Чужие дети

Юбка все прикрывает. Из-за чуть более пышных бедер, чем того диктует современная мода на худосочные тела, я предпочитаю свободный крой.

Весь акцент на талию – благо ей-то могу похвастаться.

– Ты красивая, Кать, – с загадочной улыбкой произносит Игнат, когда возвращаюсь в комнату.

Отпускаю смешок и, придерживая волосы, сажусь на край кровати:

– Завяжи бант, пожалуйста. Там ленты с двух сторон.

Чувствую натяжение в районе лопаток, а затем горячий поцелуй между ними.

– Игнат, – подлетаю с кровати и смеюсь, поглядывая на время. – Пойдем уже. Через сорок минут начало.

Про макияж, как всегда, забываю, а вот волосы собираю наверх с помощью перламутровой заколки – уж очень хочется показать красивый бант на спине.

До «Зимнего театра», где будет проходить сегодняшняя премьера очередного конкурсного шедевра, добираемся на такси и, минуя толпу журналистов, бежим по лестницам. В фойе так много людей, что я даже не пытаюсь со всеми поздороваться – это просто невозможно.

Сразу тяну Игната в зал.

– Ну куда ты бежишь? – ворчит он, едва поспевая.

Оборачиваюсь, чтобы ответить, и в эту минуту сталкиваюсь в дверном проеме с другим гостем. Талию обжигают чьи-то наглые руки, и я успеваю разозлиться, прежде чем вижу своего спасителя.

– Ох, простите, – вылетает из меня само собой.

Бегло осматриваю черные классические брюки и льняную белую косоворотку с расстегнутыми верхними пуговицами, серьезное лицо и светлые, небрежно уложенные волосы.

– Ничего страшного, – незнакомец отмечает взглядом Игната за моей спиной. – Здравствуйте, Катя.

– Здравствуйте. – Жду, пока он уберет от меня свои ладони. С ними мне некомфортно, под кожей зудит.

– Хорошего вечера, – кивает мой знакомый незнакомец с непроницаемым лицом и прячет ладони в карманах брюк. – Я пройду?

– Конечно, – делаю шаг в сторону. – Простите еще раз.

Вообще-то, я должна быть рядом с семьей – во втором ряду, но предпочитаю воспользоваться пригласительными, которые где-то достал Захаров. Так меньше внимания.

– Знаешь, кто это? – спрашивает Игнат, когда мы находим наши места в центре зала.

– Ты про кого? – делаю вид, что не понимаю.

Не уверена, что хочу знать, потому что и так слишком много уделяю внимания мыслям о незнакомом мужчине, который к тому же старше. Думаю, на пять-шесть лет точно.

– Тот чел, что вытащил тебя из моря…

– А? Нет, – мотаю головой и смотрю на носки полупрозрачных балеток. – Не знаю.

– Это А́дам Варшавский.

Что-то острое колет в груди.

Адам…

Варшавский…

Улыбаюсь, потому что ему очень идет, но тут же мрачнею: симпатичный владелец чудесного имени и завораживающей фамилии возвращается в зал. Не один. С ним красивая брюнетка, которую я уже где-то видела. Кажется, она… актриса.

Да… точно. Из Щепки.

– Он из Европы, – тихо продолжает Игнат. – Родился там, учился, хотя его мать – русская. В Москве в поисках крупных продюсеров. Есть у него идея одного полного метра, говорят, крайне амбициозная и перспективная.

– Он что-то уже снимал? – интересуюсь, разочарованно поглядывая на парочку.

– Только короткометражки и рекламу, Кать. Последняя, кстати, взлетела в соцсетях. Видела? Про жилой комплекс «Десятый континент»?

– О!.. Это где действие происходит в космосе? – смотрю на Игната, чтобы отвести наконец-то взгляд от объекта наших сплетен.

– Да, она самая. Варшавский очень достойно снимает, современно, актуально, я бы сказал. Хотелось бы даже когда-нибудь поработать с ним.

Спину будто кипятком обдает. Адам и его спутница садятся в кресла следующего ряда.

Прямо за нами.

Начинается премьера.

Первые пятнадцать минут я пытаюсь вникнуть в сюжет. Запомнить имена персонажей, проникнуться актерской работой и мастерством оператора, вжиться в кино, стать его частью, пусть и зрительной.

Дальше – оставляю эту затею, потому что сердце стучит как ненормальное, а спину, шею и затылок будто обливают керосином и поджигают.

Воспламеняется все. Горит.

– Топоржевский бездарно играет, – шепчет Игнат на ухо, интимно приобнимая. – Я бы лучше сделал.

– Конечно, – смотрю на однокурсника, а боковым зрением пытаюсь уловить, в какой позе сидит Варшавский со своей спутницей.

Обнимает? Держит ее за руку? Отстранен?

Ничего не вижу.

Неловко улыбаюсь и выпрямляюсь с облегчением, когда Игнат отодвигается.

Затем потираю шею рукой.

Когда начинается постельная сцена, вовсе не выдерживаю. Под возмущенный шепот Захарова вскакиваю с места и вызываю беспокойство в темном зале, потому что половина ряда поднимается, будто морская волна, чтобы меня выпустить.

Добравшись до туалета, наконец-то обретаю себя.

– Что с тобой происходит, Пух? – спрашиваю, глядя в зеркало.

Списываю все случившееся на бессонные ночи. На «Кинотавре» они редко бывают спокойными. Когда пульс выравнивается, выхожу из уборной и снова сталкиваюсь с Варшавским.

– Извините, – шепчу, собираясь обойти высокую фигуру Адама, но он преграждает мне путь и протягивает раскрытую ладонь.

Молча.

Вскинув глаза на сосредоточенное лицо, страшно смущаюсь.

Он… почувствовал?

То, что происходило со мной в зале? Почувствовал?

– Пойдем, Катя.

Адам не спрашивает и не приказывает.

Просто говорит спокойным, размеренным тоном, и я, забыв о его спутнице и об Игнате, доверчиво вкладываю пальцы в теплую ладонь, а затем задорно сбегаю по лестницам сочинского «Зимнего театра», покрытым красными коврами.

На Приморской набережной многолюдно, но мне это не мешает.

Я просто шагаю рядом…

– Куда мы идем? – преодолев большое расстояние, останавливаюсь. Взбудораженные своеволием гормоны сходят на нет, появляются жгучие сомнения.

Адам поворачивается и пристально смотрит в глаза.

– Просто… идем.

– Мм… Мы ведь даже не знакомы.

– Адам, – представляется и крепко сжимает мою руку. – Варшавский.

– Но… этого мало для знакомства, – вяло возражаю.

– Спрашивай, – отвечает с полной серьезностью.

Я вдруг смущаюсь.

– Кто эта девушка?..

– Моя хорошая знакомая.

Киваю. Этого пока достаточно.

– Почему… почему сейчас? Несколько дней назад вы… ты просто ушел, – обвиняю.

– Не хотел усложнять тебе жизнь, Катя.

– А сейчас?.. Хочешь?

– А сейчас придется. Понравилась. Сильно понравилась.

Я… еле заметно улыбаюсь, а губы Адама остаются неподвижными. Делаю вывод: его чувства ему не нравятся. Но он ведь здесь?

– Еще вопросы? – приподнимает густые светлые брови и придвигается.

– Твой любимый фильм? – спрашиваю и ежусь то ли от холода, то ли от собственной смелости.

– «Земляничная поляна» Бергмана, – отвечает он ни на секунду не задумываясь и сокращает расстояние между нами. – Это все?..

– Не знаю, – боюсь на него посмотреть и вздрагиваю, испугавшись собаки, пробегающей рядом.

– Если ты боишься собак, с этим можно работать. Нужен хороший психолог.

– Я не боюсь.

– У моего младшего брата такая фобия, но сейчас уже полегче… Эм… Катя, ты очень красивая, – совершенно неожиданно меняет тему.

– Не совсем, – отвечаю честно.

Без кривляний, как перед Игнатом.

Адам протягивает руку и одним движением снимает заколку с волос, а затем проезжается кончиками пальцев вдоль позвоночника. Преднамеренно – об этом говорит то, что руку он не убирает.

– Красивая Катя, – еще раз подтверждает. – Но не картонной красотой, как у многих там, – небрежно кивает в сторону театра. – У тебя кинематографическая внешность. Каждый взмах ресниц, каждое касание ветром твоих мягких волос, каждый тяжелый вздох, который ты стараешься подавить от очаровательного смущения – все это хочется разглядывать.

Сердце так волнуется, что вот-вот выпорхнет из груди, но я окончательно смелею и поднимаю на Адама Варшавского глаза, а он склоняется и, придерживая мой подбородок, с мужским напором целует. Мир с сотнями людей вокруг уплывает, остается только шум моря.

«Просто я никогда и никого не любила», – понимаю в эту самую секунду.

Ровно до сегодняшнего дня…

До этого самого поцелуя.

Глава 12. Катерина

Настоящее время

Почти за сутки я успеваю пережить сразу несколько состояний: от злости и ненависти до полного, неизбежного принятия. У меня ведь был шанс сразу согласиться? Я решила поиграть с Варшавским, но не учла одного: он не любит, когда его водят за нос.

Что-что, а расставлять личные границы и приоритеты, Адам умеет.

Вот и сейчас щелкнул меня по носу и хочет экзекуции. Надеюсь, это хотя бы не будет похоже на публичную порку?

И оказываюсь полностью права…

В очередной раз оставив Лию на попечение Инги Матвеевны, одеваюсь в черное: вязанную из тонкой пряжи водолазку и расклешенные от колена брюки. Подчеркиваю талию кожаным ремнем – самой дорогой деталью в моем образе, и долго выбираю лодочки на низком каблуке к коричневой сумке.

Макияж и прическу не делаю – на кастинг не принято.

В павильоне «Останкино» слишком много людей, чтобы рассчитывать на быстрые пробы. Я наравне со всеми вдумчиво заполняю анкету и позволяю себя сфотографировать. Страшно нервничаю. На противные шепотки за спиной никак не реагирую, а вот с коллегами, с которыми знакома лично, здороваюсь.

– Катерина Антоновна, – подзывает к себе Глафира – верная ассистентка Варшавского. Ей около пятидесяти, и во времена нашего брака у нас были прекрасные отношения.

Направляюсь к высокой, тучной женщине.

– Привет, Катя, – она поправляет толстую роговую оправу.

– Привет, Глаш, – я улыбаюсь. Рядом с ней меня не покидает ощущение, что я дома. Такая она теплая и уютная. Бывает резкой, но всегда справедливая.

И Варшавского на место поставить может, хоть и любит его как сына.

– Выглядишь – отпад. И кстати, Адам распорядился отсмотреть тебя без очереди, – заговорщицки подмигивает. – Он, вообще, до последнего не хотел устраивать этот кастинг. Сопродюсеры настояли. Съемки скоро начнутся, а у нас главная роль не закрыта…

– Я все понимаю.

Правда, понимаю.

Сама виновата.

– Пойдем, я отведу тебя к гримерам, Катя. Сам он, конечно, не появится. Сказал, что онлайн подключится.

Я упрямо остаюсь стоять на месте.

– Я бы хотела пройти пробы согласно очереди, – оглядываюсь на актрис.

Здесь около двадцати человек. По списку я тринадцатая.

– Брось. Они так и так будут болтать про тебя, – машет рукой Глафира.

– И пусть, – беспечно соглашаюсь. – Хочу вникнуть в этот текст, – сжимаю выданную бумагу. – Давно не работала… По-настоящему.

– Понимаю. Тогда я позову. Готовься, Катя.

– Спасибо, – возвращаюсь ко всем.

Час за часом читаю строки, пропуская их через себя. Меняю интонации, как чувствую, пытаюсь избавиться от фальши. Подхватив сумку, иду в туалет, и пару раз прогоняю эмоциональный монолог у зеркала, а потом меня уже вызывают для подготовки.

Здесь тоже все наши знакомые.

Мои волосы укладывают в низкий пучок и закрепляют шпильками с белыми цветами, а на лицо наносят плотный слой грима.

Перед камерой я оказываюсь уже готовая ко всему.

– Шувалова-Бельская Екатерина Антоновна. Двадцать шесть лет. Москва. Начали!

Чувствую, как дрожит мой подбородок перед тем, как я его поднимаю. Резко и с силой. Втягиваю живот.

– Ты… ты хочешь, чтобы я сейчас уехала с тобой? – заправив волосы за ухо, спрашиваю у объектива камеры.

– Да, хочу. Уедем, Аня, – говорит низким голосом Глафира. – Бродвей, Ла Скала, Вена – я устрою тебя в любой театр. Любая балетная труппа. Обещаю.

Нервно улыбаюсь. Бросаю взгляд на помощницу, которая следит за временем. Снова на камеру, за которой, скорее всего, сам Варшавский.

– А ты знаешь, что у Маркуши эпилепсия?.. – интересуюсь тихо.

– С ним останется нянюшка. И Аглая. Твоя сестра любит детей как родных, – снова голос Алана Маккоби, мужа Анны Шуваловой, за кадром.

– А ты? Любишь?.. – усмехаюсь.

– Наших детей? Ну… конечно, я их люблю.

– А они тебя – нет, – качаю головой. – И меня не любят. – На секунду замолчав, вбираю воздух для долгого монолога. – И я их не люблю… Я. Не люблю. Собственных. Детей… – истерично смеюсь. – Я никого не люблю, Алан. Как-то так получилось, что вся моя жизнь превратилась… в твою.

– Послушай… ты же знаешь, я врач… – голос Глафиры звучит эхом, и я с восторгом представляю Игната, который говорит эти слова в кадре.

– Нет, это ты меня послушай! – прикрикиваю и сникаю, не отпуская «стеклянный глаз» ни на секунду. – Послушай, врач, который лечит чужие тела и калечит души близких… – шепчу и волевым движением утихомириваю свои трясущиеся плечи. – Мы познакомились, когда мне было девятнадцать. Я сразу тебя полюбила. Сразу. Мы поженились, ты уехал. Спасать кого-то. Потом вернулся. И снова уехал. Я работала, танцевала, рожала детей, ждала тебя. Работа была мне не в радость, дети – в тягость. Как-то так получилось… Ты – ветер. Степной, гуляющий по Европе и Америке ветер, а я… Разве можно поймать ветер, Алан? И разве можно им надышаться? Разве можно жить без него в московской праздной духоте… Я так тебя любила…

– Что? Больше не любишь, Аннушка?

Пугливо киваю.

А затем непримиримо качаю головой.

Снова киваю, но уже не так уверенно.

– Отлюбила… Мне тридцать лет, Алан. Тридцать лет. Я и Большому-то теперь не нужна, зачем мне твоя Вена?.. Я никому не нужна. Ни детям, ни тебе, ни Царской России, которой скоро не будет…

– Брось эти капризы, и едем. Ну хочешь… хочешь? Возьми детей с собой!..

– Уезжай один. Насовсем, – отрезаю. – И никогда не возвращайся!

По сценарию я ни в коем случае, не должна разрыдаться.

Анна Шувалова была глыбой. Мощью. Настоящей сильной женщиной, справившейся со всеми невзгодами. Со смертью своих детей… Но это по сценарию будет дальше.

Катерина Шувалова-Бельская не такая, потому что я так честно проживаю этот отрывок, что чувствую, как по правой щеке скатывается одинокая слеза, оставляющая за собой ровную дорожку.

– Никогда? – голос Глафиры-Алана тоже предательски дрожит.

Выпрямляю спину так, как это возможно и задираю подбородок. Даже улыбаюсь. Сквозь слезы.

– Ни-ког-да, – отрезаю, стаскивая кольцо-реквизит с пальца. – Будь счастлив, Алан Маккоби, и… забудь. Дальше мы сами…

Щелчок хлопушки.

В лицо ударяет жар.

– Стоп. Снято, – слышу откуда-то издалека.

– Было!..

В студии звенящая тишина, только оператор, нахмурившись, переставляет оборудование. Все остальные безмолвно смотрят на меня.

– Спасибо, – шепчу и, подхватив сумку, направляюсь к выходу.

Не знаю, что меня так берет: эмоциональный отрывок из сценария, тяжелая судьба бабушки Ани или в целом нервозность последних дней, но пока Андрей везет меня обратно в Шувалово, я позволяю себя расплакаться.

Впервые за неделю, проведенную в Москве.

Именно сегодня как никогда чувствую свое одиночество. У меня есть дочь, какой-то шанс на большую, знаковую роль – и больше ни-че-го.

А нет… Есть еще кое-что, о чем мне страшно даже подумать, потому что такого не было никогда: я не хочу возвращаться в Шувалово. Искренне желаю жить с дочкой отдельно от подковерных игр и от лишних, внимательных взглядов.

Я люблю свою семью. Отца, маму, старших братьев и сестер. Каждого в отдельности люблю, но… когда они вместе – ненавижу.

– По-моему, вам звонят, Екатерина Антоновна, – зовет Андрей, и я выныриваю из тяжелых мыслей.

– Да, – отвечаю на звонок с незнакомого номера.

– Катя…

– Да, Глаш, – узнаю ассистентку.

– Катя, послушай. Он ждет тебя. В офисе… Сейчас. Съезди, поговори, я тебя прошу. Пробы блестящие. Я ведь знаю, что он просил эту роль под тебя сделать, я все про него знаю. И про вас… Ну как уж получилось… Звезда моя. Вы оба сильные. Вы оба любите кино. Вы… как-то справитесь.

– Я поеду, – соглашаюсь, утирая слезы и облизывая пересохшие губы. – Я поеду и поговорю с ним. Андрей, отвези меня на Якиманку. Пожалуйста.

Водитель отстраненно кивает, перестраивает автомобиль в нужный ряд.

– Поговорите, Катя. Сложно будет, у него ведь семья… – Глаша затихает. – А у вас была семья. Но ты поговори… Сложно будет…

– Сложностей я не боюсь, Глаша. И его семья меня не интересует. Мне просто нравится это кино, – быстро говорю, вытирая влажную ладонь о брюки. – Понимаешь?

– Понимаю. Тогда все получится, – смеется она, и я чувствую долгожданное облегчение. – Все получится!..

Глава 13. Катерина

Ни о чем не думать, чтобы ненароком не испортить.

Эту установку я даю себе, пока по московским дорожным пробкам добираюсь до офиса кинокомпании «ФильмМедиа», которую по приезде из Европы организовали Адам и несколько его друзей. В то время они снимали много разной рекламы: коммерческой и социальной. Новой рекламы, качественной – такой в Москве еще никто не делал, поэтому услуги Варшавского стоили дорого и работал он далеко не со всеми. Для него всегда была важна репутация. Он выстраивал ее по кирпичикам, заводил знакомства и планомерно развивал свою популярность.

А потом, после ужасной аварии, произошедшей в первую годовщину нашей свадьбы, Адам все потерял. Деньги, репутацию, не запятнанное скандалами имя, уверенность в себе – все.

За один вечер.

Это было горько и несправедливо, но так случилось.

Я, несмотря на тяжелый послеродовой период, помогала мужу справиться с непростым этапом, а он… как оказалось, в это самое время все больше сближался с Ириной.

Такое предательство сложно принять и простить, но сейчас, оказавшись в модном офисном пространстве, я не могу избавиться от ощущения, что искренне восхищаюсь Варшавским и его умением восставать из пепла. Ненавижу его, пожалуй, самую малость боюсь, но… восхищаюсь.

По пути в приемную руководства сталкиваюсь с высоким, грузным мужчиной, который действительно пугает.

– Извините, – бросает он, одаривая меня тяжелым, мертвым взглядом.

– Ничего страшного… – делаю шаг в сторону.

Успеваю заметить длинную бороду, злые, глубоко посаженные глаза, и оборачиваюсь. Грубая просторная ряса развевается от широких, стремительных шагов, а в руке у попа черный кожаный дипломат. Улавливаю стойкий аромат воска со смесью ладана и сжимаю ремешок сумки на плече. Внутри моментально вырастает невыразимая тревога, хотя эти ноты я четко ассоциирую с выходами нашей семьи на воскресную службу в храм.

Дверь в кабинет оказывается приоткрытой. Ни секретаря, ни ассистента нет.

– Можно?.. – выпрямив спину, вежливо стучусь.

– Да, – грубовато отвечает Варшавский, а, увидев меня, откидывается на спинку кресла. Как-то враз смягчается и расслабляется. – Привет. Проходи, Катя. Садись.

Кивнув, упругой походкой иду к свободному стулу. Землистый, неожиданно неприятный запах ладана поглощает сладковато-дымный – загадочного ветивера.

Взгляд Адама многозначительный и чуть агрессивный, но на губах повисает дежурная улыбка.

– Глафира сказала, я могу приехать. – Ставлю сумку на стол.

– Да, конечно, – бывший муж разводит руками. – Я даже рад, что партнеры организовали пробы. Теперь ни у кого не останется сомнений – никто не сыграет Анну так, как это сделаешь ты. Абсолютно твоя органика. Я называю это «сильная женственность». Таких актрис у нас немного…

– Благодарю, – стараюсь держаться холодно, хотя признаюсь: восхищение в его голосе льстит. – Наверное… мы должны как-то поговорить?..

– Да, было бы неплохо, – от легкой агрессии на лице Адама не остается и следа. – Но сначала мы подпишем контракт, Катя.

Взяв увесистую папку, он склоняется над столом. Я забираю ее, не глядя и не касаясь его руки.

– Контракт? Уже?.. – взволнованно переспрашиваю. – Но зачем там быстро, Адам?

– Вряд ли в разговоре мы найдем такие точки опоры, что будем готовы подписать его после.

– Ты прав, – соглашаюсь и листаю документ. Зависаю где-то на пятой странице. Подняв на бывшего мужа растерянный взгляд, рассматриваю невозмутимое гладковыбритое лицо. Варшавский выглядит уставшим, при этом, как всегда, собранным, а серо-голубой цвет тонкого вязаного свитера удивительно идет к светлым волосам и совпадает с оттенком контролирующих меня глаз. – Только… как же мы будем работать? Если… вот так все… у нас…

– Мы оба профессионалы, Катя, – Адам сцепляет руки на столе. – Предлагаю отталкиваться от этого.

– Согласна. Мы профессионалы, – отвечаю, снова опуская взгляд и щурясь от плавающих перед глазами строчек. – Только мне нужно изучить все это…

– Я об этом позаботился. На каждой странице – виза твоего агента. Ты ведь, кажется, ему доверяешь?

Только сейчас замечаю подпись Сташевского в правом нижнем углу.

– Жора уже изучил этот контракт? – удивляюсь.

Ловлю себя на мысли, что мне даже не хочется скандалить по поводу безоговорочной уверенности Варшавского в моем участии в проекте. Это магия какая-то. Будто бы все было предопределено кем-то свыше. Возможно, сама Анна Шувалова таким образом дает мне свое благословение. По крайней мере, я в это искренне верю.

Мы, актеры, вообще жутко суеверные. Такие знаки воспринимаем слишком буквально.

– Я все же ему позвоню?.. – недоверчиво спрашиваю, открывая сумку.

– Конечно, как удобно. – Адам следит за каждым моим движением: внимательно, но вполне цивилизованно.

Длинные загорелые пальцы ритмично постукивают по столу.

– Алло, Жора. Привет, – поглаживая гладкую бумагу, тепло здороваюсь с другом.

Мягко улыбаюсь.

– Подписывай, Катенок, – Сташевский отвечает так быстро, будто только и ждал, когда я позвоню. – Там все более чем в порядке. Гонорар видела?..

– Нет, – еще раз пытаюсь сфокусироваться на черном шрифте.

Ничего не выходит.

– Пятьсот тысяч за смену, – многозначительно растягивает. – Ты теперь не Катенок, ты Львица моя, – весело намекает на свой жирный процент.

– Эм… – с опаской поглядываю на режиссера и продюсера в одном лице и не знаю, что сказать. – Хорошо. Пока…

Кладу телефон на стол и тянусь за ручкой.

– Очень щедро, Адам. Спасибо тебе, конечно, но я столько не сто́ю, – замечаю тихо.

Открыв последнюю страницу документа, решительно ставлю подпись.

Адам предусмотрительно молчит. Он несколько раз пытался отправлять мне деньги для дочери, но всегда получал их обратно. Всю сумму до копейки. Пришлось даже ограничить свой банковский счет для всех неопознанных входящих поступлений.

– Поздравляю, Катя.

– Все. – Закрываю папку и с ужасом обнаруживаю, что экран мобильного вспыхивает очередным оповещением из какого-то приложения.

Адам тоже это замечает и рассматривает фотографию дочери на заставке. В тот день мы гуляли в Бресте, ели мороженое. Лия измазалась, мне показалось это забавным. Я сделала снимок на память.

Перевернув телефон, смущаюсь.

– Расскажи немного, кто еще утвержден? – деловым голосом спрашиваю.

Взгляд Адама становится неподъемным, но он держит себя в руках.

– Твоя родственница.

– Евангелина? – удивляюсь, но реагирую вполне равнодушно. – Дай угадаю. На роль Аглаи?..

– Верно. Дань уважения Александрову.

– Я так и поняла, – киваю. – А кто еще… Про Захарова помню, – чувствую неловкость.

Адам почесывает подбородок и словно пытается сконцентрироваться.

– Кто еще? Топоржевский, Соломина, Кулаков…

– О… Соломина?.. Неужели она вернулась из Индии? – иронично закатываю глаза. – Даже не верится.

– Да. Шура сильно похудела, разговаривает теперь гораздо тише, но харизму свою не растеряла.

– Это было бы очень сложно сделать, – смеюсь. – Помнишь, как мы с ней в Сочи…

– Помню, – обрывает Адам напрягаясь.

Я замолкаю и пораженно качаю головой. Так естественно обсуждать коллег мы могли только во время нашего брака. У нас удивительно схожие взгляды на людей и вообще… на этот мир.

– А кто сыграет роль дедушки? – вновь занимаю некомфортную паузу вопросом.

Адам хмурится, но отвечает:

– Хотел позвать Афанасьева, но у него параллельный проект до ноября.

– Я могу поговорить с Генри… – предлагаю. – Если хочешь… Мне кажется, он бы идеально подошел.

– Я не против, но вряд ли твой брат согласится.

– Я же согласилась…

– Ты – другое дело, Катя, – произносит Адам вкрадчивым, обманчиво мягким голосом, и я сбрасываю с себя всю легкость, которую вдруг ошибочно почувствовала.

Мы долго друг на друга смотрим.

Я думаю, что это вообще весьма печально и крайне несправедливо: расставаться. Нити наших судеб сначала сплели, а потом одну безжалостно вырвали наживую.

И почему до брака я никогда не чувствовала себя одинокой, а после… будто разучилась сама дышать?