Последняя осень

– Нельзя ли немного повежливее? – запротестовал художник, когда один из охранников бесцеремонно толкнул его в спину. – Я – гражданин Союза Советских Социалистических Республик, и у меня, согласно Конституции 1936 года, есть права.

– Ваши права вам зачитают чуть позже, – процедил старший конвоир.

Дождавшись, когда Екатерина выйдет из машины, он продолжил насмешливым тоном, театрально растягивая слова:

– А теперь пусть ваша богемная персона и ваша дамочка будут так любезны проследовать за мной. Если, конечно, это будет вам угодно.

– Каков паяц, – пробормотал Аркадий, окидывая взглядом массивное здание, возле которого их высадили. – Паяц и нахал!

Двухэтажное здание страхового общества «Россия» на Лубянке было передано органам госбезопасности почти сразу после Октябрьской революции 1917 года. Изначально выстроенное в стиле неоклассицизма, к 1936 году зловещее сооружение претерпело ряд изменений, постепенно приобретая всё более монументальный и строгий облик, отражающий дух эпохи. Были надстроены ещё четыре этажа с гладкими стенами и узкими окнами. Именно там устроили устрашающую главную тюрьму, из которой не было совершено ни одного побега за всю историю.

– Аркадий, – прошептала до смерти перепуганная Екатерина на ухо супругу, – я знаю, ты тоже нервничаешь, иначе был бы сдержаннее. Но сейчас я прошу тебя взять себя в руки и хоть чуть-чуть помолчать. Нам не нужны лишние неприятности.

– Прости, дорогая. – Голос мужа дрогнул. – Я вправду очень беспокоюсь… за тебя!

– Всё будет хорошо, – ободряюще пожав его руку, ответила Катя и грустно улыбнулась.

– Разговорчики! – прикрикнул офицер, сурово оглядывая арестованных. Он указал на массивную дверь и жестом приказал двигаться.

Один из охранников грубо подтолкнул Герасимова в спину, направляя ко входу. Художник было готов опять возмутиться, но молящий взгляд, в котором он прочитал, что сопротивление бесполезно, охладил его пыл. Понурив голову, мужчина пересилил себя и начал двигаться. За ним проследовала и Екатерина, стараясь всем видом не выдать затаённый страх. Каждый шаг приближал их к внутренней тюрьме, где начиная с 1920 года под стражей содержались наиболее опасные контрреволюционеры и шпионы, пока велось следствие по их делам. Тюрьму на Лубянке использовали и тогда, когда в силу «известных причин» необходимо было совершенно отрезать арестованного от внешнего мира, скрывая его местопребывание и лишая возможности связаться с кем-либо на воле или совершить побег.

Очутившись во внутреннем дворе, муж и жена невольно поёжились. От каждого движения щемило в груди, но они продолжали шагать к неведомому будущему, подгоняемые неясным страхом. «Что же уготовила нам судьба? – не переставал спрашивать себя художник. – Неизбежный конец или проблеск надежды на освобождение?»

Мрачное здание внутренней тюрьмы взмывало ввысь и оканчивалось прямоугольником неба, где мерцали первые одинокие звёзды. «Увидим ли мы ещё их?» – промелькнуло в голове Екатерины, тщетно пытавшейся унять мелкую дрожь. Пугающие мысли не давали ей покоя, заставляя холодеть от страха за себя и мужа. Первая волна репрессий уже прокатилась по стране, и любой мог стать жертвой наветов и сгинуть в жерновах государственной машины. Зловещие слухи, расползавшиеся по Москве, множились с каждым днём, наводя ужас на граждан. Одни шёпотом рассказывали о тайной кутузке, расположенной во внутреннем дворе дома № 2 на Лубянке – месте, куда легко было попасть, но практически невозможно выбраться. Другие говорили о психологическом давлении, или, как потом прозвали его, СУП[14], выдержать которое не мог даже самый сильный духом человек. Подтвердить или опровергнуть данные сведения было некому: люди отправлялись в Лефортовскую тюрьму[15], оставляя близких и родных в мучительном неведении.

– Как здесь тихо, – прошептал Аркадий, оглядываясь по сторонам. – Трудно поверить, что мы находимся в самом центре столицы.

– Да, ты прав. Я тоже не слышу ни гула голосов, ни шума машин. И от этой тишины мурашки бегут по коже.

– Всё будет хорошо, дорогая, – слегка сжав руку супруги, сказал художник. – Нам зададут несколько вопросов и тут же отпустят. Я нисколько не сомневаюсь в этом. Мы же ни в чём не виноваты.

«Сколько вот таких же наивных людей видели эти стены? – с горькой усмешкой подумала Екатерина, которая не разделяла его оптимизма. – Наверняка они говорили то же самое. Опровергнуть клевету ох как нелегко».

А тем временем они подошли ещё к одной тяжёлой дубовой двери. Войдя внутрь, арестованные очутились в небольшой парадной.

– Шагайте! – громко скомандовал офицер и двинулся к полутёмной лестнице.

– На какой этаж нам нужно подняться? – спросила Екатерина.

Сопровождающий резко обернулся и, подойдя к ней вплотную, ехидно поинтересовался:

– Мадам не привыкла ходить пешком? Извините, прислуги не держим. Придётся самой топать… ножками. Ясно?

– Я волнуюсь не о себе, а о муже. В 1918 году, во время Гражданской войны, он сражался в рядах Красной армии против войск Колчака и был тяжело ранен, – с достоинством произнесла женщина, возмущённая наглостью военного. – У него до сих пор в сердечной сумке пуля.

– Нам нужно на шестой этаж… вниз, – нехотя отозвался сопровождающий, бросив взгляд на художника. – Там вас уже ждёт следователь.

– Хорошо, – кивнула женщина, – если вниз, то тогда он справится. Только не торопите нас.

– А вы считаете, что у меня есть время и желание возиться с вами? – злобно уставившись на арестованную, заявил офицер.

– Мы не будем торопиться, – твёрдо произнесла Екатерина и гордо вскинула голову.

Сопровождающий окинул бесцеремонным и недобрым взглядом подтянутую, со вкусом одетую строгую женщину, в которой чувствовалась незаурядная сила духа. «Хм… крепкая дамочка, – мелькнула у него мысль. – Муженёк-то пожиже будет, хоть и выглядит солидным. Интересно, надолго ли? Именно такие быстрее всего раскисают. Сначала что-то строят из себя, а потом даже смотреть противно – один кисель».

– Ладно, – буркнул он наконец и, отвернувшись, зашагал к лестнице.

– Зачем проём посередине, между лестничными пролётами, затянут проволочной сеткой? – шёпотом спросила Екатерина.

– Вероятно, чтобы предотвратить попытки суицида, – так же тихо ответил ей муж. – Там внизу, насколько я мог разглядеть, бетонный пол, поэтому возможности выжить нет.

Спускаясь всё ниже и ниже по плохо освещённой лестнице, арестованные погружались в мрачные глубины тюремного подземелья, или «нутрянки»[16], из которого, по слухам, ещё никому не удавалось сбежать и лишь немногие возвращались домой, сломленные морально и разрушенные физически.

Спустившись на шестой этаж, арестованные оказались в подвальном помещении. Полумрак скрывал очертания стен, поросших грибком от постоянной сырости. Единственным источником света служили тусклые лампы накаливания, висящие под потолком и отбрасывающие зловещие тени. Воздух был спёртым и затхлым, пропитанным запахом плесени, грязного белья и кислых щей.

Вдоль стен тянулся ряд дверей, ведущих в камеры, где томились осуждённые, ожидая своей участи. Стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь гулкими шагами людей, идущих по коридору.

– Ты заметила, что номера камерам присваивают не по порядку, а вразнобой? – спросила Катя. – Как ты думаешь, почему?

– Наверное, для того, чтобы заключённые не могли узнать количество арестованных или сориентироваться в расположении камер в здании.

Неожиданно тишину прорезал громкий крик, полный ужаса, боли и отчаяния, донёсшийся из камеры в конце коридора. Затем послышались глухие удары, звуки падающего тела. Потом снова крики и снова удары.

Сердца Екатерины и Аркадия бешено заколотились. До этой минуты они надеялись, что это всего лишь кошмар, порождённый усталостью и напряжением последних месяцев. Но, услышав эти душераздирающие крики, которые раз за разом становились всё более пронзительными и отчаянными, они осознали весь ужас происходящего.

– Лицом к стене! – рявкнул офицер задержанным.

Затем, подойдя к одной из камер и открыв дверь, вошёл внутрь:

– Товарищ капитан государственной безопасности, разрешите доложить: арестованные доставлены!

Глава 6

Декабрь, 1936 год

Принстон, штат Нью-Джерси

Конец декабря. Несмотря на глобальную напряжённость, связанную с политической обстановкой, жизнь в Принстоне текла своим чередом, спокойно и размеренно. Жители города, охваченные предпраздничным весельем, радостно участвовали в торжествах и готовились встретить Рождество и Новый год. И лишь в доме профессора Феллера не было места веселью – там властвовала тяжёлая меланхолия. Она, словно вековой лёд, сковала душу хозяина, чей выдающийся ум, прежде поражавший окружающих остротой и глубиной, теперь казался потускневшим под тяжестью несчастья. Артур почти не покидал свою комнату, не принимал визитёров, отказывался от предстоящих лекций и выступлений, не читал присланную корреспонденцию и совсем не интересовался новостями. Дни напролёт он проводил в любимом кресле жены, устремив невидящий взгляд в морозное зимнее небо.

– Артур, можно войти? – За спиной профессора скрипнула дверь.

На пороге возник его личный врач, герр Крамер, как всегда гладко выбритый и безукоризненно одетый.

– А, это вы… Признаться, не припомню, чтобы я просил мисс Ким вас вызывать, – равнодушно поглядев на него, вместо ответа произнёс Феллер. – Впрочем, заходите, раз уж пришли. Правда, я сейчас не самый приятный собеседник… Проходили мимо и решили навестить старика? Убедиться, жив ли я?

– Нет, Артур, – ответил доктор, присаживаясь рядом с профессором на стул. – Я пришёл по просьбе мисс Ким.

– Вечно Марта лезет не в своё дело, – раздражённо проворчал Феллер. – Иногда мне кажется, что Мэнди была права: я слишком распустил мою секретаршу и многое позволил ей… И что она наговорила про меня?

– Ничего такого, чего бы вам стоило стыдиться, – слегка улыбнулся Лайонел Крамер. – Она лишь беспокоится о вашем здоровье и душевном состоянии. И, глядя на вас, я разделяю её тревоги.

– Неужели? – Феллер бросил на доктора негодующий взгляд. – И что со мной не так?

– Вы хотите услышать ответ от врача или от вашего друга?

– От друга, разумеется.

– Если от друга, Артур, то тогда признаюсь: вы выглядите отвратительно. Вы осунулись, похудели, стали неопрятны, в движениях сквозит апатия. Ваши глаза потухли, а блестящий ум, некогда поразивший весь учёный мир, превратившись в желе, утратил способность генерировать новые идеи.

– Что?! – вскричал Артур, резко вскочив с кресла. – Как вы смеете такое говорить? Да ещё никогда мозг профессора Феллера не работал так безупречно, как сейчас. Однообразие спокойной жизни стимулирует творческий ум.

– Неужели? Сидя в этом кресле, вы совершили новое открытие, способное перевернуть мир? – продолжал спокойным голосом доктор, ничуть не испугавшись вспышки гнева учёного.

– Вы… вы… да вы… Да кто дал вам право судить обо мне и моей работе? Кто дал право мисс Ким совать свой длинный нос куда не следует? И вообще, чего вы все от меня хотите? До смерти надоели ваши глупые советы, ваша навязчивая опека и… и…

Взрыв ярости захлестнул профессора. Засунув руки в карманы, Артур принялся мерить шагами комнату, не в силах более сдерживать бушующие эмоции. Доктор Крамер молча наблюдал за каждым шагом пациента, о котором знал практически всё: гениальный учёный со множеством странностей и недостатков, но в то же время – выдающийся гуманист, обладающий широким кругозором и глубиной мышления. Вспышки гнева многие его друзья и коллеги списывали на сложный характер, считая их неизбежным следствием гениальности и глубокой погружённости в научные изыскания.

Когда буря негодования начала стихать, учёный вернулся на место и, тяжело опустившись в кресло, вновь уставился в окно.

– Вы, должно быть, ненавидите меня, Лайонел, – наконец прервал затянувшееся молчание Феллер. – Признаюсь, я отвратительный друг. Многие считают меня странным, эксцентричным человеком. Шепчутся за моей спиной, смеются, когда я отворачиваюсь.

– Мне кажется, вы преувеличиваете, – похлопав по руке друга, ответил доктор. – Поверьте, все признают ваш выдающийся талант и считают неординарным человеком.

– Скорее психом.

– Нет, Артур, я не имел в виду ничего подобного. Вы смелый человек, ибо отстаивать свою точку зрения в наше неспокойное время сродни героизму.

– Вы о моей помощи евреям в Европе?

– И об этом тоже. Вы – пацифист, глубоко убеждённый в своей правоте, и самоотверженно боретесь за свои идеи. Вряд ли человек с психическим расстройством был бы способен на столь здравые мысли.

Комната погрузилась в тяжёлую тишину. Лишь размеренное тиканье часов с кукушкой, привезённых профессором из Германии, нарушало гнетущее молчание.

– Лайонел, я не знаю, что мне делать. Мне очень не хватает её, – внезапно произнёс Артур, в его голосе звучало отчаяние. – Я как будто бреду в кромешной тьме. Под ногами – выжженная земля, в воздухе запах тлена. Я… я потерял себя. Ничто не приносит радости. Я пытался работать, но никак не могу сосредоточиться. Мой мир рухнул в ту минуту, когда я осознал, что Ленни больше нет… Господи, как я же виноват перед ней! Только сейчас я понял, каким был эгоистом, как подло поступал с ней, завязывая на стороне мимолётные романы. Сколько же я лгал ей… Мне стыдно. Мне впервые в жизни по-настоящему стыдно, мой друг. – Артур закрыл руками лицо.

– Вот теперь я вижу, что вы пошли на поправку, точнее, вы исцеляетесь, – с мягкой улыбкой проговорил доктор. – Ибо ошибки – это неотъемлемая часть жизни, и из них нужно извлекать уроки. Но лишь мудрый человек способен честно оценивать собственные действия и признавать собственные несовершенства.

– Значит…

– Значит, вам, мой друг, пора отбросить хандру и вернуться к работе. Только так вы сможете избавиться от уныния. У меня есть одно предложение… И сейчас я с вами разговариваю не как друг, а как врач. Вам совершенно необходимо на несколько дней съездить куда-нибудь на отдых, сменить обстановку. Помните, вы настойчиво предлагали поездку в Сент-Огастин?

– Да-да, я помню наш разговор… В этот день умерла Элеонор, – помрачнел профессор.

– Я предлагаю поехать вам вместе со мной и Бертой в Поконо[17]. Он не так живописен, как Сент-Огастин, но городок славится своей холмистой местностью, лесами, заснеженными долинами и замёрзшими водопадами. Всё как вы любите: уединение и тишина.

– Это просьба?

– Это настоятельная рекомендация, Артур. К тому же я пропишу вам барбитураты для полного восстановления нервной системы. Берта сможет колоть вас… Можно, разумеется, перорально, но я считаю, что для достижения быстрого эффекта лучше делать инъекции… Итак, что скажете?

Артур погрузился в размышления. С одной стороны, он давно уже чувствовал потребность в смене обстановки, но, с другой стороны, его страшили сборы и дорога. Это была бы первая поездка без всевидящего взгляда Ленни, контролирующего всё и вся.

– Возьмите с собой мисс Ким, – словно прочитав его мысли, сказал герр Крамер. – Она поможет организовать ваш быт и позаботится о вашем комфорте.

– Договорились! – внезапно выпалил профессор. – Едем!

– Превосходно! Тогда, если вы не возражаете, Берта уже сегодня приступит к своим обязанностям.

– Хорошо, – согласился учёный.

– Мисс Ким… Мисс Ким! – громко позвал помощницу доктор Крамер.

Дверь отворилась, и на пороге появилась Марта Ким, одетая в неизменный безупречный серый костюм строгого покроя и белоснежную блузку. На её лишённом эмоций лице застыла маска профессиональной сосредоточенности, выработанная за годы безупречной службы.

– Слушаю вас, сэр, – холодно произнесла она.

– Позовите, пожалуйста, мою ассистентку. Мистеру Феллеру необходимо сделать укол.

– Вы плохо себя чувствуете, сэр? – Тень озабоченности легла на её лицо.

– Не волнуйтесь, мисс Ким, – ответил за профессора доктор Крамер. – Хотя я признателен вам за бдительность. Если бы не ваша наблюдательность, то мистеру Феллеру и в самом деле понадобилось бы серьёзное лечение.

– Благодарю вас, сэр! – зарделась Марта.

– А вот я буду вас ругать, – погрозил ей пальцем Артур. – Как вы посмели без спроса!

– Но… мистер Феллер…

– Всё хорошо, мисс Ким, он просто шутит… Будьте любезны, попросите сюда мисс Рут. Спасибо!

Покинув комнату профессора, Марта направилась в гостиную, где оставила ассистентку доктора Крамера. Несмотря на давнее знакомство с девушкой, мисс Ким испытывала к ней неподдельную неприязнь, вызванную её живым характером и весёлым нравом. «Вздорная, ветреная девица, – таков был вердикт при первой встрече. – Недалёкая и совершенно пустая».

Её мнение не изменилось даже после того, как Берта проявила себя как настоящий профессионал, ухаживая за больной миссис Феллер, делая ей уколы и ставя капельницы. Не зря же говорят, что нельзя второй раз произвести первое впечатление.

Войдя в гостиную, мисс Ким окинула комнату удивлённым взглядом. Ещё десять минут назад эта особа сидела на диване и пила чай, болтая без умолку о каких-то пустяках. «Странно, – подумала про себя Марта. – Куда могла подеваться вертихвостка?»

Покинув комнату, помощница профессора прошла вдоль коридора и направилась на кухню, здраво рассудив, что Берта, вероятно, решила налить себе ещё чаю.

– Какая бесцеремонность, – пробормотала Марта. – В жизни не встречала столь наглых девиц. Совсем совесть потеряли: ходят по чужому дому, как у себя.

Проходя мимо кабинета профессора, она увидела, что дверь слегка приоткрыта. «Странно, я точно помню, что закрывала её, – пронеслось у неё в голове». Не колеблясь ни секунды, мисс Ким решительно распахнула дверь:

– Что вы тут делаете, фройляйн Рут?

Глава 7

Декабрь, 1936 год

Москва

Гоголевский бул., д. 18

Артур Христианович Артузов, погружённый в глубокие раздумья, не мигая смотрел на стоящий перед ним телефонный аппарат. Минуло уже больше двух суток с того времени, как он впервые за все годы безупречной службы пренебрёг указаниями вышестоящего начальника, приказав своему доверенному лицу и товарищу, с которым они прошли вместе огонь, воду и медные трубы, найти подходящих людей для выполнения секретной оперативной работы. С каждой уходящей минутой его волнение возрастало, ибо он понимал, что любая оплошность в этом щекотливом деле может стоить ему не только карьеры, но и жизни.

Мучительные сомнения в правильности принятого решения начали терзать корпусного комиссара. «А что, если товарищ Урицкий прав? И разработка принципиально нового оружия – лишь плод моего воображения? – спрашивал он себя. – Как же поступить? Рискнуть или же неукоснительно следовать предписаниям устава? Вот задачка. Когда мы работали под началом товарища Дзержинского, то тогда иногда могли действовать самостоятельно, так как Феликс Эдмундович предоставлял нам широкую инициативу. Он понимал, что в оперативной работе может сложиться ситуация, когда ты должен мгновенно не только принимать решения, но и действовать. Сейчас стало гораздо сложнее».

Взглянув на настенные часы, Артузов машинально потянулся за верхним листом из внушительной стопки нерешённых дел и, скользнув по нему взглядом, с досадой отбросил обратно на стол. Нет, как он может заниматься второстепенными вопросами, когда судьба важнейшего для него дела остаётся в неопределённости?

Внезапно раздался стук в дверь.

– Войдите! – раздражённо сказал он.

– Разрешите войти, товарищ Артузов!

На пороге возник, как всегда, невозмутимый дивизионный комиссар Александр Николаевич Никоненко.

– Тебя только за смертью посылать, – проворчал Артузов, указав на стул возле стола. – Прошло почти трое суток.

– Так и задание не самое простое, Артур Христианович, – отозвался Никоненко, присаживаясь. – Вы же сами подчеркнули: строжайшая секретность. Потому-то и пришлось всё делать самому, чтобы не посвящать посторонних в суть нашего дела.

– Давай без лишних предисловий, – глядя на товарища исподлобья, произнёс Артузов. – Тебе удалось найти таких людей, способных исполнить задание, не вызвав ни малейшего подозрения? Ты же понимаешь последствия нашего самовольства.

– А когда было легко, Артур Христианович? Когда вы были резаком, а я сидел под корягой?[18] Или операция «Трест»[19], или «Синдикат-2»? Мы не чета нынешнему поколению: закалены трудностями и не страшимся опасности.

– В этом ты прав. Сейчас стажёры[20] уже не те, зачастую многие движимы корыстью, а не идеей, – согласился с ним корпусной комиссар. – Ладно, хватит о прошлом, вернёмся к делу… Выкладывай, что у тебя? Ты нашёл подходящих кандидатов на роль приманки?

– Нашёл, – подтвердил Никоненко. – И я полностью уверен, что эта семейная пара, прожившая в США несколько лет, не привлечёт ненужного внимания и не вызовет подозрений.

– Хм… заинтриговал, – проговорил товарищ Артузов, откинувшись на стуле. – Кто они? Род занятий? Сколько лет провели в Штатах?

– Полагаю, вы когда-то слышали о них: это Аркадий Петрович и Екатерина Максимовна Герасимовы. Он – известный художник, она – его помощница и переводчица. В 1925 году его работы произвели фурор на выставке в Нью-Йорке. Герасимов получил выгодный заказ и остался на пять лет в Штатах. По возвращении он продолжил свою деятельность на родине. Сегодня открылась выставка его работ в Москве.

– А не пытались ли установить с ним контакт наши службы или разведки других стран?

– Насколько мне удалось выяснить, они совершенно чисты. Не были замечены ни в качестве временных помощников[21], ни в какой-то иной деятельности, которая могла бы указывать на разработку спецслужбами Англии, США или Германии.

– И вот это странно, согласись? Что-то не вяжется… Я не верю в безупречную честность человеческой натуры. Наши точно бы не упустили такую возможность.

– Творческие люди – народ со странностями, – пожал плечами дивизионный комиссар. – Моя матушка говорила, что они блаженные и живут в каком-то только им понятном мире.

– В чём-то я согласен с ней, – усмехнулся Артузов. – Мне приходилось иметь дело с людьми из артистической среды и даже вербовать их… Ненадёжные люди, хотя попадались и незаурядные личности. С живописцами пока не довелось общаться. Расскажи-ка мне о Герасимове подробнее. Посмотрим, годится ли он для такого деликатного поручения.

Товарищ Никоненко открыл папку и, достав из неё несколько листов, протянул их Артузову.

– Здесь вся информация, Артур Христианович, которую мне удалось собрать за двое суток, – пояснил дивизионный комиссар. – Данные неполные, но это пока всё, что мне удалось раздобыть.

Товарищ Артузов взял документ и углубился в чтение. Это было личное дело товарища Герасимова, начиная с рождения и до настоящего времени, с характеристиками и соответствующими заключениями.

– Итак… Аркадий Петрович Герасимов родился в 1897 году в станице на Кубани… Так-так. Отец – земский врач, мать – учительница… Сестра и брат умерли в младенчестве. Понятно… В семь лет родители привезли его в Москву, где он окончил художественную школу № 1, а затем поступил в Высшее художественное училище при Императорской Академии художеств. В 1918 году сражался на Восточном фронте против Колчака, был серьёзно ранен… А вот это уже нехорошо. Стало быть, проблемы со здоровьем. Плохо… очень плохо… Ладно, что там дальше? В 1921 году женился на Екатерине Максимовне Гордон, дочери бывших владельцев гостиницы в Петрограде. Потом был ВХУТЕМАС, где его талант заметили. В 1923 году – первая поездка за границу, во время которой получил большой заказ: написать портреты профессоров Принстонского университета… Постой-постой! Не в этом ли городе сейчас работает профессор Феллер? Если я не ошибаюсь, то в Институте перспективных исследований, а в университете иногда читает лекции. Значит…

– Вы уловили мою мысль. – Лёгкая улыбка скользнула по лицу товарища Никоненко. – Вот почему я ухватился за эту идею. Если мы вновь организуем выставку этого художника, а затем направим письмо руководству университета с предложением заказать портрет выдающегося учёного, работающего у них сейчас в Принстоне, это не вызовет у американцев никаких подозрений.

– Неплохая идея, – задумчиво проговорил Артузов. – Но справится ли он? Насколько он благонадёжен?

– Я получил о товарище Герасимове только положительные характеристики: умён, начитан, с широким кругозором, знает два языка.

– Ты же понимаешь, Александр Николаевич, что у разведчика должны быть не только перечисленные тобой качества. Прежде всего он должен быть сдержанным, невозмутимым, быстро принимать решения, внимательным и расчётливым. Кто знает, обладает ли товарищ Герасимов этими достоинствами? Не забывай: он из творческой, так называемой старой интеллигенции. И весь вопрос в том, будет ли он служить делу социализма по велению сердца, а не из страха?.. А что известно о его жене? Кто она, чем занимается, каково её происхождение?