Чужие дети

Но ты можешь посетить общий кастинг для актрис.

Завтра в 15 в Останкино.

Приходи.

Пока».

Глава 11. Катерина

Шесть лет назад

Город-курорт Сочи

Заходящее оранжево-красное солнце причудливо разгоняет серые тени на высоком потолке.

На что они похожи?

Мм…

Боже, о чем я думаю в такой момент?..

Прикрываю веки, поднимаю руки над головой и смыкаю пальцы вокруг мужских запястий.

Пока Игнат нежно целует мою шею, пытаюсь жить ощущениями, как это и полагается молодой, еще неопытной в отношениях девушке. Не знаю уж, что именно я должна чувствовать (на институтских капустниках чего только не рассказывали), но, кроме веса сильного тела и тяжелеющего дыхания Захарова, совершенно ни о чем не думаю.

Я… какая-то толстокожая.

Ни поцелуи, ни прикосновения дальше не идут: не проникают под кожу, не волнуют кровь, не беспокоят сердце. Оно бьется размеренно, как и всегда.

Я наделась, что будет по-другому…

Мне хочется ослепительной вспышки, чего-то яркого, оглушающего и впечатляющего. Вместо этого — ощущение пошлости и безобразности происходящего. Особенно когда Игнат пытается расстегнуть молнию на сарафане.

— Мы… опоздаем, — ерзаю бедрами, чтобы выкрутиться из-под него, и еще больше пугаюсь. — Прости, пожалуйста…

Игнат откидывается назад и забрасывает руки за голову.

— Час до премьеры. Мы бы успели…

— Я хотела прийти пораньше, — открыв дверь, объясняю уже из ванной комнаты.

— Не пойдешь на красную дорожку?

— Не хочу со всеми…

— Откуда ты, Катюха? Миллионы мечтают родиться в такой семье, а она не хочет с ними в люди выйти.

Я решаю не отвечать и, скинув сарафан, снимаю с деревянных плечиков белоснежное платье, приготовленное на вечер заранее. Оно легкое и хлопковое, но с интересной, вышитой на ткани цветочной гладью.

Расправив пышные воланы, заменяющие короткие рукава, поворачиваюсь к зеркалу и разглядываю себя сзади.

Спина примерно до середины открыта. Загар ровный.

Юбка все прикрывает. Из-за чуть более пышных бедер, чем того диктует современная мода на худосочные тела, я предпочитаю свободный крой.

Весь акцент на талию — благо ей-то могу похвастаться.

— Ты красивая, Кать, — с загадочной улыбкой произносит Игнат, когда возвращаюсь в комнату.

Отпускаю смешок и, придерживая волосы, сажусь на край кровати:

— Завяжи бант, пожалуйста. Там ленты с двух сторон.

Чувствую натяжение в районе лопаток, а затем горячий поцелуй между ними.

— Игнат, — подлетаю с кровати и смеюсь, поглядывая на время. — Пойдем уже. Через сорок минут начало.

Про макияж, как всегда, забываю, а вот волосы собираю наверх с помощью перламутровой заколки — уж очень хочется показать красивый бант на спине.

До «Зимнего театра», где будет проходить сегодняшняя премьера очередного конкурсного шедевра, добираемся на такси и, минуя толпу журналистов, бежим по лестницам. В фойе так много людей, что я даже не пытаюсь со всеми поздороваться — это просто невозможно.

Сразу тяну Игната в зал.

— Ну куда ты бежишь? — ворчит он, едва поспевая.

Оборачиваюсь, чтобы ответить, и в эту минуту сталкиваюсь в дверном проеме с другим гостем. Талию обжигают чьи-то наглые руки, и я успеваю разозлиться, прежде чем вижу своего спасителя.

— Ох, простите, — вылетает из меня само собой.

Бегло осматриваю черные классические брюки и льняную белую косоворотку с расстегнутыми верхними пуговицами, серьезное лицо и светлые, небрежно уложенные волосы.

— Ничего страшного, — незнакомец отмечает взглядом Игната за моей спиной. — Здравствуйте, Катя.

— Здравствуйте. — Жду, пока он уберет от меня свои ладони. С ними мне некомфортно, под кожей зудит.

— Хорошего вечера, — кивает мой знакомый незнакомец с непроницаемым лицом и прячет ладони в карманах брюк. — Я пройду?

— Конечно, — делаю шаг в сторону. — Простите еще раз.

Вообще-то, я должна быть рядом с семьей — во втором ряду, но предпочитаю воспользоваться пригласительными, которые где-то достал Захаров. Так меньше внимания.

— Знаешь, кто это? — спрашивает Игнат, когда мы находим наши места в центре зала.

— Ты про кого? — делаю вид, что не понимаю.

Не уверена, что хочу знать, потому что и так слишком много уделяю внимания мыслям о незнакомом мужчине, который к тому же старше. Думаю, на пять-шесть лет точно.

— Тот чел, что вытащил тебя из моря…

— А? Нет, — мотаю головой и смотрю на носки полупрозрачных балеток. — Не знаю.

— Это А́дам Варшавский.

Что-то острое колет в груди.

Адам…

Варшавский…

Улыбаюсь, потому что ему очень идет, но тут же мрачнею: симпатичный владелец чудесного имени и завораживающей фамилии возвращается в зал. Не один. С ним красивая брюнетка, которую я уже где-то видела. Кажется, она… актриса.

Да… точно. Из Щепки.

— Он из Европы, — тихо продолжает Игнат. — Родился там, учился, хотя его мать — русская. В Москве в поисках крупных продюсеров. Есть у него идея одного полного метра, говорят, крайне амбициозная и перспективная.

— Он что-то уже снимал? — интересуюсь, разочарованно поглядывая на парочку.

— Только короткометражки и рекламу, Кать. Последняя, кстати, взлетела в соцсетях. Видела? Про жилой комплекс «Десятый континент»?

— О!.. Это где действие происходит в космосе? — смотрю на Игната, чтобы отвести наконец-то взгляд от объекта наших сплетен.

— Да, она самая. Варшавский очень достойно снимает, современно, актуально, я бы сказал. Хотелось бы даже когда-нибудь поработать с ним.

Спину будто кипятком обдает. Адам и его спутница садятся в кресла следующего ряда.

Прямо за нами.

Начинается премьера.

Первые пятнадцать минут я пытаюсь вникнуть в сюжет. Запомнить имена персонажей, проникнуться актерской работой и мастерством оператора, вжиться в кино, стать его частью, пусть и зрительной.

Дальше — оставляю эту затею, потому что сердце стучит как ненормальное, а спину, шею и затылок будто обливают керосином и поджигают.

Воспламеняется все. Горит.

— Топоржевский бездарно играет, — шепчет Игнат на ухо, интимно приобнимая. — Я бы лучше сделал.

— Конечно, — смотрю на однокурсника, а боковым зрением пытаюсь уловить, в какой позе сидит Варшавский со своей спутницей.

Обнимает? Держит ее за руку? Отстранен?

Ничего не вижу.

Неловко улыбаюсь и выпрямляюсь с облегчением, когда Игнат отодвигается.

Затем потираю шею рукой.

Когда начинается постельная сцена, вовсе не выдерживаю. Под возмущенный шепот Захарова вскакиваю с места и вызываю беспокойство в темном зале, потому что половина ряда поднимается, будто морская волна, чтобы меня выпустить.

Добравшись до туалета, наконец-то обретаю себя.

— Что с тобой происходит, Пух? — спрашиваю, глядя в зеркало.

Списываю все случившееся на бессонные ночи. На «Кинотавре» они редко бывают спокойными. Когда пульс выравнивается, выхожу из уборной и снова сталкиваюсь с Варшавским.

— Извините, — шепчу, собираясь обойти высокую фигуру Адама, но он преграждает мне путь и протягивает раскрытую ладонь.

Молча.

Вскинув глаза на сосредоточенное лицо, страшно смущаюсь.

Он… почувствовал?

То, что происходило со мной в зале? Почувствовал?

— Пойдем, Катя.

Адам не спрашивает и не приказывает.

Просто говорит спокойным, размеренным тоном, и я, забыв о его спутнице и об Игнате, доверчиво вкладываю пальцы в теплую ладонь, а затем задорно сбегаю по лестницам сочинского «Зимнего театра», покрытым красными коврами.

На Приморской набережной многолюдно, но мне это не мешает.

Я просто шагаю рядом…

— Куда мы идем? — преодолев большое расстояние, останавливаюсь. Взбудораженные своеволием гормоны сходят на нет, появляются жгучие сомнения.

Адам поворачивается и пристально смотрит в глаза.

— Просто… идем.

— Мм… Мы ведь даже не знакомы.

— Адам, — представляется и крепко сжимает мою руку. — Варшавский.

— Но… этого мало для знакомства, — вяло возражаю.

— Спрашивай, — отвечает с полной серьезностью.

Я вдруг смущаюсь.

— Кто эта девушка?..

— Моя хорошая знакомая.

Киваю. Этого пока достаточно.

— Почему… почему сейчас? Несколько дней назад вы… ты просто ушел, — обвиняю.

— Не хотел усложнять тебе жизнь, Катя.

— А сейчас?.. Хочешь?

— А сейчас придется. Понравилась. Сильно понравилась.

Я… еле заметно улыбаюсь, а губы Адама остаются неподвижными. Делаю вывод: его чувства ему не нравятся. Но он ведь здесь?

— Еще вопросы? — приподнимает густые светлые брови и придвигается.

— Твой любимый фильм? — спрашиваю и ежусь то ли от холода, то ли от собственной смелости.

— «Земляничная поляна» Бергмана, — отвечает он ни на секунду не задумываясь и сокращает расстояние между нами. — Это все?..

— Не знаю, — боюсь на него посмотреть и вздрагиваю, испугавшись собаки, пробегающей рядом.

— Если ты боишься собак, с этим можно работать. Нужен хороший психолог.

— Я не боюсь.

— У моего младшего брата такая фобия, но сейчас уже полегче… Эм… Катя, ты очень красивая, — совершенно неожиданно меняет тему.

— Не совсем, — отвечаю честно.

Без кривляний, как перед Игнатом.

Адам протягивает руку и одним движением снимает заколку с волос, а затем проезжается кончиками пальцев вдоль позвоночника. Преднамеренно — об этом говорит то, что руку он не убирает.

— Красивая Катя, — еще раз подтверждает. — Но не картонной красотой, как у многих там, — небрежно кивает в сторону театра. — У тебя кинематографическая внешность. Каждый взмах ресниц, каждое касание ветром твоих мягких волос, каждый тяжелый вздох, который ты стараешься подавить от очаровательного смущения — все это хочется разглядывать.

Сердце так волнуется, что вот-вот выпорхнет из груди, но я окончательно смелею и поднимаю на Адама Варшавского глаза, а он склоняется и, придерживая мой подбородок, с мужским напором целует. Мир с сотнями людей вокруг уплывает, остается только шум моря.

«Просто я никогда и никого не любила», — понимаю в эту самую секунду.

Ровно до сегодняшнего дня…

До этого самого поцелуя.

Глава 12. Катерина

Настоящее время

Почти за сутки я успеваю пережить сразу несколько состояний: от злости и ненависти до полного, неизбежного принятия. У меня ведь был шанс сразу согласиться? Я решила поиграть с Варшавским, но не учла одного: он не любит, когда его водят за нос.

Что-что, а расставлять личные границы и приоритеты, Адам умеет.

Вот и сейчас щелкнул меня по носу и хочет экзекуции. Надеюсь, это хотя бы не будет похоже на публичную порку?

И оказываюсь полностью права…

В очередной раз оставив Лию на попечение Инги Матвеевны, одеваюсь в черное: вязанную из тонкой пряжи водолазку и расклешенные от колена брюки. Подчеркиваю талию кожаным ремнем — самой дорогой деталью в моем образе, и долго выбираю лодочки на низком каблуке к коричневой сумке.

Макияж и прическу не делаю — на кастинг не принято.

В павильоне «Останкино» слишком много людей, чтобы рассчитывать на быстрые пробы. Я наравне со всеми вдумчиво заполняю анкету и позволяю себя сфотографировать. Страшно нервничаю. На противные шепотки за спиной никак не реагирую, а вот с коллегами, с которыми знакома лично, здороваюсь.

— Катерина Антоновна, — подзывает к себе Глафира — верная ассистентка Варшавского. Ей около пятидесяти, и во времена нашего брака у нас были прекрасные отношения.

Направляюсь к высокой, тучной женщине.

— Привет, Катя, — она поправляет толстую роговую оправу.

— Привет, Глаш, — я улыбаюсь. Рядом с ней меня не покидает ощущение, что я дома. Такая она теплая и уютная. Бывает резкой, но всегда справедливая.

И Варшавского на место поставить может, хоть и любит его как сына.

— Выглядишь — отпад. И кстати, Адам распорядился отсмотреть тебя без очереди, — заговорщицки подмигивает. — Он, вообще, до последнего не хотел устраивать этот кастинг. Сопродюсеры настояли. Съемки скоро начнутся, а у нас главная роль не закрыта…

— Я все понимаю.

Правда, понимаю.

Сама виновата.

— Пойдем, я отведу тебя к гримерам, Катя. Сам он, конечно, не появится. Сказал, что онлайн подключится.

Я упрямо остаюсь стоять на месте.

— Я бы хотела пройти пробы согласно очереди, — оглядываюсь на актрис.

Здесь около двадцати человек. По списку я тринадцатая.

— Брось. Они так и так будут болтать про тебя, — машет рукой Глафира.

— И пусть, — беспечно соглашаюсь. — Хочу вникнуть в этот текст, — сжимаю выданную бумагу. — Давно не работала… По-настоящему.

— Понимаю. Тогда я позову. Готовься, Катя.

— Спасибо, — возвращаюсь ко всем.

Час за часом читаю строки, пропуская их через себя. Меняю интонации, как чувствую, пытаюсь избавиться от фальши. Подхватив сумку, иду в туалет, и пару раз прогоняю эмоциональный монолог у зеркала, а потом меня уже вызывают для подготовки.

Здесь тоже все наши знакомые.

Мои волосы укладывают в низкий пучок и закрепляют шпильками с белыми цветами, а на лицо наносят плотный слой грима.

Перед камерой я оказываюсь уже готовая ко всему.

— Шувалова-Бельская Екатерина Антоновна. Двадцать шесть лет. Москва. Начали!

Чувствую, как дрожит мой подбородок перед тем, как я его поднимаю. Резко и с силой. Втягиваю живот.

— Ты… ты хочешь, чтобы я сейчас уехала с тобой? — заправив волосы за ухо, спрашиваю у объектива камеры.

— Да, хочу. Уедем, Аня, — говорит низким голосом Глафира. — Бродвей, Ла Скала, Вена — я устрою тебя в любой театр. Любая балетная труппа. Обещаю.

Нервно улыбаюсь. Бросаю взгляд на помощницу, которая следит за временем. Снова на камеру, за которой, скорее всего, сам Варшавский.

— А ты знаешь, что у Маркуши эпилепсия?.. — интересуюсь тихо.

— С ним останется нянюшка. И Аглая. Твоя сестра любит детей как родных, — снова голос Алана Маккоби, мужа Анны Шуваловой, за кадром.

— А ты? Любишь?.. — усмехаюсь.

— Наших детей? Ну… конечно, я их люблю.

— А они тебя — нет, — качаю головой. — И меня не любят. — На секунду замолчав, вбираю воздух для долгого монолога. — И я их не люблю… Я. Не люблю. Собственных. Детей… — истерично смеюсь. — Я никого не люблю, Алан. Как-то так получилось, что вся моя жизнь превратилась… в твою.

— Послушай… ты же знаешь, я врач… — голос Глафиры звучит эхом, и я с восторгом представляю Игната, который говорит эти слова в кадре.

— Нет, это ты меня послушай! — прикрикиваю и сникаю, не отпуская «стеклянный глаз» ни на секунду. — Послушай, врач, который лечит чужие тела и калечит души близких… — шепчу и волевым движением утихомириваю свои трясущиеся плечи. — Мы познакомились, когда мне было девятнадцать. Я сразу тебя полюбила. Сразу. Мы поженились, ты уехал. Спасать кого-то. Потом вернулся. И снова уехал. Я работала, танцевала, рожала детей, ждала тебя. Работа была мне не в радость, дети — в тягость. Как-то так получилось… Ты — ветер. Степной, гуляющий по Европе и Америке ветер, а я… Разве можно поймать ветер, Алан? И разве можно им надышаться? Разве можно жить без него в московской праздной духоте… Я так тебя любила…

— Что? Больше не любишь, Аннушка?

Пугливо киваю.

А затем непримиримо качаю головой.

Снова киваю, но уже не так уверенно.

— Отлюбила… Мне тридцать лет, Алан. Тридцать лет. Я и Большому-то теперь не нужна, зачем мне твоя Вена?.. Я никому не нужна. Ни детям, ни тебе, ни Царской России, которой скоро не будет…

— Брось эти капризы, и едем. Ну хочешь… хочешь? Возьми детей с собой!..

— Уезжай один. Насовсем, — отрезаю. — И никогда не возвращайся!

По сценарию я ни в коем случае, не должна разрыдаться.

Анна Шувалова была глыбой. Мощью. Настоящей сильной женщиной, справившейся со всеми невзгодами. Со смертью своих детей… Но это по сценарию будет дальше.

Катерина Шувалова-Бельская не такая, потому что я так честно проживаю этот отрывок, что чувствую, как по правой щеке скатывается одинокая слеза, оставляющая за собой ровную дорожку.

— Никогда? — голос Глафиры-Алана тоже предательски дрожит.

Выпрямляю спину так, как это возможно и задираю подбородок. Даже улыбаюсь. Сквозь слезы.

— Ни-ког-да, — отрезаю, стаскивая кольцо-реквизит с пальца. — Будь счастлив, Алан Маккоби, и… забудь. Дальше мы сами…

Щелчок хлопушки.

В лицо ударяет жар.

— Стоп. Снято, — слышу откуда-то издалека.

— Было!..

В студии звенящая тишина, только оператор, нахмурившись, переставляет оборудование. Все остальные безмолвно смотрят на меня.

— Спасибо, — шепчу и, подхватив сумку, направляюсь к выходу.

Не знаю, что меня так берет: эмоциональный отрывок из сценария, тяжелая судьба бабушки Ани или в целом нервозность последних дней, но пока Андрей везет меня обратно в Шувалово, я позволяю себя расплакаться.

Впервые за неделю, проведенную в Москве.

Именно сегодня как никогда чувствую свое одиночество. У меня есть дочь, какой-то шанс на большую, знаковую роль — и больше ни-че-го.

А нет… Есть еще кое-что, о чем мне страшно даже подумать, потому что такого не было никогда: я не хочу возвращаться в Шувалово. Искренне желаю жить с дочкой отдельно от подковерных игр и от лишних, внимательных взглядов.

Я люблю свою семью. Отца, маму, старших братьев и сестер. Каждого в отдельности люблю, но… когда они вместе — ненавижу.

— По-моему, вам звонят, Екатерина Антоновна, — зовет Андрей, и я выныриваю из тяжелых мыслей.

— Да, — отвечаю на звонок с незнакомого номера.

— Катя…

— Да, Глаш, — узнаю ассистентку.

— Катя, послушай. Он ждет тебя. В офисе… Сейчас. Съезди, поговори, я тебя прошу. Пробы блестящие. Я ведь знаю, что он просил эту роль под тебя сделать, я все про него знаю. И про вас… Ну как уж получилось… Звезда моя. Вы оба сильные. Вы оба любите кино. Вы… как-то справитесь.

— Я поеду, — соглашаюсь, утирая слезы и облизывая пересохшие губы. — Я поеду и поговорю с ним. Андрей, отвези меня на Якиманку. Пожалуйста.

Водитель отстраненно кивает, перестраивает автомобиль в нужный ряд.

— Поговорите, Катя. Сложно будет, у него ведь семья… — Глаша затихает. — А у вас была семья. Но ты поговори… Сложно будет…

— Сложностей я не боюсь, Глаша. И его семья меня не интересует. Мне просто нравится это кино, — быстро говорю, вытирая влажную ладонь о брюки. — Понимаешь?

— Понимаю. Тогда все получится, — смеется она, и я чувствую долгожданное облегчение. — Все получится!..

Глава 13. Катерина

Ни о чем не думать, чтобы ненароком не испортить.

Эту установку я даю себе, пока по московским дорожным пробкам добираюсь до офиса кинокомпании «ФильмМедиа», которую по приезде из Европы организовали Адам и несколько его друзей. В то время они снимали много разной рекламы: коммерческой и социальной. Новой рекламы, качественной — такой в Москве еще никто не делал, поэтому услуги Варшавского стоили дорого и работал он далеко не со всеми. Для него всегда была важна репутация. Он выстраивал ее по кирпичикам, заводил знакомства и планомерно развивал свою популярность.

А потом, после ужасной аварии, произошедшей в первую годовщину нашей свадьбы, Адам все потерял. Деньги, репутацию, не запятнанное скандалами имя, уверенность в себе — все.

За один вечер.

Это было горько и несправедливо, но так случилось.

Я, несмотря на тяжелый послеродовой период, помогала мужу справиться с непростым этапом, а он… как оказалось, в это самое время все больше сближался с Ириной.

Такое предательство сложно принять и простить, но сейчас, оказавшись в модном офисном пространстве, я не могу избавиться от ощущения, что искренне восхищаюсь Варшавским и его умением восставать из пепла. Ненавижу его, пожалуй, самую малость боюсь, но… восхищаюсь.

По пути в приемную руководства сталкиваюсь с высоким, грузным мужчиной, который действительно пугает.

— Извините, — бросает он, одаривая меня тяжелым, мертвым взглядом.

— Ничего страшного… — делаю шаг в сторону.

Успеваю заметить длинную бороду, злые, глубоко посаженные глаза, и оборачиваюсь. Грубая просторная ряса развевается от широких, стремительных шагов, а в руке у попа черный кожаный дипломат. Улавливаю стойкий аромат воска со смесью ладана и сжимаю ремешок сумки на плече. Внутри моментально вырастает невыразимая тревога, хотя эти ноты я четко ассоциирую с выходами нашей семьи на воскресную службу в храм.

Дверь в кабинет оказывается приоткрытой. Ни секретаря, ни ассистента нет.

— Можно?.. — выпрямив спину, вежливо стучусь.

— Да, — грубовато отвечает Варшавский, а, увидев меня, откидывается на спинку кресла. Как-то враз смягчается и расслабляется. — Привет. Проходи, Катя. Садись.

Кивнув, упругой походкой иду к свободному стулу. Землистый, неожиданно неприятный запах ладана поглощает сладковато-дымный — загадочного ветивера.

Взгляд Адама многозначительный и чуть агрессивный, но на губах повисает дежурная улыбка.

— Глафира сказала, я могу приехать. — Ставлю сумку на стол.

— Да, конечно, — бывший муж разводит руками. — Я даже рад, что партнеры организовали пробы. Теперь ни у кого не останется сомнений — никто не сыграет Анну так, как это сделаешь ты. Абсолютно твоя органика. Я называю это «сильная женственность». Таких актрис у нас немного…

— Благодарю, — стараюсь держаться холодно, хотя признаюсь: восхищение в его голосе льстит. — Наверное… мы должны как-то поговорить?..

— Да, было бы неплохо, — от легкой агрессии на лице Адама не остается и следа. — Но сначала мы подпишем контракт, Катя.

Взяв увесистую папку, он склоняется над столом. Я забираю ее, не глядя и не касаясь его руки.

— Контракт? Уже?.. — взволнованно переспрашиваю. — Но зачем там быстро, Адам?

— Вряд ли в разговоре мы найдем такие точки опоры, что будем готовы подписать его после.

— Ты прав, — соглашаюсь и листаю документ. Зависаю где-то на пятой странице. Подняв на бывшего мужа растерянный взгляд, рассматриваю невозмутимое гладковыбритое лицо. Варшавский выглядит уставшим, при этом, как всегда, собранным, а серо-голубой цвет тонкого вязаного свитера удивительно идет к светлым волосам и совпадает с оттенком контролирующих меня глаз. — Только… как же мы будем работать? Если… вот так все… у нас…

— Мы оба профессионалы, Катя, — Адам сцепляет руки на столе. — Предлагаю отталкиваться от этого.

— Согласна. Мы профессионалы, — отвечаю, снова опуская взгляд и щурясь от плавающих перед глазами строчек. — Только мне нужно изучить все это…

— Я об этом позаботился. На каждой странице — виза твоего агента. Ты ведь, кажется, ему доверяешь?

Только сейчас замечаю подпись Сташевского в правом нижнем углу.

— Жора уже изучил этот контракт? — удивляюсь.

Ловлю себя на мысли, что мне даже не хочется скандалить по поводу безоговорочной уверенности Варшавского в моем участии в проекте. Это магия какая-то. Будто бы все было предопределено кем-то свыше. Возможно, сама Анна Шувалова таким образом дает мне свое благословение. По крайней мере, я в это искренне верю.

Мы, актеры, вообще жутко суеверные. Такие знаки воспринимаем слишком буквально.

— Я все же ему позвоню?.. — недоверчиво спрашиваю, открывая сумку.

— Конечно, как удобно. — Адам следит за каждым моим движением: внимательно, но вполне цивилизованно.

Длинные загорелые пальцы ритмично постукивают по столу.

— Алло, Жора. Привет, — поглаживая гладкую бумагу, тепло здороваюсь с другом.

Мягко улыбаюсь.

— Подписывай, Катенок, — Сташевский отвечает так быстро, будто только и ждал, когда я позвоню. — Там все более чем в порядке. Гонорар видела?..

— Нет, — еще раз пытаюсь сфокусироваться на черном шрифте.

Ничего не выходит.