Последняя осень

– Катюша, воспоминания – это, безусловно, интересно, даже увлекательно, – прервал её Аркадий, – но картины сами себя не повесят. А завтра очень ответственный день. Да, и ещё вчера в КДИ[11] мне намекнули, что выставку может посетить ОН…

– Товарищ Сталин? – ахнула от неожиданности Катя.

– Ну, – протянул художник, – это ты хватила через край. Кто я такой, чтобы мной интересовался великий человек? Я – мелкая сошка. Впрочем, если я когда-нибудь удостоюсь Государственной премии, то тогда, возможно, мы и познакомимся с вождём народов.

– Тогда кто же должен приехать? – допытывалась его жена, не скрывая неподдельного любопытства. – Кто этот таинственный ОН?

– Товарищ Керженцев[12]. Сейчас от этого человека многое зависит. Так что будь к нему внимательнее.

– Мог бы и не предупреждать. – Супруга лукаво улыбнулась. – Я всегда учтива со всеми твоими гостями, вне зависимости от званий и регалий. Я просто очень люблю людей, и многие отвечают мне взаимностью.

Аркадий с нежностью поглядел на супругу. Конечно же, он знал, что у его Катеньки удивительный дар – умение располагать к себе собеседника. Умная, начитанная, с красотой, словно сошедшей с полотен старых мастеров, она была истинным украшением любого вечера. Глубокие знания в художественной сфере делали её интересным собеседником, а искрящийся взгляд больших глаз завораживал окружающих. Умение обходить стороной сплетни и не обращать внимания на мимолётные слухи лишь подчёркивало мудрость молодой женщины.

– Я знаю, ты у меня умница, – приобняв жену, мягко проговорил он. – Ну что? Пошли работать? У нас ещё масса дел!

Выставка превзошла самые смелые ожидания: все три зала, где были представлены наиболее знаковые картины Аркадия Герасимова, были заполнены людьми всех возрастов, положений и званий. Многоголосый гул не прекращался ни на минуту. Одни восторженно отзывались о реализме художника, о чётких линиях и о проработке деталей, отличавших его произведения, подчёркивая важность реалистичного изображения действительности и социальной значимости произведений. Другие вполголоса ругали его за консервативное направление в искусстве, превозносили сюрреализм и абстракционизм, способные показать внутренний мир творца. Эти сторонники новаторства в искусстве настаивали на приоритете формальных экспериментов.

– Нет, ну вы только посмотрите! – скептически глядя на одну из картин, воскликнула вызывающе одетая дама. – Ну что это за стиль? Какая тошнотворная идиллия! В пейзаже нет никаких намёков на социальные проблемы или противоречия. Где борьба? Где призыв к высоким целям?

– Аполлинария Васильевна, я полностью согласен с вами, – поддержал её спутник, низенький мужчина лет тридцати в очках. – В картине присутствует некоторая идеализация действительности, не могу не согласиться. Даже после дождя всё выглядит спокойно, умиротворённо и несколько парадно. В жизни так не бывает.

– Естественно, права, – фыркнула дама и, бросив ещё раз презрительный взгляд на полотно, направилась дальше.

– Ах, какая прелесть, Андрюш, ты не находишь? – подойдя к той же самой картине, воскликнула молоденькая девушка в веснушках. – Посмотри, какое мастерство, какое внимание к деталям! Ой, мне никогда не достичь такого… Капли дождя на листьях, отражения в лужах, текстура дерева – всё это написано так точно, так правдоподобно.

– Да что ты, Марфуша, на себя наговариваешь, – ответил юноша, взглянув на девушку с обожанием. – Ты и лучше можешь. Ещё фору дашь этому художнику.

– Дурачок, – засмеялась его спутница. – Мне ещё учиться и учиться. Смотри, как передан эффект мокрой поверхности, отражающей свет и окружающие предметы. А отражения в лужах? Там и глубина, и живость композиции… Я могу представить, сколько терпения потребовалось товарищу Герасимову для создания этого шедевра.

Несмотря на полярность взглядов, на споры о технике и приёмах художника, большинство посетителей выставки всё же были вынуждены отдать должное Аркадию Петровичу Герасимову как выдающемуся мастеру кисти и виртуозному реалисту.

– Вот видишь, дорогой, а ты переживал, – улыбнулась Екатерина, глядя на мужа, одетого в элегантный оливковый костюм-тройку, подчёркивающий его зелёные глаза. – Полные залы. А в одном я заметила даже товарища Кеменова[13]. Судя по его мрачному лицу, ему понравились твои работы.

– Однако он никогда не признается в этом, – добавил Аркадий с довольным видом.

– Умный признает талант другого, глупый – попытается опорочить его, – заметила Екатерина. – В любом случае зависть не красит злопыхателя, а наоборот, ибо она деструктивна. Увлёкшись непомерным тщеславием, недалёкий человек лишается самоуважения и душевного спокойствия, посрамив при этом ещё и свою честь.

Аркадий восхищённо поглядел на жену. Прошло уже пятнадцать лет, как они поженились, а он, словно мальчишка, продолжал испытывать к супруге романтические чувства. С каждым днём он влюблялся в неё всё сильнее и сильнее, хотя, казалось, любить ещё больше уже невозможно.

– Знаешь, дорогая, – прошептал он ей на ушко, – когда закончится выставка, я предлагаю уехать на недельку в Крым.

– Зачем? Что мы будем там делать зимой? – удивлённо воззрилась на него супруга.

– Коктебель красив в любое время года… Погуляем по набережной, полюбуемся живописными скалами в Тихой бухте. Да и просто побудем вдвоём. Разве плохо?

– Хорошо, решим после выставки, договорились? А, кстати, вот и товарищ Грабарь…

– Добрый день, Игорь Эммануилович. Мы рады видеть вас на моей скромной выставке.

– Аркадий, ты, как всегда, недооцениваешь свои способности, – пожурил его пожилой мужчина среднего роста в очках. – В твоём возрасте и при твоих талантах уже пора искоренять эту привычку.

Подошедший к паре посетитель был выдающимся человеком, одной из наиболее значимых фигур сначала в русской культуре, а затем и в советской. Его талант охватывал не одну сферу деятельности: педагог, художник, искусствовед, реставратор, автор многотомника «История русского искусства». И это далеко не весь список профессий, который он освоил за шестьдесят пять лет. Несмотря на возраст, Игорь Эммануилович был весьма энергичным, увлекающимся человеком, преданным искусству и науке.

– По сравнению с вашей выставкой в Третьяковской галерее осенью этого года – да, – простодушно ответил Аркадий.

– Всё потому, что постоянно стремлюсь к развитию, мой друг, – похлопав его по плечу, проговорил мастер. – Но и ты не стоишь на месте. Я посмотрел твои последние работы. Ты остаёшься верен себе, но в то же время в каждой работе добавляешь что-то новое, свежее. Я очень рад, что ты не погнался вслед за формалистами, увлёкшимися модернистскими движениями.

– У него хороший советчик, Игорь Эммануилович, – улыбнулась молодая женщина.

– У вашего мужа, Катюша, на плечах есть голова, – парировал пожилой художник. – А талант без головы – беда для любого человека, кем бы он ни был. За свою жизнь я повидал много способных ребят. Но часто честолюбие, тщеславие затмевали им глаза. А ни один по-настоящему великий человек никогда не считал себя великим.

– Нельзя не согласиться с вами, – кивнула Екатерина. – Вы не поверите, но несколько минут назад я говорила мужу то же самое.

Внезапно их разговор был прерван странным движением. Вначале послышались возбуждённые крики, а после посетители шарахнулись по сторонам.

– Что случилось? – нахмурился Аркадий.

– Может, это прибыл наш высокий гость? – предположила его супруга.

– Вы кого-то ждёте? – вопросительно поглядел на художника товарищ Грабарь.

– Мне сказали, что товарищ Керженцев собирался посетить выставку.

– Что-то я сомневаюсь, что это он, дорогой.

– Твоя жена права, – задумчиво произнёс пожилой художник, которого охватила смутная тревога.

– Ох… не нравятся мне эти звуки…

В эту самую секунду перед ними появился человек в форме сотрудника НКВД в сопровождении вооружённой охраны.

– Товарищ Герасимов? – строго спросил мужчина металлическим голосом.

– Да, совершенно верно, – хрипло ответил художник. – Что вам угодно?

– Вы и ваша жена арестованы. Следуйте за мной…

Глава 4

Декабрь, 1936 год

Принстон, штат Нью-Джерси

Рождество… Долгожданное торжество, любимое не только детворой, но и многими взрослыми, в доме, объятом печалью, прошло в тягостной тишине. Её не нарушали ни хрустальный звон бокалов, ни лицемерные поздравления, ни оживлённые голоса гостей, ни даже приглушённый шёпот воспоминаний. Обитатели «Дома скорби», как окрестил его сам учёный, словно тени, избегали общения и старались не попадаться друг другу на глаза. По крайней мере, так поступал Артур Феллер, закрывшись в своей комнате.

Смерть жены потрясла его до глубины души. Он и помыслить не мог, что её когда-то не станет. Элеонор всегда была рядом: приносила дымящийся кофе, переписывала его научные статьи или лекции, отвечала на бесконечные письма, вела хозяйство, организовывала встречи, принимала гостей. Окружив его максимальным комфортом, она стала для него и жизненной прозой, и неотъемлемой частью повседневности. Из жены миссис Феллер превратилась в удобный и привычный предмет обихода.

И сейчас Артур Феллер, всю жизнь безраздельно любивший только себя и свою работу, скорбел не столько по внезапно почившей жене, сколько по утраченному комфорту, ибо ни сестра его безвременно почившей Элеонор, ни помощница не понимали его так тонко, как она.

– Начинаешь ценить человека только безвозвратно потеряв его, – тихо промолвил Артур, глядя на их свадебный портрет.

С пожелтевшей карточки на него смотрели два счастливых человека. Любил ли он тогда новоиспечённую супругу? Даже по прошествии многих лет Артур не мог дать однозначный ответ на этот вопрос. Что есть любовь? Человеку, не познавшему всю глубину этого чувства, трудно судить наверняка. Привязанность? Возможно. Забота? Но учёный привык к тому, что о нём все всегда и постоянно заботились. Обладая вздорным и непримиримым характером, он считал, что люди, окружавшие его, рождены лишь для того, чтобы создавать ему удобства.

– А разве нет? – пробормотал он. – Неужели я так много прошу? Им выпала огромная честь жить рядом с выдающимся человеком, признанным гением. Неужели я не имею права на малое внимание с их стороны или… каприз, называйте как хотите.

Встав с кресла, он медленно подошёл к окну. Артур молча глядел, как за окном неслышно падал снег, первый в этом году, укрывший мир белой пеленой.

– Ты всегда любила снег, Ленни. Всё сетовала, что он – большая редкость в Принстоне. Ты мечтала поехать в Швейцарские Альпы. Я обещал тебе эту поездку. Но, увы, так и не смог сдержать обещание.

Артур достал старую трубку, наполнил табаком и прикурил. В памяти всплыла его первая и единственная поездка в Церматт – очаровательную альпийскую деревушку, уже тогда прославившуюся как альпинистская Мекка. Летом туда стекались туристы со всей страны и не только, однако зимой это был мир элегантности, покоя и красоты, весьма контрастирующий с шумной городской жизнью. Немногочисленные отели и гостевые дома, работавшие в зимние месяцы, встречали гостей теплом и уютом. Постояльцы могли наслаждаться традиционной швейцарской кухней, сидя у потрескивающего камина, и любоваться заснеженными пейзажами и потрясающим видом на гору Маттерхорн, символ Швейцарии. Учёный часто делился с Элеонор воспоминаниями об этом небольшом путешествии, времени глубоких размышлений. Тогда, будучи человеком, статьи которого перевернули физику, он не мог найти работу. Последнее фиаско – в конкурсе на должность учителя математики и начертательной геометрии: Артур не смог попасть даже в число трёх финалистов. Это окончательно подорвало его душевное равновесие.

Сбежав из Берна на несколько дней, учёный предался размышлениям о дальнейшей жизни. Именно здесь, среди величественных гор, переосмыслив многие моменты, Феллер преодолел гордыню и всё же по возвращении решил написать докторскую диссертацию, чтобы получить место приват-доцента.

– Ах, как бы мне хотелось увидеть то, что видел ты, Арт, – вздохнула Ленни после рассказа мужа. – Я обожаю горы, утопающие в снегу.

– Ты когда-нибудь была в горах, дорогая?

– Нет, да ты и сам знаешь. Наши семьи жили скромно. О подобных путешествиях мы могли только мечтать. Тебе повезло.

– Мы обязательно съездим туда. Вот только разберусь с делами.

Но дела никак не заканчивались, а вскоре к власти в Германии пришли нацисты, и Артур, опасаясь преследований и иных провокаций, переехал в США, где его давно ждали.

– Мы так и не побывали в Альпах, Элеонор, – не отрывая глаз от укутанной пеленой снега природы, прошептал учёный. – Сначала не было времени, потом стало слишком опасно. Но, возможно, ты сейчас именно там, где всегда мечтала быть. Кто знает…

Внезапно за дверью послышались звуки возни и разбитой посуды. За ними последовали удивлённые возгласы, неразборчивые слова, перешедшие в возмущённые восклицания.

– Господи, ну до чего же мне надоели бесконечные распри и перебранки, – с досадой проговорил Артур, покосившись на дверь.

Он знал, что мгновение спустя она распахнётся, на пороге появится его помощница мисс Ким и металлическим голосом будет обвинять его свояченицу, а по совместительству кузину, в возмутительном поведении. Вслед за ней появится разъярённая Миранда, полная противоположность почившей сестре, и примется доказывать неправоту ассистентки. При жизни Элеонор эти двое, скрывая лютую неприязнь друг к другу, находили зыбкий компромисс. Но теперь война разгорелась не на шутку.

– Мисс Миранда, что вы делаете со столовой посудой? – сверкнув глазами, с ледяным спокойствием спросила мисс Ким. – Вот посмотрите, что вы учинили. Теперь придётся покупать новый сервиз. Надо было попросить меня поставить его в буфет. Я точно бы справилась лучше вас, и удалось бы избежать лишних расходов.

– Вы хотите сказать, любезнейшая, что у меня руки-крюки, не так ли? – гневно парировала темноволосая, со вздёрнутым носом женщина лет тридцати пяти. – Скажите мне в глаза, что я – бестолочь и никчёмность, способная лишь просиживать целыми днями в кресле у камина и читать дешёвые бульварные романы.

– А разве это не так? – невозмутимо ответила мисс Ким. – По-моему, вы сами только что нарисовали свой портрет во всей красе. Добавить нечего.

Миранда Невилл побагровела от гнева. Стоящая перед ней надменная женщина постоянно доводила её до белого каления. Сестра покойной никак не могла взять в толк, почему Ленни позволила этой змее жить в доме Артура. И не просто жить, а бесцеремонно вмешиваться в дела профессора и его супруги.

– Будь я на твоём месте, я давно бы избавилась от неё, – как-то вечером, сидя в гостиной, еле слышно произнесла женщина, приехавшая в гости к сестре по её настоятельной просьбе. – Весьма неприятная особа. Её строгий взгляд словно буравит тебя насквозь.

– Не преувеличивай, Мэнди, – улыбнулась в ответ Элеонор. – Мисс Ким исполнительна, хорошо знает своё дело, безгранично предана Артуру.

– А тебе не кажется, что они слишком много времени проводят наедине?

– Сейчас, когда я нездорова, это вполне объяснимо: я не могу выполнять все поручения мужа.

– А что, если…

– Никаких «если», – перебила её сестра. – Марта Ким – помощница моего мужа, и только. И давай больше не будем говорить на эту тему.

– Но помощники, а точнее помощницы, порой проявляют излишнее рвение в исполнении своих обязанностей и…

– …становятся любовницами? – Женщина отставила фарфоровую чашку с недопитым чаем в сторону и сурово посмотрела на сестру. – Ты на это намекаешь?

– Даже если и так. Сегодня она влезла в ваш дом, а после и займёт твою спальню. Разве ты не видишь, чего добивается старая карга?

– Я никогда не позволяю личным симпатиям и антипатиям влиять на мои профессиональные обязанности, – услышала Мэнди за спиной металлический голос помощницы. – Я предана миссис Феллер и её мужу. И моя обязанность – обеспечить максимально комфортные условия работы мистеру Феллеру и делать всё, чтобы миссис Феллер поскорее выздоровела.

– Ну конечно, так я тебе и поверила, – пробормотала вполголоса Миранда, покосившись на мисс Ким. – Ты делаешь всё, что надо, ничуть не сомневаюсь.

– Мэнди! Извинись сейчас же! – вскипела Элеонор. – Я не потерплю никаких раздоров в моём доме. И хотя этот дом – и твой дом, но тем не менее я не позволю оскорблять невинных людей. Поэтому если ты намерена гостить у нас до самого Рождества, то советую попридержать язык… Вас это тоже касается, мисс Ким. Вы тотчас же лишитесь места, если я услышу словесные баталии или взаимные обвинения. Вам ясно? А теперь пожмите руки в знак примирения.

Две женщины обменялись взглядами, полными неприкрытой ненависти. Их вражда, начавшаяся с первой минуты пребывания Миранды в доме сестры, переросла в открытый конфликт, который хозяева дома либо не замечали, либо делали вид, что не замечают.

– Я принимаю ваши извинения, миссис Невилл, – надменно проговорила мисс Ким, нехотя протягивая руку для символического рукопожатия.

– А я, в свою очередь, обещаю больше не придираться к вам, мисс, – ответила Мэнди, слегка пожав холодные пальцы помощницы учёного.

– Вот и чудесно, – улыбнулась Элеонор, прекрасно понимая, что на этом война двух женщин не только не прекратилась, а наоборот, может в любой миг разгореться с новой силой.

Миссис Феллер оказалась права. Едва последний гость покинул дом после траурной церемонии, как разразилась буря, не утихавшая ни на один день. Стало очевидно: кто-то из них двоих – лишний. И этот «лишний» должен был покинуть дом в самое ближайшее время. Но кто это?

В дверь тихо постучали.

– Можно войти, мистер Феллер? – услышал профессор голос помощницы.

«Ну вот, опять начинается, – устало вздохнул Артур и, отойдя от окна, медленно вернулся в любимое кресло. – Сейчас начнётся светопреставление. Ленни, как ты могла оставить меня на растерзание этим двум взбалмошным женщинам? Какое проявление эгоизма! Никакого покоя в доме. Совершенно невозможно работать в такой обстановке. Нужно что-то предпринять. Но что, чёрт возьми?..»

Профессор не успел ничего придумать, как дверь тихо приоткрылась и в кабинет неслышно вошла мисс Ким.

– Мистер Феллер, простите, что прерываю ваши размышления, но дело не терпит отлагательств, – проговорила она, уставившись на учёного.

– Хорошо, входите, Марта, – устало вздохнул Артур. – Что вам угодно?

Мисс Ким открыла рот, чтобы ответить, как в тот же самый миг в комнату с шумом ворвалась Миранда:

– Кузен, это невыносимо! Эта женщина ни во что не ставит ни меня, ни тебя, ни светлую память нашей горячо любимой Ленни. С её ухода не прошло и сорока дней, а эта чудовищная мисс Ким уже хозяйничает в её конторе, роется в бумагах, читает письма и просматривает счета.

– Я могу объяснить, – невозмутимым голосом прервала молчание Марта. – Да, мне очень жаль покойную миссис Феллер. Но жизнь продолжается, счета поступают ежедневно, равно как и письма, на которые следует отвечать. Именно поэтому я взяла на себя смелость и просмотрела документы вашей жены, сэр, чтобы не оставить кого-нибудь или что-нибудь без внимания. Правильно ли я поступила, мистер Феллер?

– Я и сама хотела это сделать, – фыркнула Мэнди. – В конце концов, это я сестра Элеонор, а не вы. А копаться в чужих бумагах – мерзко и низко!

– Вы только хотели, а я сделала, – не поворачивая головы, тем же самым тоном парировала Марта.

– Да как вы смеете говорить со мной в таком тоне? – воскликнула кузина учёного. – Артур, куда ты смотришь? Твою кузину оскорбляют в её же доме? И кто? Какая-то выскочка из Нью-Мексико, или откуда вы родом?

– Из Алабамы, – сквозь зубы процедила помощница.

– Час от часу не легче, – с презрением окинула её взглядом Мэнди. – Захолустье, где о приличиях и хороших манерах не слышали отродясь. Теперь понятно, откуда у вас такая дерзость.

– Миранда, довольно! – взорвался профессор. – Мне надоел ваш обмен любезностями. Так больше продолжаться не может. Именно поэтому одной из вас следует сейчас пойти к себе в комнату и собрать вещи.

– Вам ясно, мисс Ким? – ехидно поинтересовалась сестра Элеонор. – Идите и соберите свои пожитки и возвращайтесь в Алабаму.

– Я не сказал, кому следует покинуть мой дом, кузина, – оборвал её Феллер.

– Что? Ты хочешь сказать, что выгоняешь меня из моего дома? – возмущённо воскликнула Миранда.

– Во-первых, это МОЙ дом, дорогая кузина, – заметил профессор, исподлобья поглядев на родственницу, – и я решаю, кто будет в нём жить. А во-вторых, из-за твоих бесконечных скандалов я потерял покой, в котором очень нуждаюсь. Жить с тобой – настоящая пытка. И я хочу избавиться от занозы, которая мешает мне работать и в целом нормально существовать.

– Так, значит, я – заноза, Артур? Я правильно поняла тебя? – подойдя к столу, переспросила Миранда. – Да Ленни сейчас переворачивается в гробу, слыша твои слова. Это она пригласила меня сюда, дала кров и оказала мне всестороннюю поддержку после кончины моего мужа. А ты… ты выгоняешь меня, как надоевшую старую собаку… И вот что я скажу тебе, разлюбезный кузен: Элеонор ушла из жизни так рано из-за тебя. Из-за твоего непомерного эгоизма и себялюбия. Твоё потребительское отношение к ней, а не любовь – убило её, истощило её силы. Ты всегда относился к ней как к вещи, лишённой собственной значимости, не позволяя Ленни проявить свою подлинную индивидуальность и уникальность. Она всё терпела ради тебя, даже тогда, когда ты позволял себе увлекаться другими женщинами, когда открыто пренебрегал женой, ущемляя её интересы. Твоё наплевательское отношение в конечном итоге вызвало у неё чувство безнадёжности, потери смысла жизни и постоянного стресса, из-за которого она и скончалась. Она ТАК любила тебя… И что? Что ты дал ей взамен? НИЧЕГО!

Миранда резко повернулась и направилась к двери. Она уже хотела покинуть комнату, но, обернувшись, произнесла:

– Я уеду, Артур, не волнуйся. И больше ты ничего не услышишь обо мне. Но если есть Бог на свете, то Он накажет тебя. Я от всего сердца желаю, чтобы и ты когда-нибудь познал муки любви. Чтобы ты, как и Ленни, умирал день за днём от неразделённой любви…

Артур Феллер усмехнулся. Он будет умирать от любви? Да ещё и в его возрасте? Абсурд! Но если бы он знал, что слова кузины окажутся пророческими…

Глава 5

Декабрь, 1936 год

Москва

За окном неторопливо проплывали знакомые вереницы домов, улицы, по которым художник Герасимов не раз прогуливался с женой, вдыхая ароматы цветущих лип; неспешно идущие по тротуарам горожане, чьи лица озаряло заходящее солнце; яркие витрины магазинов и чайных, из которых доносился аромат свежей выпечки. Мирная жизнь, в одночасье превратившаяся в несбыточную мечту для тех, кто ехал в ГАЗ М-1, или «чёрном воронке» – так прозвали легковой автомобиль с закрытым кузовом, сопровождаемый мрачными охранниками и офицером, одетым в двубортную шинель тёмно-синего цвета со стоячим воротником, отороченным малиновым кантом.

– Куда вы нас везёте? Мы ни в чём не виноваты! – в который раз спросил Аркадий Герасимов, повернувшись к молчаливому военному. – Вы не имеете права нас арестовывать. Это незаконно! Где ордер на наш арест? Это превышение полномочий, самый настоящий произвол. Я буду жаловаться в прокуратуру и горком партии!

– Аркадий, прошу тебя, успокойся, – взмолилась Екатерина, дрожащей рукой сжав ладонь мужа. – Уверена, сейчас всё прояснится. Весьма возможно, начальнику этого… любезного товарища просто нужно задать нам несколько вопросов, не более. Получив ответы, он отпустит нас.

Один из охранников медленно обернулся к женщине и, окинув её презрительным взглядом, усмехнулся.

Сердце молодой женщины болезненно сжалось, несмотря на попытку сохранить напускное спокойствие. Эта ухмылка и зловещее молчание сопровождавших не предвещали ничего хорошего. Её томило страшное предчувствие с самых первых минут появления на выставке вооружённых людей с каменными лицами. Она вспомнила, какой переполох они вызвали своим появлением. Женская интуиция подсказывала ей, что дело не ограничится одной беседой. Она взглянула на мужа, и её глаза наполнились слезами. Екатерина внезапно осознала, что их жизнь уже не будет прежней.

«Но за что? – в который раз терзалась жена художника, гадая о причине ареста. – Я не понимаю… Может, Аркадий был с кем-то резок и на него донесли, чтобы свести счёты? В последнее время он такой раздражительный, постоянно с кем-то ссорится, доказывает свою правоту. Сколько раз я предупреждала его, что его прямолинейность и бескомпромиссность не доведут до добра. Но он считал, что его авторитет и покровители из ЦИК защитят его от недоброжелателей. Увы, нет. Сейчас каждый за себя».

А тем временем машина резко затормозила. Дверь распахнулась, и в проёме возник силуэт офицера.

– На выход! – прозвучала отрывистая команда.