Последняя осень

– Мне хотелось написать что-то на память Катюше, – добавил художник, – так как я не был уверен, что мы когда-нибудь ещё увидимся.

– Какая трогательная история, прямо сюжет для бульварного романа, – усмехнулся майор, скользнув насмешливым взглядом по супружеской паре.

– Но это правда! – воскликнула Екатерина. – Ту самую картину вы могли бы увидеть на выставке Аркадия, если бы хоть раз вышли из своего подземелья.

– Я сижу в этом, как вы выразились, подземелье, дамочка, только потому, что, кроме меня и моих сотрудников, некому ловить такую мразь и изменников Родины, как вы.

– Я бы попросил…

– Предъявите доказательства, – вновь перебила мужа Екатерина. – То, что мы обнаружили труп и доставили документы в ПЧК, ещё не доказывает нашу связь с преступниками. У вас есть другие улики?

«Смелая баба, – глядя на неё в упор, смекнул Карелин. – Из неё бы получился неплохой агент. Муженёк чересчур вспыльчив, а вот она годится для оперативной работы. Напугана, это очевидно, но держит себя в руках».

– Есть, – вслух проговорил майор, беря в руки несколько листков. – Вот тут всё подробно изложено. Ваши сообщники выдали вас, так что отпираться не получится. Особый отдел ВЧК выявил немало предателей Родины, которые в годы Гражданской войны занимались саботажем и диверсиями. Что, станете отрицать, что вас вербовали белогвардейские агенты, предлагая немало денег в обмен на подрывную деятельность?

– Да, – признался Герасимов, понурившись, – вы правы. Ко мне действительно не раз подходили вышестоящие офицеры и намекали на некую организацию, «заинтересованную в таких людях, как я».

– Вы были монархистом? – неожиданно спросил Карелин.

– Нет, что вы, – испуганно ответил Аркадий. – Я всегда был далёк от политики.

– И что вы отвечали им? – допытывался майор.

– Ничего, – пожал плечами арестованный. – Говорил, что мне нужно время подумать над их предложением. Но после моего серьёзного ранения они оставили меня в покое, так как моё здоровье внушало им опасение, что в самый решающий момент я подведу их.

– Больше вы не встречались с этими агентами? – уточнил Карелин. – После возвращения с фронта, я имею в виду?

– Нет. После госпиталя я вернулся в Петроград, нашёл Катюшу, мы поженились, я пошёл учиться во ВХУТЕМАС… Впрочем, полагаю, мою биографию вы знаете наизусть.

– Повторю вопрос: вы сейчас должны отвечать совершенно откровенно, так как, – майор потряс бумагами, – здесь ВСЁ написано… Итак, после возвращения с фронта с вами не пытались больше наладить контакт?

– Я же уже сказал: НЕТ! – В голосе художника звучало отчаяние. – Ну как мне объяснить вам… я очень люблю писать картины. Я живу живописью! Обожаю запах красок, сам процесс рождения чего-то на холсте… Мне нравится творить! Я – художник, а не политик!

– В наше время все занимаются политикой в той или иной степени.

– Только не я… и не Катюша. Можете считать нас чудаками, блаженными, если угодно, но нас интересует только искусство.

– Хорошо, оставим на время эту тему… вернёмся к другому вопросу. – Майор отложил папку в сторону и взял другую. – Припомните, что покойный написал на песке перед смертью?

– Хм, – задумался художник, на лбу которого пролегли глубокие морщины, – дайте-ка подумать… По правде говоря, я не придал особого значения всей этой истории, поэтому она не отложилась у меня в памяти. Да и времени прошло много с тех пор… Что же было написано? Что-то иностранными буквами… Это я точно помню.

– Ломард… или Лосард, – нерешительно произнесла Екатерина, пытаясь помочь мужу.

– Да-да, очень похоже… Первые буквы точно «Л» и «О», – подтвердил Аркадий.

– Хватит ломать комедию передо мной! – стукнув кулаком по столу, прогремел Карелин. – Вы прекрасно знаете, о ком идёт речь. Это Роберт Брюс Гамильтон Локкарт, британский дипломат, а по совместительству – агент британской разведки. Будете сейчас утверждать, что никогда не слышали о заговоре трёх послов и не имеете никакого отношения к нему? И что, проживая несколько лет в Штатах, ни вы, ни ваша жена не встречались с агентурой британской разведки и не получили за работу денег? Не виделись с Каламатиано[25] незадолго до его кончины? Что фамилии Рейли[26] и Кроми[27] вам ни о чём не говорят? Ни за что не поверю в эту чушь! У нас есть неопровержимые данные, что под видом художника вы ведёте двойную жизнь, готовя на территории СССР заговор против советской власти. Вот здесь… в этих документах всё подробно изложено. Мы знаем, чем вы занимались до отъезда в США, во время поездки и по возвращении. Благодаря собранным фактам, хранящимся в вашем досье, ваша контрреволюционная деятельность доказана. Пойдёте по статьям 58-1[28] и 58-2[29] УК со всеми вытекающими. Поэтому нечего лгать и увиливать. Только полная искренность и признание вины могут хоть как-то облегчить вашу участь.

На лице Герасимова выступила испарина. Он отчётливо понимал, что каждое сказанное им сейчас слово или заверение в невиновности будет восприниматься как утаивание правды о его участии в деятельности антибольшевистской организации, масштабную агентурную сеть которой удалось выявить. Аркадий вопросительно посмотрел на жену, ища поддержки и совета. Екатерина, силы которой были уже на исходе, гордо вскинула голову и перешла в контратаку. В её воспалённом мозгу крутился припев из «Интернационала»:

…Это есть наш последнийИ решительный бой…

– Товарищ капитан…

– Я майор, – мрачно поправил Карелин.

– Простите, я не разбираюсь в знаках отличия.

– Ничего, продолжайте!

– Товарищ майор! – Екатерина взяла мужа за руку. – Прежде чем вы предъявите нам столь серьёзное и беспочвенное обвинение в измене Родине, а я полагаю, именно это вы и намерены сделать, нам бы хотелось ознакомиться с материалами нашего дела. На это мы имеем право? Разве нет? Голословно запугивать и приписывать досужие сплетни у вас не получится.

– Я не обязан знакомить вас с вашим делом, гражданка Герасимова, – с неприязнью поглядев на неё, ответил Карелин.

– А 4-е Разведывательное управление Генерального штаба РККА, особенно если запрос подписан лично товарищем Ворошиловым, – обязано! – послышался строгий голос. – Извольте ознакомиться!

В камеру вошёл статный военный в двубортной тёмно-серой шинели, от которого веяло уверенностью и силой. При его появлении Карелин вскочил с места и вытянулся по стойке смирно.

– Здравия желаю, товарищ Никоненко!

– Вольно, – отозвался дивизионный комиссар. – Вот, читай.

Он нехотя протянул сложенный лист бумаги заместителю начальника ИНО ГУГБ НКВД:

– Мне велено немедленно доставить арестованных в распоряжение нашего отдела. Впрочем, необходимые сведения и так содержатся в этом документе.

Карелин взял бумагу, быстро развернул её и пробежал глазами по тексту. В нём содержался приказ о немедленной передаче гражданина Аркадия Петровича Герасимова и гражданки Екатерины Максимовны Герасимовой в ведение 4-го Разведывательного управления Генерального штаба РККА, товарищу Артузову. Документ был подписан народным комиссаром обороны СССР Маршалом Советского Союза К. Е. Ворошиловым.

– И поторопитесь, товарищ майор, – приказным тоном произнёс товарищ Никоненко. – Я не намерен здесь задерживаться надолго.

– Но, Александр Николаевич, – забормотал ошеломлённый Карелин. – Как же так? Я не могу их просто так отпустить! Что я скажу товарищу Слуцкому? Я же действую по его приказу!

– Товарищ Карелин, вы ставите под сомнение приказ Климента Ефремовича? – спросил дивизионный комиссар, вопросительно взглянув на майора государственной безопасности. – Вам напомнить, что оказание сопротивления лицу, исполняющему возложенные на него обязанности по военной службе, влечёт за собой лишение свободы со строгой изоляцией или без таковой на срок до трёх лет? Советую на досуге перечитать Положение о воинских преступлениях, товарищ майор.

– Что вы, что вы… Вы неправильно поняли меня. – Лицо заместителя товарища Слуцкого покрылось испариной. Он буквально съёжился под тяжёлым, колючим взглядом дивизионного комиссара. – Я просто выполняю приказ моего непосредственного начальника.

– А я – своего… В деле Герасимовых появились новые факты, указывающие на их возможную причастность к разведывательной деятельности в пользу США и абвера. А это, товарищ майор, уже в компетенции нашего отдела.

Он посмотрел на побелевших от ужаса арестованных и, резко повернувшись, направился к выходу:

– Я жду за дверью. А у вас ровно минута на оформление необходимых документов, чтобы освободить их из-под вашей юрисдикции.

Глава 11

Декабрь, 1936 год

Москва

Гоголевский бул., д. 18

Тремя часами ранее

В кабинете корпусного комиссара Артузова повисла не сулившая ничего хорошего тишина. Известие о Герасимовых грозило перечеркнуть все усилия Артура Христиановича, опытного разведчика с многолетним стажем. Не спеша обойдя внушительный дубовый стол, он остановился у окна и погрузился в созерцание снежинок, плавно опускающихся с небес.

– Как они вышли на них? Почему? Каким образом Герасимовы вообще попали под их подозрение? Есть ли какая-то информация? – не поворачивая головы, спросил он. – Ты же докладывал, Александр Николаевич, что супруги вне подозрений. Неужели ты ошибся? Ты тщательно изучил их досье?

– Кроме одного странного случая с обнаружением трупа британского агента в мае 1918 года, ничего такого не удалось найти. Тогда дело не получило развития, даже допрос вели спустя рукава. В архиве имеется лишь заявление самого гражданина Герасимова и опись принятых у него документов. Всё!

– Существовала ли какая-то связь между убитым и Герасимовым или другими лицами, работавшими тогда на англичан?

– По моим источникам, никто из супругов не был замечен в заговоре или в контактах с участниками, занимавшимися антисоветской деятельностью. Да и в Штатах они не попадали под подозрение, по крайней мере, наши резиденты не замечали никакой подозрительной деятельности, иначе мне было бы известно.

– Точно? – Артузов повернулся к Никоненко и пытливо уставился на него. – Ты твёрдо уверен, что художник и его жена ни к чему не причастны? Помни, Александр Николаевич, у нас нет права на промах.

Товарищ Никоненко залился краской. Никогда он ещё не подводил командира. Он гордился своей безупречной службой, своей репутацией человека, на которого можно положиться.

– Я убеждён, что их арестовали по доносу какого-то недоброжелателя. Аркадий Петрович очень принципиальный человек, не терпящий лжи, как отзываются о нём знакомые. Всегда рубит правду-матку. А времена сейчас непростые. Все друг друга подозревают, именно поэтому у коллег с Лубянки много работы. А наш отдел один из первых в их списке.

– Да уж не тебе рассказывать мне, что у них там происходит, – мрачно заметил Артузов. – Бывшие соседи[30] не упускают возможности ставить палки в колёса, пытаясь доказать свою эффективность и важность. Вечно вмешиваются в дела военной разведки. Наши успехи не дают им покоя.

Заместитель начальника 4-го Разведывательного управления был прав в своих умозаключениях. В атмосфере подозрительности, усиливающейся с каждым годом, нарастала напряжённость между ИНО НКВД, специализировавшимся на политической разведке, и 4-м Разведуправлением Генерального штаба РККА, ведавшим военной разведкой. Тесная взаимосвязь политической и военной обстановки приводила к неизбежному пересечению сфер деятельности, что, в свою очередь, выливалось в сознательное создание препятствий работе конкурентов. А личные амбиции руководителей структур этих ведомств, их борьба за власть и влияние негативно отражались на работе подчинённых и часто приводили к путанице и срыву операций.

– Что будем делать, Артур Христианович? Отменять операцию? Или мне подыскать другие кандидатуры?

– Уж больно эти-то привлекательны. Лучший шпион – тот, кто никогда не бывает заподозрен в шпионаже, – возвращаясь за свой массивный рабочий стол, проговорил Артузов. – Нужно придумать, как их вырвать из цепких рук товарища Слуцкого.

В кабинете вновь воцарилось молчание. Опытные разведчики, не раз уже сочинявшие хитроумные легенды для резидентов и агентов, напряжённо искали способ переиграть бывших коллег по ИНО. Варианты рождались один за другим, но пока ни один из них не годился.

– А что, если… – вслух произнёс Артузов, прервав паузу. Он снял трубку и набрал номер коммутатора. – Соедините меня с товарищем Урицким… Он у товарища Ворошилова? Соедините меня с его секретарём! Это срочно!

– Что вы задумали, Артур Христианович? – вопросительно поглядев на товарища, поинтересовался Никоненко.

– Столкнуть лбами двух мастодонтов. Пока они будут выяснять, кто из них влиятельнее, мы уведём из-под носа НКВД наших кандидатов на оперативную работу. А когда уже всё уляжется, то… Здравия желаю, товарищ Урицкий! Да, мне известно, что вы у товарища Ворошилова. Но дело, по которому я потревожил вас, крайне сложное и требует мгновенного решения… Нашей работе вновь нанесён ущерб со стороны сотрудников ИНО… Мне только что доложили, что мой резидент в Германии находится на грани провала, и всё благодаря нашим «соседям». Сегодня днём они арестовали моих связных, предъявив им сфабрикованные обвинения в государственной измене. Эти связные должны были сегодня передать агенту срочную информацию, предупреждающую его об опасности. Если до завтра мой человек не получит шифровку, то операция, на которую было потрачено больше пяти лет, пойдёт прахом. Мы потеряем ценного человека в абвере и подставим под удар всю остальную агентурную сеть. Придётся начинать всё заново, а в нынешней обстановке, вы знаете, это очень сложно, а точнее, почти невозможно… Надо что-то делать.

В трубке повисла напряжённая тишина. Артузов терпеливо ждал, давая возможность начальнику 4-го Разведывательного управления Генерального штаба РККА Урицкому оценить серьёзность ситуации и продумать возможные сценарии.

– Кто эти агенты? – после минутного молчания раздался недовольный голос Урицкого.

– Вы знаете их, ну, или когда-то слышали: известный художник Аркадий Петрович Герасимов и его супруга Екатерина Максимовна. Больше десяти лет они работают под прикрытием, выполняя сложнейшие задания. Сейчас они опять собирались в командировку, но…

– Хорошо, – перебил его Урицкий. – Через час я пришлю приказ о передаче их под нашу юрисдикцию.

– Подписанный товарищем Ворошиловым?

– Да…

В трубке раздались короткие гудки.

– Ну что?

– Через час отправишься с приказом в ИНО, заберёшь наших деятелей искусства и доставишь их ко мне, – ответил Артузов. – С одной стороны, неприятно снова вступать в конфликт с НКВД, а они, поверь, не простят такой дерзости и ещё припомнят нам этот случай, но с другой стороны, наши подопечные будут весьма сговорчивы и, безусловно, согласятся на любую работу на предложенных нами условиях, лишь бы избежать повторного заключения в подвалах Лубянской тюрьмы.

– Вы так считаете?

– А ты бы поступил иначе? – хмыкнул Артур Христианович. – Не хотел бы я оказаться на их месте. Впрочем, уверен, что и ты тоже.

Если бы он знал, произнося эти слова, что через четыре с половиной месяца сам окажется на месте тех, кого так стремился вызволить. Вот только за него некому будет заступиться[31].

Глава 12

Декабрь, 1936 год

Москва

Гоголевский бул., д. 18

Чёрный автомобиль, словно хищный зверь, мчался по опустевшим улицам Москвы, унося арестованных подальше от страшного места в неизвестном направлении.

– Куда вы везёте нас? – спросил Аркадий Герасимов дивизионного комиссара, выйдя из дверей здания на Лубянской площади.

– Вы узнаете обо всём, но позже. Садитесь в машину! – скомандовал человек сурового вида. – У нас нет времени на разговоры.

Посмотрев на стоящего возле него военного, художник, устало вздохнув, опустился на заднее сиденье, где уже сидела его супруга, терявшаяся в догадках, и молча уставился в окно.

– Что он сказал? – тихо спросила Екатерина.

– Только то, что мы должны поторопиться, так как у нас мало времени.

– Мало времени? Но для чего?

– Не могу ответить тебе на этот вопрос, Катюша. Похоже, мы избежали одной напасти, но неожиданно для себя угодили в другую. Нас миновал расстрел, но кто знает, какая печальная участь уготована нам впереди.

– Но мы же со всем справимся? – Катя взяла под руку мужа и прижалась к нему. – Мы же вместе. Я права?

– Конечно, мы справимся со всеми трудностями, – поцеловав жену в макушку, ответил Аркадий. – Вот только мне было бы гораздо легче, если бы я был один сейчас, а ты дожидалась бы меня дома в безопасности.

– И сходила бы с ума от тревоги за тебя? Вот уж нет! Ты же знаешь, что самое страшное – это неведение. Вспомни слова Достоевского из «Двойника»: «Беспокойство и неведение о чём-нибудь, близко его задевающем, всегда его мучило более, нежели самое задевающее». Поэтому я очень рада, что мы вместе.

– Конечно, дорогая!

Аркадий обнял супругу за плечи и прижал к себе. Больше всего на свете он хотел в этот миг, чтобы этот кошмар оказался лишь сном: пугающе реальным, но всё же сном. Художник надеялся, что стоит им только открыть глаза – и они окажутся дома, в своей уютной московской квартире, полученной сразу после возвращения из Штатов. Герасимов вспомнил, с какой любовью Катюша обставляла их скромное жилище, с какой радостью они праздновали новоселье с друзьями. Это было их семейным гнёздышком – небольшим, но чистым и уютным.

– Словно два воробышка, съёжившихся от холода, – пробормотал Никоненко, устремив взгляд в сторону задремавших арестованных. – Сидят, нахохлились. Видно, хорошо парочку на Лубянке пощипали. Умеют, черти, обрабатывать людей, обнажая их душу, как пред ликом смерти. После таких «ласковых» допросов любое признание подпишешь за возможность прилечь и забыться, ну, или хотя бы присесть на табуретку.

– За что их взяли, Александр Николаевич? – спросил шофёр, не отрывая внимательного взгляда от дороги.

– Ты давай крути баранку и задавай поменьше вопросов, – буркнул дивизионный комиссар. – Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь[32], как сказал Соломон.

– Кто-кто? – спросил водитель. – Соломон? А это кто? Он из Секретариата ЦК?

Дивизионный комиссар с сожалением поглядел на молодого парнишку лет двадцати:

– Учиться тебе надо, Василий, если не хочешь всю жизнь за баранкой просидеть.

– А зачем учиться-то? – слегка пожал плечами тот. – Мне и так хорошо. Еда есть, обмундирование выдают, жильём обеспечили. Деньги тоже имеются, хоть и небольшие. Чего ещё нужно для счастья деревенскому парню? На следующей неделе маманя приедет, гостинцев навезёт из деревни… Это вон пусть профессура да академики умные книжки читают, а я и без них как-нибудь обойдусь.

– Так вот, без этих, как ты сказал, «умных книжек» нам, советским людям, нельзя. Невежество и низкий культурный уровень трудящихся ограничивают их возможности в полной мере участвовать в великом деле строительства социализма. Об этом сам Владимир Ильич Ленин не раз писал в своих трудах. Иосиф Виссарионович Сталин также неоднократно подчёркивал необходимость образования. Этот вопрос он, помнится, затронул ещё на восьмом съезде ВЛКСМ, заявив: «Чтобы строить, нужно знать, нужно овладеть наукой. А чтобы знать, нужно учиться. Учиться упорно, терпеливо. Учиться у всех – и у врагов, и у друзей, особенно у врагов»… А ты «зачем», «зачем».

– Как вы всё помните, Александр Николаевич? – спросил Василий, искренне восхищаясь дивизионным комиссаром. – Ну и память у вас!

– Разведчик не имеет права ничего пропускать. Внимательность, сдержанность, расчётливость, исключительное самообладание, решительность – вот черты характера, помогающие ему в работе. И, конечно, знания. Знания для того, чтобы одолеть противника, переиграть его, просчитав все ходы. Так что без знаний нам нельзя, Василий. Уж больно враг силён и коварен. А мы должны на несколько шагов опережать его и предвидеть его замыслы.

– Я всё понял, товарищ Никоненко, – сказал шофёр, – был неправ, простите. Обещаю, что весной запишусь на вечерние курсы.

– Вот и молодец… А главное – не забывай читать. В книгах можно почерпнуть бездну мудрого.

За разговором они и не заметили, как подъехали к обшарпанному дому на Гоголевском бульваре, где располагалось 4-е Разведывательное управление Генерального штаба РККА.

– Приехали! – распахнув дверь автомобиля, скомандовал Никоненко. – Выходите!

Холодный воздух, окутав арестованных, мгновенно разбудил их.

– Ч-что? Что случилось? – сонно пробормотала Екатерина, кутаясь в шаль. – Г-де мы?

– Не знаю, милая, – протирая глаза, отозвался её супруг. – Видимо, страшный сон всё же оказался явью…

– На выход! – строго повторил военный, нетерпеливо оглядываясь по сторонам.

– Да-да… мы идём, – поспешно ответил Герасимов, помогая жене выбраться из машины.

Через несколько минут арестованные в сопровождении дивизионного комиссара уже стояли в кабинете перед человеком с небольшой аккуратной бородкой и пронзительными тёмными глазами.

– Рад лично познакомиться с вами, Аркадий Петрович… и с вами, Екатерина Максимовна, – вежливо проговорил незнакомец, протягивая руку. – Разрешите представиться: меня зовут Артур Христианович Артузов, заместитель начальника 4-го Разведывательного управления Генерального штаба РККА… Прошу вас, присаживайтесь. Может быть, чай?

– Было бы неплохо, – растерянно произнёс Аркадий, теряясь в догадках. – Признаться, утром даже не успел выпить чаю, так торопился на открытие своей выставки.

– Александр Николаевич, пожалуйста, попроси сделать нам чай, и если есть что-нибудь съестное, пусть принесут. Это подкрепит силы наших гостей. Наверняка вы проголодались, не так ли?

– Угадали. – Улыбка тронула посиневшие от холода губы Екатерины. – Нас арестовали ближе к вечеру, увезли прямо с выставки на глазах наших гостей! Могу только представить, чтó они сейчас говорят о нас, какие строят гипотезы… И как злорадствуют наши враги!

– Кстати, о врагах, – перебил её Артузов. – У вас есть предположение, кто настолько ненавидел вас и вашего супруга, что решился написать донос?

Аркадий в недоумении развёл руками:

– Мне казалось, что у меня нет недоброжелателей. Возможно, есть завистники моего таланта, но вряд ли кто-то из них отважился собрать непонятно откуда взявшийся обвинительный материал и передать его в НКВД.

– Из вашего досье… да, у нас тоже есть папка с вашей историей, – доброжелательно улыбнулся корпусной комиссар, увидев, как тень тревоги легла на усталые лица арестованных, – нам известно об одном странном стечении обстоятельств. Догадываюсь, что следователи неоднократно сегодня задавали вопросы по данному делу, пытаясь выяснить вашу причастность к событиям давно минувших дней, чтобы сфабриковать обвинение. Мы тоже по своим каналам проверили эту информацию. Однако нам не удалось ни обнаружить вашей причастности к заговору трёх послов, ни установить связи с британской разведкой или с какими-либо другими службами.

– Вы не нашли их, – отчуждённо произнесла Екатерина, уставшая от бесконечных вопросов на одну и ту же тему, – потому что их не было, нет и не будет. Мы – честные граждане, преданные Родине и делу нашей партии. Мой муж – художник, а не интриган. Нам чужды закулисные заговоры, кровопролитные войны и грязная борьба за власть. Хотя вы можете мне сейчас возразить, что искусство – самая сильная форма внушения, способная повернуть сознание людей в нужное русло.

– Вы проницательны, Екатерина Максимовна, именно это я и хотел вам ответить, – улыбнулся Артузов, довольный первым впечатлением, которое произвели на него находившиеся напротив гости.

Раздался стук в дверь, и на пороге возник молодой человек с подносом.

– Иван, входи, – приказал Артузов.

Подчинённый осторожно внёс поднос и поставил его на стол комиссара.

– Простите, но я нашёл только несколько ломтей белого хлеба, – виновато проговорил солдат. – Но зато я раздобыл для вас сахар. С ним же вкуснее…

– Спасибо, Ванюша… Свободен!

Затем он посмотрел на супругов Герасимовых и жестом пригласил разделить с ним трапезу.

– Возвращаясь к разговору о линии невмешательства в политику, – продолжил Артузов, – вы не должны забывать мудрые слова товарища Сталина, который не раз подчёркивал, что культура – важная составная часть господствующей в обществе идеологии и используется для защиты интересов трудящихся. Собственно, Аркадий Петрович, в ваших произведениях вы неуклонно следуете этому принципу. Не так ли?

– Вы правы. Вот потому-то я и стою за реализм, за правду в искусстве. Что толку в этих абстракциях? В них нет живых людей, которым хочется подражать, – одна лишь холодность и души нет. Наверное, за эту позицию меня и недолюбливают. А я поддержал большевиков с первых дней революции, поверив им. Надоело мне это старое, монархическое.