Чужие дети

Лина Коваль

Чужие дети

© Коваль Лина, 2026

Исключительные права на публикацию книги принадлежат автору. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения автора запрещается.

Связаться с автором, а также узнать новости о творчестве можно через Телеграм канал: Лина Коваль. Автор

* * *

Посвящается моей сестре.

Девочке с небесно-голубыми глазами…

Глава 1. Катерина

— Это ж надо, — обмахиваясь сложенным вдвое журналом, причитает женщина в соломенной шляпе, — такую хорошенькую дочурку оставить, а чужих детей воспитывать. Ни стыда, ни совести у этих мужиков!

— Хм… Простите?..

— А еще таким приличным кажется, весь из себя интеллигентный. Известный режиссер. Глаза бы мои не видели. Вчера, кстати, по телевизору показывали: с новой семьей ваш бывший муж на дорожке московского кинофестиваля красовался. Парнишки-то такие ладные у них, — склоняется ко мне и продолжает сплетничать, — а жена новая мне совершенно не понравилась. Бледная моль… Вы намного лучше!

Четырехлетняя Лия, сонно моргая, пытается вникнуть в ужасные, страшные по своему смыслу слова, поэтому я одариваю случайную попутчицу нарочито строгим взглядом и сквозь зубы, но ласковым тоном говорю:

— Доченька, давай-ка мы с тобой переоденемся. Скоро дедушка нас встретит.

Малышка стеснительно кивает, а я в который раз нервничаю из-за того, что незапланированная поездка началась с досадного обстоятельства: свободных двухместных купе в поезде «Варшава — Москва» не оказалось.

— Ой, простите, — все еще не унимается надоедливая соседка, — мысли вслух высказала. С самого Бреста на вас засматриваюсь. Надо же, как мне повезло. И какая вы хорошенькая, Катерина Антоновна! Прямо картиночка: беленькая, стройненькая, маленькая… Со всех сторон разглядывай — и ни одного изъяна. Уж очень похожи на вашу маму-красавицу в молодости…

— Благодарю, — буркнув под нос, придерживаю белоснежное платьишко, пока Лия пытается отыскать рукава.

— Да-а, были времена… Еще лет двадцать или… постойте… даже тридцать лет тому назад я была на спектакле в МХАТе имени Горького. Это самое яркое воспоминание о молодости — чудесный, пропитанный высоким искусством вечер. Постановка была сильная — «Мадам Александра», а ваша талантливая мама играла в ней Коломбу — юную девушку-цветочницу. Такая прелестная, тонкая, живая… А потом произошла та ситуация, и во всех газетах писали гадости. Ну… с вашим отцом… — прикрыв рот, она замолкает.

Я уже привычно стыдливо опускаю взгляд.

Господи, она же не будет это сейчас пересказывать?.. Здесь, в конце концов, ребенок! Хотя таких людей ничто не останавливает.

Являясь частью уважаемой в обществе семьи Шуваловых-Бельских, слышу подобные неуместные речи не впервые, но каждый раз хочется провалиться сквозь землю.

К сожалению, чувство такта, как и порядочность, многим чужды.

Неловкую ситуацию спасает молоденький парнишка-проводник:

— Москва через десять минут. Прибываем, — заглядывает он в купе после тихого стука. С интересом смотрит на меня. — Катерина Антоновна, давайте я вам помогу с вещами?

— Спасибо, но не стоит беспокоиться о нас, Сергей. Я взяла всего один чемодан, он на колесиках, поэтому я отлично справлюсь.

Справляться самой — вообще не проблема.

Видеть жалость на лицах близких и чужих после состоявшегося два с половиной года назад скандала и громкого развода — с этим справиться сложно.

И я… просто сбежала. Как трусиха.

В Бресте было спокойно.

Через связи отца удалось получить место в драматическом театре, Лия ходила в детский сад, жизнь была размеренной и тихой, пока я не получила ошеломляющую новость от своего агента.

— До свидания, Катенька!.. Мужа вам хорошего. Такая красавица должна быть при муже, — прощается у вагона попутчица.

— И вам всего доброго! — Поправив ремешок сумки на плече, поспешно отворачиваюсь и вглядываюсь в толпу.

Белорусский вокзал встречает суетой и неприятным запахом жженой бумаги.

— Фу, мамочка, — тут же морщится Лия. — Пойдем скорее…

— Сейчас. Нам нужно дождаться твоего дедушку. А хотя…

Среди плотного потока людей замечаю сначала высокую фигуру, а затем знакомую светлую шевелюру.

— Кажется, за нами приехал твой дядя. Генри! — подпрыгиваю в нетерпении.

Двухметровое чудовище в джинсах и футболке чуть не сбивает с ног.

— Привет, систер. Ты там у себя в Бресте жертв концлагерей играла? Чего такая худая, Пухляшка? — называет старым прозвищем.

— А ты все не выходишь из качалки? Немедленно поставь меня на ноги. — Звонко расцеловываю брата и поправляю тесное платье. — Лучше бы научился делать девушкам комплименты!

— А это что за принцесса Анастасия? Вот кто много ест! Какие у тебя щечки, зайка!.. — Он подхватывает Лию, которая звонко смеется и верещит так, что прохожие улыбаются:

— Дядя Генри, хватит!..

В предвкушении дышу теплым московским воздухом и наконец-то осознаю: я дома!

Мы дома!..

Ведь даже на расстоянии мы ни на день не расставались с семьей: общались по видеосвязи, обменивались фотографиями и отправляли друг другу памятные подарки к праздникам, а наше родовое гнездо в Подмосковье, огромный трехэтажный дом с тринадцатью спальнями — место, где я выросла и где меня всегда поддерживали, — настолько часто в последнее время стало мне сниться, что казалось — я схожу с ума от тоски.

— А папа почему не приехал?

— У него в театре какая-то комиссия, попросил меня. Он ведь считает, что я бездельник, — сообщает брат, подхватывая чемодан. — Как вы доехали, Катюш?

— Могло быть и лучше. Слава богу, все позади.

Лия, задрав голову, с изумлением за всем наблюдает. В такие моменты маленькое личико становится еще больше похожим на ее отца.

— Что-то случилось? — спрашивает Генри, как только мы оказываемся в прохладном салоне его двухдверного серого «БМВ», не предназначенного для поездок с багажом и детьми.

Я счастливо мотаю головой и сжимаю сумку.

— Мне написал Сташевский. Кажется, в скором времени у меня будет работа, — загадочно смотрю прямо перед собой.

— Ты же знаешь, что отец может не одобрить?

Я оборачиваюсь, проверяю пристегнутую дочь и становлюсь непримиримой. Ладони сами собой в кулаки сжимаются.

— И пусть… в этот раз я не буду с ним советоваться. Мне двадцать шесть. Я сама могу решить, в каких проектах буду сниматься и с кем буду жить.

После недолгой паузы слышу веселый смех.

— Это было не просто смело, — придуривается брат, — это звиздец как смело, Катя!..

— Дурачок, — радостно смеюсь, вытягивая руку и приглаживая пальцами его жесткие волосы. — Как же я по тебе скучала, мой «О. Генри»!

Когда замечаю белоснежные колонны старинного поместья Шуваловых, отреставрированного и приспособленного для жизни нашей большой семьи отцом, сердце выразительно трепещет.

Я так тосковала…

Как?

Как можно не испытывать ненависть к человеку, который лишил меня самого главного почти на три года?..

Мы паркуемся у входа, и я еще раз окидываю взглядом дом, подмечая детали: старинный кирпич, увитый плющом, и красоту венчающей свод черепичной крыши лепнины.

В доме два крыла: правое — с уютными, восхитительными гостиными, столовой, просторной кухней, кабинетом и комнатами для прислуги, левое — для жизни. Там находятся комнаты членов нашей семьи. Их так много, что от нетерпения всех увидеть мгновенно кружится голова.

— Кто дома? — интересуюсь.

— Мама сегодня в Щуке, Кать. У нее приемная комиссия, в этом году новый курс набирает. Анька на «Мосфильме», они там фильм о нашей семье снимают, — Генри без восторга закатывает глаза. — А Григоровичи и Александровы в отпуске. То ли на Маврикии, то ли на Мальдивах…

— На Мальдивах. Я знаю, мы списывались. Ничего страшного, я пока уложу Лию на дневной сон, иначе она будет закатывать нам концерты за ужином.

— Ты ведь знаешь, что закатывать концерты — это наше семейное? — грустно спрашивает брат.

— Знаю, но вам не понравится… — качаю головой.

Дружно поздоровавшись с новым садовником, мы проходим в нашу с Лией комнату. Сначала я страшно боюсь, на втором этаже лоб покрывается липкой испариной, но брат ведет нас в другую сторону.

— Мама распорядилась устроить вас в одной из гостевых спален. Думала, что ты не сможешь там… в старой.

— Спасибо, — сглатываю горький ком, застрявший в горле. — Это очень мудро с ее стороны…

Снова оказаться в спальне, где мы жили втроем — с дочкой и мужем — слишком больно. Даже через время. Вспоминать о своих ошибках вообще не лучшая затея.

— Так. Доставил в целости и сохранности. Я пошел, Пухлик.

— Иди уже, — посмеиваюсь, разглядывая спокойные обои и прелестный шелковый текстиль на огромной кровати и окнах.

Лия послушно укладывается спать — умаялась девочка, а я, только освежившись в душе, замечаю плотный конверт на столе.

На лицевой стороне — отметка актерского агентства Георгия Сташевского.

Это ведь… сценарий! Жора говорил, что отправил.

Мысли сбиваются в кучу. Со времен моей последней работы в кино прошло чуть больше пяти лет — слишком много, чтобы относиться к новому проекту как к чему-то заурядному.

Дрожащими руками вскрываю бумагу и… извлекаю из нее еще один запечатанный, на этот раз черный конверт.

«Лично в руки Катерине Шуваловой-Бельской».

Интересно…

Закусив нижнюю губу, справляюсь с последней преградой и замираю. От волнения перехватывает дыхание в груди, а легкие болезненно сжимаются. Всему виной одна надпись на титуле.

От руки.

«Я хочу видеть свою дочь, Катерина».

Послание, оставленное размашистым почерком бывшего мужа, сильно пугает, но я забываю о нем, как только вижу напечатанный заголовок:

«“Любовь в пуантах”.

Киносценарий полнометражного фильма

о балерине Анне Шуваловой».

С трепетом листаю гладкие страницы.

Читаю, запоминаю, млею от предвкушения. До дрожи хочется прожить это кино.

Это ведь то, о чем мечтает каждая актриса, и только моя роль — от самого первого слова до последней строчки. История судьбы нашей двоюродной прабабушки — прекрасной и сильной русской женщины, которая полюбила иностранца и все оставшиеся годы от этого страдала.

Грустная история, но жизненная.

И мне предлагают эту роль?..

Все кажется сказкой, фантастикой, чудом, неизвестно как случившимся со мной, до тех пор пока не добираюсь до кастинг-листа.

От одного только имени в душе поднимается буря из похороненных силой эмоций: злость, трепет и… отвращение.

«Режиссер и продюсер — А́дам Варшавский».

Мужчина, который когда-то проник в нашу семью, влюбил меня в себя, стал отцом моей дочери, а потом… ушел.

К женщине с чужими детьми.

Глава 2. Катерина

— Ты обманул меня, — прикрывая ладонью слезящиеся глаза, безжалостно обвиняю старого друга.

Телефон, прижатый к уху, подрагивает.

Нервы ни к черту.

Хочу решить все вопросы до того, как дом наполнится шумом и кто-то обязательно заметит мой расстроенный вид.

— Я тебя не обманывал, Катенька, — в привычной вальяжной манере отвечает Жора Сташевский. — Просто… недоговорил.

— Это нечестно — поступать со мной так.

Когда-то мы вместе росли в закулисье академического театра, где работали наши родители: устраивали битвы и догонялки, прятались за бесчисленными тяжелыми шторами и делали вид, что играем на сцене сами. Повзрослев, я с первого раза и без особых усилий поступила в Школу-студию МХАТ, а вот мой друг целых три года подряд проваливал творческий экзамен во всех вузах «Золотой пятерки»[1] и позже занялся актерским продюсированием.

— Катенок…

— Давай не будем, ладно?.. Недоговорил, не успел — эта игра слов вовсе не нужна. Ты меня обманул. Прекрасно зная, что я еду из Бреста только ради этого проекта. С Лией! Ничего мне не сказал, хотя ты в курсе, что… Ада… — голос сбивается от волнения. — Ты знаешь, что этот человек судится за право встречаться с моей дочерью, несмотря на то как низко с нами поступил.

— Позволь заметить: у тебя блестящий адвокат, родная, — отвлекается от темы Сташевский. — Второй год пудрить мозги суду постоянными больничными, ходатайствами и разного рода экспертизами — это высший пилотаж. Слышал, твой бывший муженек рвет и мечет по этому поводу, но сделать ничего не может.

— Вот!.. Жора! — пугаюсь. — Заставил меня приехать в Москву. Ты, вообще, отдаешь себе отчет, чем занимаешься?..

— Потому что это твоя роль, Шувалова-Бельская! Ты должна ее сыграть, даже если режиссером будет Волан-де-Морт. Сыграть и выстрелить. Пришло твое время! Попомни мои слова!..

Я кусаю дрожащие от обиды губы.

Это и правда так.

Мое-мое-мое — чувствую всей душой.

Кончиками пальцев касаюсь сценария, все еще игнорируя надпись от руки. В детстве я перечитала кучу информации о жизни бабушки Анны. Кто-то скажет — бред, но мне всегда казалось: мы чем-то с ней похожи. Возможно, судьбой?..

И с этой самой минуты я начинаю ненавидеть Варшавского чуточку больше…

Хотя куда уж больше?

Он бросил меня как ненужное при его выросшей популярности звено. Превратил мою былую уверенность в себе и женскую самооценку в фарш, пропустив через мясорубку из газетчиков и наглых журналистов, которые караулили нас с Лией на каждом шагу, чтобы покопаться в грязном белье.

Он два года мучит меня непрекращающимися судами, не желая принять неизбежное: ни я, ни дочь в нем не нуждаемся.

И сейчас… этот человек… забрал мою мечту?..

— Жора, ты не думал, почему мне не предлагают хотя бы отправить самопробы, а берут сразу и без разговоров?

— Вероятно, твой бывший муж не идиот. Хотя… нет, он, конечно, идиот, но не во всех смыслах. Режиссер этот — говнюк хороший, как ни крути. И продюсер тоже. Он знает, какой ажиотаж начнется вокруг картины, когда общественность разнюхает, что Анну Шувалову сыграет ее внучка.

— Пусть возьмет Аню, — сама предлагаю и тут же замолкаю. Ревновать понравившуюся роль к другой актрисе, даже к родной сестре, вполне нормально. — Ведь Аня тоже внучка балерины, еще и тезка. Такой задел для рекламной кампании!..

Я умру от зависти, если они возьмут сестру!

— Они хотят тебя, — настаивает Сташевский, и на душе становится спокойнее.

— Почему именно я? Скажи мне!..

— Ты сама напросилась.

— Давай же…

— Во времена Шуваловой танцовщицы были… в теле, поэтому Анюта не подойдет, — ничуть не смущаясь, напрямую отвечает друг. — У тебя округлые бедра. Вообще — подходящие формы, женственные. Варшавский настаивает, что роль твоя, а не Ани.

— Он что… так и сказал?

— Мамой клянусь, — глумится Сташевский. — Это было при мне на предварительной читке со сценаристами.

В целом это тоже то, к чему я привыкла. Каждый первый может спокойно обсудить твою внешность, вес или даже прикус — неважно. Но то, что бывший муж хладнокровно обсуждает мое тело со всеми подряд?.. Мерзко!

— Кстати, в Бресте я похудела… — вздыхаю, поглаживая плоский живот, а затем очерчиваю стройную линию бедер.

— Да ладно? — без энтузиазма восклицает Жора.

— Да… Где-то на два размера.

В трубке слышится тяжелый, многострадальный вздох.

— Давай встретимся, Шувалова-Бельская, что ли? Я хочу это видеть.

— Сегодня я с семьей, — оборачиваюсь, обращая внимание на Лию.

Она сидит на кровати и сонно трет глазки. Мое материнское сердце уже знакомо щемит. Такая она сейчас трогательная и беззащитная.

— Завтра. Подъезжай с утра ко мне в офис, Катенок. Выпьем кофе и сделаем тебе новое портфолио. На два размера похудела. Это ж надо…

— Ладно, — тут же соглашаюсь и прячу сценарий в прикроватную тумбочку. В конце концов, никто ведь не просит принимать решение прямо сейчас? — Завтра я буду…

[1] «Золотая пятерка» — неофициальное название пяти престижных театральных учебных заведений Москвы, выпускники которых составляют основу российского театра и кино.

Глава 3. Катерина

Вечер выдается по-летнему теплым и практически безветренным.

— Дедушка! — визжит Лия и несется по дорожке зеленого сада, размахивая миниатюрной сумочкой. — Дедуля!..

— Это кто у нас здесь? А?.. — папа ловко подхватывает внучку и залихватски кружит ее в воздухе.

Я, медленно направляясь к ним, улыбаюсь.

Моему отцу — знаменитому драматургу, режиссеру и руководителю московского театра Антону Павловичу Шувалову-Бельскому — не так давно исполнилось шестьдесят три, но выглядит он максимум на пятьдесят: высокий, подтянутый, с подкрашенными, черными как смоль волосами.

Список перечисленных заслуг неполный, но мне всегда важно другое. Мой папа — отличный семьянин. Женившись на маме после отвратительного инцидента, он выполнил данное тестю обещание: сделал свою супругу счастливой.

В этом браке у них родились сын и две дочери — Генри, я и моя младшая сестра Аня.

— Привет, папуль. — Встаю на носочки, чтобы дотянуться до плеч и обнять.

— Здравствуй-здравствуй, Катерина!.. — он прищуривается и обводит меня внимательным взглядом. — Похорошела как. Самая настоящая русская красавица.

— Скажешь тоже, — тихо смеюсь и поправляю кофточку на Лие.

Мы втроем проходим в столовую и сразу погружаемся в теплую, домашнюю атмосферу: здесь пахнет вкусной едой, вокруг длинного стола крутятся помощницы в фартуках, а моя мама о чем-то серьезно разговаривает с Генри.

По крайней мере, выражение лица у нее слишком строгое.

— Мам, — выдыхаю и скорее несусь обниматься.

Дочь успевает чуть раньше.

— Катюша! Лия! Девочки мои дорогие!.. Боже… От тебя ведь ничего не осталось! — она слабо сжимает мои ребра и гладит меня по щеке. Всматривается. — Как же так? Ты точно здорова? — в голосе слышу строгого педагога.

— Конечно, — закатываю глаза. — Я регулярно проверяюсь, не переживай.

— Мам, выключай препода, ты не в Щуке. — Генри, с шумом выдвинув стул, садится за стол. — А где Анка? — спрашивает про сестру.

— Она немного опоздает, — сообщаю, так как успела позвонить ей еще из комнаты. — У нее какие-то проблемы на озвучке.

— Никакие проблемы не могут быть важнее ужина со своей семьей, — возражает мама. — Лиечка, девочка, пойдем, я отведу тебя к Инге Матвеевне, она тебя накормит.

— Если хочешь, можешь остаться здесь, — предлагаю дочке, но она с энтузиазмом хватает бабушку за руку.

— Вы насовсем? — спрашивает отец, как только мы остаемся в столовой втроем.

— Сложно сказать, — отстраненно отвечаю и хватаю со стола графин.

Нервничаю — жуть.

— Она… собирается взять роль Шуваловой, — сдает меня Генри без зазрения совести.

Я бросаю на брата злой взгляд и прикусываю губу. Откуда только узнал? Сташевский рассказал?

— Глупости, — машет рукой отец, будто отгоняет надоедливую муху. — Во-первых, об экранизации биографии Анны Николаевны у нас никто разрешения не спрашивал. Во-вторых, ты ведь знаешь, кто там руководит процессом?

— Уже знаю, — сосредоточенно киваю. — Генри шутит, папуль. Я еще ничего не решила.

Мои щеки под пристальным, проницательным взглядом начинают пылать.

— Я дам тебе роль в театре, Катя. И еще ожидаю, когда министерство одобрит бюджет на вторую часть «Старинной саги». Там у тебя тоже будет гарантированная работа. В тени не останешься…

— Спасибо, — опускаю голову.

Это все не то, но отказываться от проектов не спешу. Работать я люблю и всегда отдаюсь процессу рьяно, с душой, только вот предложений пока немного. Не знаю уж, что тому виной: мое пугающее всех режиссеров происхождение, раннее материнство или недостаток таланта, в котором всегда сомневаюсь.

Быть ребенком выдающихся, успешных родителей сложно, а когда каждый твой предок — огромная культурная глыба, сложнее вдвойне.

— Времена сейчас непростые, — говорит отец уже за ужином. — Особенно для нас, ремесленников, кругом одни коммерсанты. И фильмы снимают такие же… Мелкие, пластилиновые…

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю с интересом.

Как же мне не хватало этих бесед!..

— Все должно быть удобным: от смыслов до героев, — раздраженно произносит отец.

— Удобные герои?

— А как еще? Федор Михайлович[1] написал целый роман об убийце. Он не симпатизировал Раскольникову, не относился к нему с пиететом или с жалостью, но… он показал его жизнь как главного героя. Пусть и неположительного. Сейчас же запрос только на правильных героев, рафинированных.

— Почему же? — как обычно вступает в спор с отцом Генри. — А онлайн-кинотеатры, отец? Они ведь снимают сериалы про убийц, серийных маньяков.

— Ужасный бред, — отец страшно злится и шумно дышит. — Кем они их показывают?.. Симпатичными мерзавцами? Занимаются сексуализацией зла, снимая в этом амплуа красавцев? Отзеркаливают их жестокость тяжелым детством?.. Я о другом: всем важно удобное, а не настоящее. Высокая культура превратилась в культуру отмены, когда авторы, сценаристы и режиссеры вынуждены извиняться за отрицательных героев. А ведь, если сделать их основными и правильно расставить акценты, зритель все поймет сам… В этом и была сила воспитания искусством!..

— Ну не так уж сильно и работает эта ваша культура отмены. — Мама выразительно смотрит на отца и переводит спокойный взгляд на меня. Ее гладкое, немного неподвижное из-за неудачного опыта похода к косметологу лицо становится сердитым. — Кто-то плодит низкие поступки с пошлыми смыслами, и общество их за это не порицает. Даже восхваляет и вручает премии.

— Господи, только не начинайте! — слабо прошу и кладу столовые приборы на тарелку. — Я сыта историей своего неудачного брака по горло. Больше не хочу ничего выяснять и слышать об этом человеке! Никогда!

— А Лия не спрашивает об отце? — интересуется брат.

— Нет, слава богу. И… у моей дочери нет отца!

— Все в порядке, — миролюбиво произносит мама, постукивая по плечу Генри. — Успокойся, Катенька, и я тебя умоляю — побольше ешь. Ты такая худая, что мне становится страшно.

Все затихают, а уже через несколько минут в столовую залетает вихрь — наша Аня.

Мы долго обнимаемся, целуемся и обмениваемся комплиментами, а потом она весь ужин рассказывает, как они снимали сюжет про нашего выдающегося деда — Павла Константиновича, который долгое время занимал пост министра культуры СССР.

Окончательно вымотавшись на детской площадке в саду, Лия быстро начинает зевать, и я пользуюсь этой возможностью.

— Прошу меня простить. Мы только с дороги. Лиечка хочет спать, — поднимаюсь.

— Постой, — окликает меня Аня и, подскочив, склоняется над ухом. — Мне только что скинули пилот одной программы… Она выйдет завтра. Я решила, что ты должна ее увидеть не по телевизору, Катюш. Так будет правильно.

Аня отстраняется и округляет изумрудные глаза, и я тут же понимаю — речь снова об Адаме.

— Я не хочу ничего знать, — решительно заявляю.

— Я тебе отправила, — смеется сестра, убирая мобильный в карман. — Вдруг ты передумаешь…

Глава 4. Катерина

В общении с семьей или друзьями я могу сколько угодно изображать сильную и независимую, но, в конце концов, когда ночь заботливо прячет землю под темным покрывалом, во мне всегда побеждает просто женщина.

Просто женщина, которую обманули.

И она задает себе вполне банальные до житейской пошлости вопросы: зачем и почему? А главное… за что?

За что он так со мной?..

Это все, что я хочу знать, но никогда не спрошу.

«Жалким может быть только неудачник, а ты, Катерина, Шувалова-Бельская. Значит, точно не неудачница, кровь не позволит!» — как-то сказала мне мама во время бракоразводного процесса, который был до смешного коротким, потому что я о нем узнала слишком поздно.

После крупной ссоры я надеялась, что Адам придет. Мы поговорим, и все будет как раньше. И он пришел… Только не в Шувалово, как мы все между собой называем наш большой дом с прилегающим садом, а… в суд. С заявлением о расторжении брака.