это странное дело всплыло только сейчас? Почему сейчас, а не тогда, когда нас вызвали на допрос?»

– Встать лицом к стене! Не разговаривать и не поворачиваться! – скомандовал надзиратель, услышав лязг открываемой двери.

Арестованные остановились как вкопанные, не смея даже пошевелиться. Но когда в коридоре отчётливо раздались шаги, Екатерина украдкой скосила взгляд. Мимо в сопровождении конвоя прошла женщина с мертвенно-бледным лицом и взглядом, лишённым всякой искры. Она скользнула невидящим взглядом по стоящим вдоль стены людям и зашагала дальше.

Сердце Кати оборвалось, а ледяной страх сжал горло, ибо она только сейчас поняла: никто из них уже не вернётся домой. Всё кончено. Им суждено сгинуть в мрачных застенках Лубянской тюрьмы, куда попасть было проще простого, а вот выйти…

– Арестованные доставлены, товарищ майор, – доложил надзиратель. – Разрешите ввести?

– Разрешаю, – коротко бросил тот, отпустив его небрежным жестом.

Войдя в убогую комнату, арестованные невольно огляделись. Стены кабинета, выкрашенные в унылый серый цвет, лишь усиливали мрачную атмосферу тускло освещённого помещения. В центре стоял грубо сколоченный деревянный стол, на котором находились старый пишущий аппарат, несколько исписанных листов бумаги и чернильница. Вдоль стен теснились обшарпанные шкафы, в которых виднелись сложенные стопки пожелтевших дел. На полу валялись обрывки газет, прикрывавшие запачканный кровью пол.

– Итак, я ознакомился с вашим делом, гражданин Герасимов. Однако мне хотелось бы услышать ваши ответы лично, – отчеканил сидевший за столом товарищ Карелин, не отрывая взгляда от арестованного.

– Предложите моей жене стул, – хмуро сказал Аркадий, покосившись на стол и стул, стоявшие в углу и предназначенные для стенографистки. – Разве вы не видите, что она еле держится на ногах после ваших многочасовых допросов? Бесчеловечное поведение! Ни воды, ни еды! Ваши следователи не предъявили даже никакого обвинения, не говоря уже о том, что мы до сих пор не знаем, за что нас арестовали.

Майор молча, не мигая смотрел на арестованного. На его бесстрастном лице не дрогнул ни единый мускул. Пламенная речь художника не произвела ни малейшего впечатления на заместителя начальника ИНО ГУГБ НКВД. Ему не раз приходилось слышать подобные гневные монологи в начале допроса, после которого они обычно заканчивались слёзными просьбами сохранить жизнь.

– Вы не на курорте, Герасимов, – грубо прервал затянувшееся молчание товарищ Карелин. – Так что дамочке придётся постоять, как, собственно, и вам. И чем быстрее вы дадите показания, тем скорее я смогу принять решение по вашему вопросу. От ваших ответов, от вашей честности и желания покончить с весьма неприятным для вас делом сейчас зависит ваша жизнь, а главное, жизнь вашей очаровательной супруги. Поэтому отвечайте чётко и лаконично, без истерик и пустых обвинений. Надеюсь, я выразился ясно.

– Да, – опустив голову, негромко промолвил Аркадий. Он бросил быстрый взгляд на побледневшую Екатерину, нервы которой были напряжены до предела. Еле заметно пожав ей руку, пытаясь подбодрить, он приготовился отвечать на вопросы.

– Хорошо, я рад, что вы оказались благоразумнее и сговорчивее остальных. Итак, приступим: оставим пока вашу биографию в покое, она сейчас мало интересует меня, по крайней мере, до мая 1918 года. Хотя, вероятно, вам придётся припомнить и более раннее время. Слушаю вас внимательно! И помните: от ваших ответов будет зависеть, куда вы отправитесь после допроса – по одиночным камерам, где вы больше никогда не увидитесь друг с другом, или же домой. Решать вам!

– Товарищ Карелин, – не выдержав напряжения, энергично вмешалась Екатерина, – нам нечего скрывать. Я не прошу верить нам на слово, так как любое сказанное нами слово должно подкрепляться фактами и доказательствами, а нам нечем подтвердить наши действия ни в тот момент, ни потом. И только вам решать, верить или нет.

– Я просил говорить лаконично, – сухо напомнил Карелин.

– Да, я помню, простите… Что конкретно вас интересует?

– Прежде всего причина, по которой вы оказались именно в тот час и в том месте, когда на берег было выброшено тело государственного преступника.

– Я же уже говорил вашим следователям, – недовольно проговорил Аркадий, – мы натолкнулись на труп совершенно случайно.

– Товарищ Карелин, – взяв за руку мужа, перебила Екатерина. – Я сейчас расскажу вам всё, как было.

– Слушаю.

– Так сложилось, что мои родители не жаловали Аркадия, считая его заблудшим, никудышным человеком, совершенно неподходящим мне. Но сердцу не прикажешь. Поэтому мы встречались тайно. В тот злополучный день я в очередной раз сбежала из дома, хотя понимала, что по возвращении меня ждёт грандиозный скандал. Но я не могла поступить иначе, так как через день Аркадий отправлялся на фронт.