Последняя осень

– Нет-нет, благодарю вас, – запротестовал доктор. – Мисс Ким предупредила меня, что завтра вы читаете лекцию, поэтому не хочу отрывать вас от работы.

«Вы УЖЕ это сделали, – произнёс про себя Артур, разглядывая вошедшего. – Интересно, ради чего он беспардонно вторгся в мой кабинет? Вероятно, хочет попросить меня о каком-то одолжении. Как я устал от подобных попрошаек! То какие-то благотворительные фонды ждут пожертвований, то непризнанные гении с просьбой прочесть их псевдонаучные опусы или написать предисловие к их трудам, то университеты настойчиво приглашают выступить, то какие-то экзальтированные мамаши умоляют посодействовать в судьбе их “несчастного” дитя… Да уж, известность – тяжкое бремя!»

Он откинулся на спинку кресла и, мило улыбнувшись, спросил:

– Вы всё ещё не женились, Лайонел. Не решились сделать Берте предложение?

– Вы же знаете, Артур, я закоренелый холостяк, – усаживаясь напротив профессора, ответил доктор. – Практика и наука поглощают меня целиком. На личную жизнь совсем нет времени. Да и что это будет за союз, если муж совсем не станет посвящать время семье?

– Но Берта – ваша помощница. Она всегда рядом, – не согласился с его доводами Артур. – Я же не раз видел, с каким обожанием она смотрит на вас. Преданная, верная женщина, которая разделит с вами не только тяготы профессии и одиночество вечеров, но и радость, и печаль, и, конечно же, ложе, став доброй женой. Полезное с приятным, как говорится. Посмотрите на нас с Элеонор! Какой крепкий брак!

– Я так не могу, мой друг. Я всегда строго разделял профессиональное и личное.

– А если бы Берта не была вашей ассистенткой, то вы сделали бы ей предложение?

– Если бы нас не связывали договорные обязательства, то возможно. Она весьма недурна, достаточно умна, начитана.

– Мой милый Лайонел, – расхохотался учёный. – Вы в своём репертуаре. Она прежде всего молода! Наслаждайтесь моментом, пока ваша спутница пышет здоровьем и полна сил… Я вспоминаю Ленни… Какой она была юной, воздушной, неотразимой! Её красота манила, притягивала, завораживала с юности. Моя первая жена всегда ревновала меня к моей кузине, с которой у меня было полное взаимопонимание. Да, она не столь эрудирована, как Маргарет, но… Элеонор всегда была заботливой и искусной хозяйкой, в отличие от Марго.

Учёный прикрыл глаза, погрузившись в воспоминания. В памяти возник тот день, когда после долгой разлуки он вновь увидел кузину в доме своей тётки, родной сестры матери. Да, былое очарование уже померкло, но её добрые глаза и мягкая улыбка настолько притягивали внимание, что он не мог оторваться от этого на первый взгляд непримечательного лица. А восхитительный пирог, испечённый специально для него, развеял последние сомнения относительно правильности принятого решения. Через неделю он объявил Маргарет об уходе. Обретя славу не без помощи своей первой супруги, он теперь нуждался в заботе и внимании, в том, чего Марго, увы, дать не могла.

– Так что, мой дорогой друг, – подытожил профессор, прервав затянувшееся молчание, – если женщина готова ради вашего блага свернуть горы, то не упускайте её. Служение мужу – вот наивысшее предназначение женщины!

– Артур, а вы когда-нибудь любили? – спросил доктор Крамер, испытующе взглянув на учёного.

– Влюблялся часто, так как сама по себе влюблённость – не самая большая глупость, и, я бы сказал, гравитация не несёт за это никакой ответственности. Наука – моя единственная любовь, Лайонел, – отозвался тот, мгновенно став серьёзным. – Я не могу позволить себе тратить энергию на романтические глупости, которые, кроме вреда, ничего не приносят. Как сказал Шекспир: «Любовь слепа и нас лишает глаз»[3]. Я не желаю ходить с поводырём, мой друг.

– Если вы заговорили о великих писателях, позвольте мне процитировать графа Льва Толстого: «Лови минуты счастья, заставляй себя любить, влюбляйся сам! Только это одно есть настоящее на свете – остальное всё вздор». Я полностью согласен с ним.

Профессор рассмеялся. Он с интересом посмотрел на доктора, сидевшего напротив. Ему было забавно слушать рассуждения этого коренастого невысокого мужчины с голубыми глазами, поблёскивавшими из-под густых бровей, который в свои сорок шесть лет до сих пор оставался завидным женихом.

– Вы рассуждаете словно юноша, впервые познавший любовь, – подмигнув, сказал Артур. – Пора, мой друг, пора вам обзаводиться семьёй. И знаете, что я сделаю? Как только Элеонор поправится, мы пригласим вас с Бертой на пару дней в Сент-Огастин. Если вы там не были, Лайонел, вы многое потеряли. Это прелестное местечко. Оно не столь многолюдно, как Палм-Бич или Майами-Бич. У этого городка исторический шарм, в нём спокойно. Прогулки по узким улочкам, осмотр колониальной архитектуры, отдых на пляжах – сплошное наслаждение. И, возможно, под влиянием ярких впечатлений вы наконец-то решитесь обрести в лице вашей помощницы не только сотрудника, но и жену? Мы с Ленни будем рады вашему обществу. Что скажете?

– Артур, благодарю вас за заботу, – доктор Крамер немного помедлил, – но я, собственно, побеспокоил вас по совершенно иному поводу.

«Ну начинается, – мрачно подумал про себя учёный. – Я всячески старался направить разговор в другое русло, но он, болван, так и не понял. Что ж, хорошо. В любом случае ответ мой будет однозначным – НЕТ!»

– Слушаю вас, – проговорил Артур и, подавшись вперёд, оперся руками о стол.

– Откровенно говоря, я даже не знаю, с чего начать, – нерешительно сказал доктор Крамер. – Так как об этом очень сложно говорить… другу. А я надеюсь, что мы друзья.

– Безусловно… Чтобы было легче, Лайонел, начните с сути, – посоветовал профессор с невозмутимым видом.

– С сути… Ну что ж, хорошо, я попробую.

Он на минуту замолчал, пытаясь унять волнение, вызванное ужасной новостью, которую доктор был вынужден сообщить учёному.

– Артур, мне крайне тяжело говорить об этом, но… я должен… Простите, что принёс вам недобрую весть. Однако вы должны узнать обо всём первым.

– Я… я не понимаю вас, – нахмурился профессор. – Выражайтесь яснее, мой друг.

– Элеонор…

– Что с Элеонор? Она скоро поправится? Без неё все дела в доме встали! – с досадой заявил Артур. – Её сестра слишком глупа и амбициозна. От неё никакой помощи, один вред. Их постоянные пререкания с мисс Ким стали совершенно невыносимы. Ни минуты покоя в доме!

– Она не поправится, Артур. Элеонор умирает. Её болезнь прогрессирует. Сердечная недостаточность привела к ухудшению функции печени из-за недостаточного кровоснабжения. А цирроз печени ухудшил функцию сердца из-за нарушения гемодинамики. И я бессилен это остановить. Мне очень жаль…

Потрясённый новостью, учёный не сводил глаз с доктора Крамера. Слова врача не сразу достигли его сознания, так как разум отказывался верить. Отказывался верить, что его привычный мир, в котором он, великий учёный, ощущал себя всесильным, постепенно ускользал, подобно песку сквозь пальцы. Мир, где он, избалованный вниманием женщин, жил исключительно ради науки и собственных амбиций. Мир, где ему прислуживали, где помогали во всём, а он лишь пользовался всеми благами, ничего не отдавая взамен. Этому миру приходил конец!

– Этого… этого не может быть! – Профессор от волнения охрип. – Вы говорите неправду! Ленни… нет, нет! Она не может бросить меня! Кто же будет вести хозяйство, принимать гостей и устраивать вечеринки, оплачивать счета и общаться с внешним миром, когда я занят работой?

Лайонел с грустью посмотрел на знаменитого учёного и покачал головой. Ему почему-то стало невыносимо жаль этого человека, в котором себялюбие взяло верх над чувством элементарного сострадания к умирающей супруге.

– Поверьте, Артур, я сделал всё возможное.

– Сколько ей осталось? – с трудом выговорил профессор.

– Может, день, два… а может, всего несколько часов. Она очень слаба.

Внезапный стук в дверь заставил мужчин вздрогнуть. На пороге появилась высокая фигура помощницы профессора Феллера, облачённая в неизменно строгий костюм тёмно-серого цвета.

– Простите за беспокойство, сэр, но ваша жена просила подняться к ней.

– Передайте ей, что я зайду к ней через час. Как только завершу подготовку лекции. И тогда я немедленно…

– Простите, профессор, но, боюсь, у неё нет столько времени…

Глава 2

Ноябрь, 1936 год

Москва

Гоголевский бул., д. 18

Ночь неумолимо вступала в свои права. Промозглый ветер яростно трепал деревья, срывая с них последние пожухлые листья и закручивая их в безумном вихре прощального танца. Холод и сырость пробирали до костей запоздалых жителей столицы, спешащих домой. Рваные низкие облака, цепляясь за крыши домов, неслись по небосклону, закрывая собой редкие звёзды и бледный осколок луны. Свет фонарей, отражаясь в зеркальной глади асфальта, создавал призрачные блики. Город, несмотря на поздний час, жил своей неподвластной сну жизнью.

– Всё, Андрей, можешь идти. Я сам доделаю. Спокойной ночи, – проговорил мужчина лет сорока шести. Его сосредоточенное лицо выглядело усталым.

– Вам бы отдохнуть, Семён Петрович. Ночь на дворе, а вы приехали на работу чуть свет, – укоризненно покачал головой помощник.

– Всё в порядке, успеется. На том свете отоспимся, а пока дело надо делать. – Начальник с иронией улыбнулся.

Семён Петрович Урицкий[4], закалённый в огне Октябрьской революции и Гражданской войны, ныне руководитель Разведывательного управления РККА, был человеком не только скромным, немногословным, но и принципиально честным, с аналитическим складом ума, беззаветно преданным делу революции. Благодаря усилиям Урицкого была создана эффективная система военной разведки СССР. Он скрупулёзно формировал структуру, выделяя и развивая специализированные направления – от агентурной работы до технического анализа, что позволило охватить все аспекты разведывательной деятельности. Под его железным руководством к 1936 году управление превратилось в один из самых влиятельных разведывательных органов в мире.

– Может, хоть чай вам принесу? – настаивал Андрей, зная о напряжённом дне начальника.

– Иди-ка спать, дружок, – по-отечески улыбнулся Урицкий. – Завтра у нас много работы.

– Есть идти спать.

Разговор прервал настойчивый стук в дверь.

– Товарищ Урицкий, разрешите войти? – спросил стоявший на пороге.

– А, это ты, Артур Христианович, – взглянув на заместителя, произнёс руководитель РУ. – Тебе тоже не спится? Ну, тогда заходи… А ты, Андрей, свободен. Не до чаёв теперь.

Тихо прикрыв за собой дверь, заместитель Урицкого застыл в нерешительности.

– Чего замер? Проходи, коль пришёл. Вижу, что не просто так ты вторые сутки на работе. Есть новости? Да не стой ты, присаживайся, в ногах правды нет.

Артур Христианович Артузов, корпусной комиссар, бывший чекист ИНО ОГПУ[5], а ныне заместитель начальника Разведывательного управления РККА, отличался дьявольской работоспособностью и железной волей. Неудивительно, что в личном деле значилось, что он – один из самых талантливых и успешных сотрудников разведслужбы. Артузов выделялся цепким умом и выдающимися организаторскими способностями, за что снискал уважение среди сотрудников Разведуправления. Его коллеги воздавали должное его способности быстро оценивать ситуацию и принимать решения, отзываясь о нём как о высококвалифицированном и опытнейшем чекисте.

– Вы совершенно правы, – присаживаясь за стол, отозвался чекист. В его голосе звучала сталь. – Я только что получил информацию, что Германия больше не будет соблюдать статьи Версальского договора, касающиеся рек Рейна, Эльбы и Одера. Ранее они считались международными, поэтому страны, не имеющие выхода к морю, могли получить свободный доступ к мировым портам. Из чего можно сделать вывод, что эта страна вовсю ведёт подготовку к военным действиям, желая взять реванш… И её цель – СССР.

– По-моему, ты сгущаешь краски, – оборвал его Урицкий, бросив многозначительный взгляд на заместителя. – Да, сигналы о нарастающей агрессии со стороны Германии звучат постоянно, но товарищ Сталин продолжает сохранять оптимизм, настаивая на возможности диалога с Гитлером. Так что пока не стоит открыто говорить об угрозе миру.

– Ни в коем случае не ставлю под сомнение действия нашего руководства, – не меняя тона, отозвался Артузов. – Лишь делаю выводы из сложившейся ситуации. Судите сами: седьмого марта Германия вводит войска в Рейнскую область, обеспечивая себе удобный плацдарм для военного удара по Франции, Бельгии, Голландии, Люксембургу. Затем она быстрыми темпами строит военные укрепления, возводит мосты, строит автострады в сторону границ соседних стран. А участие в гражданской войне в Испании? А подписание в конце октября германо-итальянского протокола о взаимопонимании? По моим сведениям, Германия готовится заключить договор, целью которого будет сотрудничество в борьбе против Коминтерна. А подобные действия – уже прямой вызов нашей стране, вы так не считаете?

– Ну-ну, придержи коней, – нахмурился товарищ Урицкий. – Ты же понимаешь, что я не могу пойти к товарищу Ворошилову и заявить ему, что нам следует готовиться к войне.

– Разве донесения Брайтенбаха[6] не подтверждают мою правоту? Вспомните реакцию товарища Сталина, когда ему доложили об испытании прототипов будущих ракет на жидком топливе. Он отчётливо дал понять, что работы по советским ракетным проектам требуют ускорения. Товарищ Сталин счёл, что испытание немецкой ракеты обозначило реальную и существенную угрозу этого вида оружия для безопасности нашей страны.

– И тем не менее это не повод сеять панику, – отрезал Урицкий.

Ему уже доложили о тревожной записке наркома иностранных дел СССР Литвинова товарищу Сталину, в которой говорилось о предстоящем подписании японо-германского соглашения. В ней чёрным по белому было сказано: советскому правительству известно, что соглашение о борьбе с коммунизмом – лишь прикрытие для другого японо-германского соглашения, направленного непосредственно против СССР. Знал он и об уклончивых ответах господина Сако, представителя Японии в СССР, упорно твердившего, что все слухи о японо-германском соглашении лишены основания и Министерство иностранных дел поручило ему официально опровергнуть эти слухи как не соответствующие действительности. Но добытые разведданные говорили об обратном.

– Но, Семён Петрович, болезнь легче предотвратить, чем потом лечить. К тому же помните, что сказал в своём интервью товарищ Сталин в марте этого года, отвечая на вопрос, где может вспыхнуть новая война? «Центр этой опасности переместится в Европу. Об этом говорит хотя бы недавнее интервью господина Гитлера, данное им одной французской газете. В этом интервью Гитлер как будто пытается говорить миролюбивые вещи, но это своё “миролюбие” он так густо пересыпает угрозами по отношению к Франции и Советскому Союзу, что от “миролюбия” ничего не остаётся»[7].

– Так-то оно так, но товарищ Сталин непреклонен и настаивает на том, чтобы дверь к соглашению с Германией оставалась открытой, невзирая на зловещие заявления Гитлера о том, что «Германия обретёт завершённость лишь тогда, когда Европа станет Германией. Ни одно европейское государство не имеет отныне законченных границ», – устало пожал плечами начальник Разведывательного управления. – Ты же сам понимаешь, Артур Христианович, что бы я ни сказал, мои слова утонут в глухой тишине. Хуже того, меня заклеймят как паникёра. А времена сейчас неспокойные.

– Это не паника, Семён Петрович, – продолжил настаивать на своём Артузов. – «Фильтр» сообщает, что под видом пестицидов концерн «И. Г. Фарбен» разрабатывает боевые отравляющие вещества. И Штаты всячески поддерживают его через дочернюю компанию «Америкэн ИГ Кемикл. Корп.», вкладывая немалые средства в развитие предприятия. Мне кажется, все эти действия говорят о подготовке к началу химической войны со стороны Германии.

– Руководство концерна всё отрицает, – передёрнул плечами Урицкий. – А предъявленные обвинения называют дезинформацией.

– То есть вы предлагаете молчать? – не скрывая удивления, спросил Артузов. – Даже о том, что, согласно нашим донесениям от достоверного источника в Германии, при посещении завода фирмы «Крупп» Адольф Гитлер потребовал от руководства концерна создать орудие невиданной мощности?

– Что ты хочешь услышать от меня? – горько усмехнулся Урицкий. – Вспомни, как отреагировало руководство, когда в январе этого года я доложил, что в Германии впервые синтезировали боевые отравляющие вещества нервно-паралитического действия, способные не только уничтожать насекомых-вредителей, но и травить людей. «Ваши опасения безосновательны. Гитлер никогда не решится применять химическое оружие, так как во время Первой мировой войны сам был отравлен и чуть не лишился зрения из-за этого. Вас дезинформируют, вводя в заблуждение».

– Да, разумеется, я помню про «расстрельную разведку»[8], – помрачнел Артур Христианович. – Вам приказали отозвать агентов, передавших эту информацию, в Москву, где их ждала тюрьма и обвинение в измене Родине.

– Именно. А они были лучшие из лучших. Мне стоило огромных трудов внедрить их в госструктуры. После этого пришлось заново заниматься инфильтрацией[9].

– А что, если Гитлер замахнётся на создание чего-то принципиально нового? – внезапно спросил чекист, уставившись на начальника.

Семён Петрович испытующе посмотрел на подчинённого:

– К чему ты клонишь? Изъясняйся яснее.

– Я об исследованиях в области ядерной физики.

– И какое отношение ядерная физика имеет к оружию? Насколько я знаю, пока ещё ни одна держава даже не думает о возможности использовать атом в военных целях. Пока что, по крайней мере. Учёные всего мира, в том числе и наши: Иоффе, Капица, Ландау – изучают свойства атомных ядер и возможности высвобождения энергии, но пока их знания основываются лишь на теории.

– А если нет? Что, если кто-то вплотную подошёл к разгадке атомной энергии? Представьте, что будет со страной, если наши враги захотят создать оружие, основываясь на этой теории? Например, в Великобритании или США? Там тоже есть гениальные умы, способные теорию превратить в реальность, а мечту многих противников коммунизма – в кошмар.

– Артур Христианович, тебе бы поспать, – ответил Урицкий, усмехнувшись. – По-моему, ты перетрудился, раз тебе в голову приходит такой бред.

– Ну почему? Почему вы считаете, что это невозможно? После того как Эрнест Лоуренс сделал открытие в области циклотронов, началось активное изучение взаимодействия ускоренных частиц с ядрами атомов. Это дало новые знания о строении ядра и ядерных силах. То есть…

– Это всё ТЕОРИЯ, товарищ Артузов. Ни одна страна не решится создать оружие массового уничтожения. Так что не вижу причин для беспокойства. А поскольку ваши знания в физике весьма поверхностны, то я не считаю, что вы можете комментировать данные исследования.

– Позвольте не согласиться с вами, – упрямо возразил Артузов.

– Не позволю, – сердито бросил Семён Петрович, сурово посмотрев на подчинённого. Он не терпел некомпетентности и был очень требовательным и строгим руководителем. – Вам есть чем заниматься. Поэтому оставьте этот вздор и вернитесь к вашим прямым обязанностям. Я запрещаю вам думать на эту тему. Наше управление под пристальным вниманием руководства, и малейший промах может стоить жизни нам обоим… Вы свободны!

– Есть, – выдохнул Артузов, вскакивая со стула, словно ужаленный.

Вскинув руку к виску, он поспешно вышел из кабинета начальника управления.

Но… несмотря на прямой запрет касаться ядерной физики, Артузов решил довериться интуиции и тайком продолжил выполнять программу внедрения агентов, прекрасно осознавая, что его решение окажется роковым в случае ошибки.

Заместитель Урицкого вызвал наутро своего ближайшего помощника, товарища Никоненко, и, понизив голос, отдал чёткие распоряжения:

– Александр Николаевич, мне нужны люди особенные: чрезвычайно умные, хитрые, как лисы, ловкие, как тени, готовые на всё ради достижения цели: раствориться в толпе, не оставив следа, выведать тайну и исчезнуть с данными в мгновение ока. Но главное… об их задании не должен знать никто. Только ты и я. Понял?

– Так точно, товарищ Артузов. Такие люди найдутся, будьте уверены!

Глава 3

Декабрь, 1936 год

Москва

Молодая женщина в элегантном шерстяном платье синего цвета застыла в задумчивой позе перед картиной на стене. Её взгляд, неподвижный и сосредоточенный, был прикован к полотну, а разум вновь и вновь уносил её в тот день, когда на холсте ожили краски. Она смотрела на тоненькую фигурку, стоящую на мосту, объятую плотной пеленой, и не узнавала себя. Изображение казалось миражом, возникшим из самой глубины тумана, окрашенного восходящим солнцем. В ней таилось что-то неземное, что-то таинственное и загадочное.

С тех пор минуло долгих восемнадцать лет. Чего только не произошло в её жизни за эти годы: прощание с любимым, Гражданская война, месяцы томительного ожидания новостей с фронта, неопределённость из-за ситуации в стране, полуголодное существование, внезапная смерть родителей и братьев от сыпного тифа, изматывающая болезнь и… всепоглощающее одиночество. Омут безысходности едва не поглотил её в то время. Внезапное возвращение её возлюбленного, израненного и истощённого, стало спасительным лучом.

Аркадий вернул ей вкус к жизни, словно солнце, растопившее лёд отчаяния, прогнал её страхи, неприятные воспоминания и мрачные мысли. После свадьбы они пошли учиться: он – во ВХУТЕМАС, продолжая прерванные занятия живописью, она – на Высшие курсы иностранных языков при Главном управлении профессионального образования, мечтая стать переводчицей, как того хотела её покойная матушка.

Первая их поездка за рубеж состоялась в 1923 году. Им посчастливилось принять участие в выставке русского и советского искусства в Нью-Йорке. Молодой, дерзкий художник из новой России произвёл неизгладимое впечатление на тамошнюю публику. Получив несколько интересных крупных заказов, супружеская чета на несколько лет обосновалась в США. Окончив работу, Аркадий вернулся на родину уже признанным мастером.

С тех пор они часто ездили по дорогам и весям родной страны, участвуя во Всесоюзных выставках и творческих проектах. Работы талантливого художника, выполненные в различных жанрах, отражали дух эпохи и перемены, происходящие в обществе, поэтому высоко ценились руководством СССР. Помимо пейзажей, Аркадий Герасимов запечатлевал на своих полотнах трудовые подвиги людей, достижения в науке и технике. Его работы, несмотря на модный в то время соцреализм, отличались вниманием к деталям и глубоким психологизмом. Художник умело передавал в своих картинах не только преобразования, направленные на создание нового общества, но и эмоции и переживания героев, создавая запоминающиеся образы.

Вот и сейчас Аркадий готовился к открытию персональной выставки, шаг за шагом проверяя и перепроверяя детали. А она вместо того, чтобы помогать мужу, стояла у картины, с которой началась их история.

– Любуешься картиной, Катюша? – услышала она за спиной знакомый голос.

Вздрогнув от неожиданности, женщина медленно повернула голову и, взглянув на мужа, улыбнулась:

– Прости, Аркаша, я не слышала, как ты подошёл.

– Естественно, тут стоит такой гвалт, – засмеялся мужчина, разводя руками. – Честно, даже и не представляю, как мы управимся до завтра. Столько ещё предстоит сделать!

– Ты всегда нервничаешь, дорогой, – ответила она, подойдя ближе и поправляя мужу сбившийся галстук. – И совершенно неважно, персональная эта выставка или нет. Ты – перфекционист.

– Вовсе нет, – рассмеялся Аркадий, обняв её за талию. – Просто люблю, чтобы всегда и во всём был порядок. Этим-то я и отличаюсь от многих других художников. Я тут на днях заходил к Василию[10], приглашал его поучаствовать в выставке картин московских художников, которая состоится летом в Ялте, так видела бы ты его мастерскую! Нет, в такой обстановке я не смог бы работать. Мне бы ничего не пришло в голову, кроме хаоса и мрачной бездны.

– Дорогой, ты преувеличиваешь. – Екатерина ласково провела рукой по щеке мужа. – Это всего лишь творческий процесс, художественный беспорядок. Я была в гостях у именитых писателей, поэтов… Поверь, их рабочие кабинеты мало чем отличались друг от друга. Настоящий апокалипсис бумаги, книг, заметок и записок. Многие из них утверждают, что тот самый беспорядок, который ты обозвал хаосом, – плодородная почва для воображения.

– Ерунда какая, – скептически пожал плечами Аркадий. – Ты сейчас пытаешься оправдать их неряшливость.

– Вовсе нет. Лишь пытаюсь объяснить, что все люди разные… Я недавно читала воспоминания современников о выдающихся людях, стремясь познать их характер, натуру. И знаешь, что меня поразило?

– Ну и что же?

– А то, что многие великие умы, гении пера находили вдохновение именно в этом самом кажущемся хаосе. Взять, например, Чарльза Диккенса. Известно, что его рукописи пестрели исправлениями, вставками и вычёркиваниями. Он многократно переосмысливал текст, добиваясь совершенства. Он хотел глубже понять своих персонажей. И его стол, несомненно, в чём-то походил на рукописи. И мастер в этом не одинок. Или вот ещё…