Чужие дети

– Добрый день, – говорит улыбчивая ведущая с букетом в руках. – Сегодня мы побываем в гостях у чудесной большой семьи А́дама и Ирины Варшавских.

Нажав на паузу, гипнотизирую экран.

На экране фотография бывшего мужа. Я не забыла, как он выглядит. Только лишь потому, что черты лица моей дочери идентичны его.

Хладнокровно жму на «плей».

– Талантливый профессиональный режиссер, отличающийся новаторским, нестандартным подходом – Адам Варшавский – ворвался в российский кинематограф так стремительно, что остается только позавидовать его работоспособности и вдохновению, за которое он, кстати говоря, благодарен своей прекрасной супруге Ирине.

Мелькает вереница свадебных и семейных фотографий, которые для меня сливаются в одно большое мутное пятно. Из глубины души вырастает что-то темное и злое.

– Это те герои, которые не привыкли давать интервью и приглашать журналистов в свой прекрасный дом, но для нас они все же сделали исключение. Ирина, добрый день! Расскажите, как тут у вас все устроено?

Пока нынешняя Варшавская провожает журналистку в дом и показывает ей просторный холл с широкой мраморной лестницей, экс-Варшавская глотает слезы и стремительно перематывает видео.

Сейчас мне кажется, что моя случайная попутчица вместе с элементарным тактом потеряла и вкус, ведь у Ирины прекрасная, очень редкая звездно-эльфийская красота: вполне уместное сочетание бледной кожи с серыми глазами и удивительным пепельным оттенком волос.

Точеные черты лица, высокий рост, благородная осанка и до зубовного скрежета узкая талия.

Она… красива.

– Адам – замечательный муж, – дает интервью тихая блондинка. – Внимательный, заботливый. Нам с мальчиками очень повезло с папой…

Это ее нечаянно брошенное «с папой» режет мою душу похлеще, чем два года, проведенные в гордом одиночестве.

Я снова перематываю. Останавливаю ползунок на моменте, когда двое мальчишек, судя по росту, погодки, показывают свою просторную детскую. Двухярусная кровать, спортивный уголок, рабочие столы.

– Коля, Илья, расскажите, как вы любите проводить время с семьей?

– Мы… – прежде чем ответить, они испуганно переглядываются. Не привыкли к камере.

– Мы любим гулять, ходим с папой на рыбалку…

– А еще любим смотреть фильмы вечером. Все вместе… Папа рассказывает, как снималась каждая сцена, это очень интересно.

Передвигаю ползунок на полосе прокрутки… подальше. И снова вижу его.

У Адама чисто европейская, я бы даже сказала восточно-балтийская внешность: густые светлые волосы, пропорциональные черты лица, яркие светло-голубые глаза, прямой, казалось бы, честный взгляд.

У моего бывшего мужа широкие плечи и высокий рост. Он не худощавый, но и не грузный. Из всего спортивного разнообразия больше всего любит греблю. Говорит, это его успокаивает и переносит в детство.

Бывший муж выглядит не очень заинтересованным в беседе, но журналистку слушает с должным уважением.

– Мы не согласовывали вопросы личного характера, но все же хочу вас спросить, для того чтобы удовлетворить любопытство поклонников, а возможно, предупредить слухи, которые сейчас с новой силой обрастают вокруг вашей семьи и прежней супруги…

– Для начала я хотел бы сказать, – говорит Адам своим ровным, спокойным голосом, – что это каждому из нас неприятно. Я оберегаю частную жизнь всех своих детей…

Какой же ты… Кусаю пальцы.

– … Катя… – откашливается, – Катерина – потрясающая женщина, и здесь не может быть «но» или «если». Я невероятно уважаю ее, так же как и Антона Павловича, и Аллу Михайловну… Вообще, с глубоким почтением отношусь к этой талантливой семье. Это жизнь, – мерзавец чуть улыбается и тянется к стакану с водой. – Я… любил бывшую супругу, это не был брак по расчету или из каких-либо низменных побуждений, как любят раздувать сторонники нашего конфликта.

– С чем же связано ваше расставание, Адам? Дайте нам эксклюзив.

Варшавский всего на долю секунды смотрит в камеру.

– Просто… как оказалось, случаются чувства сильнее. Глубже и основательнее. Я об этом не знал…

Зажав рот рукой, смотрю на себя в зеркало, и в эту самую минуту выгляжу ужасно жалкой. Кровь позволяет!..

– А как складываются ваши отношения с мальчиками? Сложно ли было привыкать быть отчимом?

– Для Коли и Ильи я не отчим. С недавних пор я их официальный отец.

– Вот это да! Поздравляем, Адам! Значит, у вас теперь трое детей?

– Да… трое. И для меня они все равны…

По драматургии момента я должна была сейчас скатиться по гладкому кафелю на пол и начать рыдать, но, кажется, титулованные предки дают мне какую-то силу. Выпрямив спину, дрожащей рукой вытираю слезы и иду к дочке.

Все равны… Для него все равны…

Меня он любил меньше, чем Ирину. А дети все равны…

Тяжелые мысли превращают мое сознание в хаос.

Во взрыв, от которого все человеческое во мне умирает.

И… в пустошь.

– Мама… – хнычет Лия.

– Я здесь, – отвечаю чужим голосом и устраиваюсь рядом.

Может быть, это и неправильно, допускаю… Глупо… Банально.

Но…

Я ему ее не дам. Никогда не дам, потому что не смогу понять, как чужие дети и свой собственный ребенок могут быть равны. Как так можно?..

Выиграю все суды, уеду далеко-далеко, спрячу.

Буду мстить…

И, выкарабкавшись из своего ничтожного состояния, а потом оказавшись с Адамом Варшавским в одной комнате, никогда не спрошу его: «За что?»

Нет, черт возьми.

Сделаю все так… что он сам меня об этом спросит.

Глава 5. Катерина

Следующее утро выдается на редкость солнечным. Я без энтузиазма влезаю в черное обтягивающее платье, забираю вьющиеся волосы в высокую небрежную прическу и пытаюсь «нарисовать лицо» с помощью легкого сияющего тона и грима для корректировки синяков, который мне подарили девчонки на одном из последних проектов еще в Москве.

Лия ведет себя прекрасно. Моя воспитанная, умная не по годам девочка будто бы все помнит: где расположена гостиная и как по внутренним коридорам Шуваловского поместья перейти из одного крыла в другое, хотя, когда мы уезжали, ей не было и двух.

Наверное, это и есть та самая генетическая память, плавно перетекающая из поколения в поколение?..

Ведь я с рождения росла в этом прекрасном доме, а мой отец часто бывал здесь на каникулах, так как семья Павла Константиновича использовала Шувалово как летнюю дачу.

Кроме того, мой прадед Константин Леопольдович, кстати говоря, двоюродный брат той самой балерины Анны Шуваловой, повстречал любовь всей своей жизни – знаменитую поэтессу Лилю Бельскую – именно в этих исторических стенах на торжественном балу в честь годовщины правления царя Николая II.

Конечно же, сейчас у поместья статус объекта культурного наследия, да и отец относится к памяти нашей семьи чрезвычайно ответственно: несет расходы на содержание дома и выполняет охранное обязательство по нему.

– Лия! – кричу, едва поспевая за маленькой егозой. – Пойдем скорее к Инге Матвеевне. Мы проспали завтрак. Твоя бабушка будет недовольна.

– Почему, мамочка? – останавливается дочь.

– Потому что в нашей семье есть традиции, которым мы должны следовать, – объясняю дочке и беру ее за руку. – Если кто-то живет или гостит в доме, он обязан спуститься к завтраку ровно в восемь тридцать и прибыть к семи вечера на ужин. Такие правила, птенчик!..

Лия с интересом слушает и застенчиво прячет ладошки за спиной, когда заходит в просторную, светлую кухню, где всегда пахнет чем-нибудь вкусненьким.

– Катенька, – улыбается наша управляющая, поднимаясь из-за стола для персонала. – Как же я скучала.

– Инга Матвеевна…

Я не сдерживаюсь и тепло обнимаю стройную пожилую женщину в белоснежном переднике. Своих чувств не стесняюсь, хотя горничные смотрят странно и даже переглядываются.

– Как же я по вам скучала, Инга Матвеевна!

Она, поглаживая меня по голове, по-доброму смеется:

– Скажете тоже, Катенька. Скучали по прислуге…

– Вы не прислуга. Вы для меня – родной человек, – умиротворенно вздыхаю.

Отстраняюсь и замечаю, как она краснеет.

– Мы скучаем не по людям, а по своему ощущению рядом с ними. Сдается мне, вы просто редко бывали сытой за эти два года, – журит шутливо, разглядывая мою постройневшую фигуру. – Я приготовила вам блины. Ваши любимые – с медом и сметаной. А… наша маленькая леди с чем предпочитает?

– С шоколадной пастой, – важно отвечает Лия. – И бананом, если можно. Мамочка всегда так делает, – добавляет смущенно.

– Какая она замечательная, Катерина! Чудесная, смышленая. Мой внук в этом возрасте говорил неразборчиво, а у твоей дочки такая поставленная, осмысленная речь.

– Да, – не без гордости соглашаюсь. – В детском саду тоже этому удивляются. Занятия у логопеда – не наша история.

– Сейчас мы вам все приготовим. Наташа!.. – кивает управляющая любопытной горничной, не сводящей с нас взгляда. – Давайте быстро накроем в малой столовой для Катерины Антоновны и Лии. Буквально десять минут… – ласково улыбается мне.

– Не торопитесь, пожалуйста. Мы пока прогуляемся в саду.

Обойдя дом с южной стороны, выходим на дорожку и сталкиваемся с моей младшей сестрой, по всей видимости, заканчивающей пробежку.

Она, в отличие от меня, всегда была изящной, как фарфоровая статуэтка на консоли в одной из наших гостиных. У Ани такие же, как у отца, темные густые волосы, высокий рост и грубоватые черты лица. Несмотря на разницу в три года и нашу абсолютную внешнюю несхожесть, мы всегда были с ней дружны, как и со старшим братом.

– О, Пух, – смеется Анюта. – Выспались?..

– Да, спасибо.

– Как дела, ребенок? – Закрыв бутылку с водой, она опускается на одно колено перед Лией и легонько щекочет ее животик.

– Все хорошо, тетя Аня, – слышится детский смех.

– Ну какая я тебе тетя? Называй меня просто – Аня.

– Хорошо…

– Вот и отлично. Играть будем?..

– Будем.

– Вечером приеду пораньше, поиграем, – Аня поднимается. – Ты… посмотрела?.. – вопрошающе вскидывает тонкие брови.

Я через силу киваю.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось пережить этот страшный опыт, Катюша, – сестра грустно улыбается. – Я решила: увидеть это раньше, чем вся страна, будет для тебя правильным и честным.

– Я тебе благодарна, – отвечаю и холодно улыбаюсь.

– Он не человек. Просто чудовище, – возмущается.

– Аня… это не тема для обсуждения.

– Конечно, прости.

То, что произошло в этом браке, – только мое и ничье больше. Я никогда не распространялась о наших взаимоотношениях и, вообще, выступала неким тумблером, переключателем сквозящего между супругом и моей семьей электрического тока. В силу разного воспитания и некоторых жизненных убеждений они не всегда друг друга понимали.

– Генри рассказал про фильм о бабушке Ане. Думаю, тебе не стоит соглашаться, – говорит Аня, когда мы вместе направляемся к дому.

Лия бежит вприпрыжку впереди.

– Почему?

– Тебе будет некомфортно работать с Адамом. Как с ним можно встречаться после такого?.. Как общаться?..

Я равнодушно пожимаю плечами. Внутри все еще пусто.

– Мы живем в одном городе и работаем в одной сфере, Аня. Так или иначе, мне придется встречаться с бывшим мужем.

– Все равно это никуда не годится!.. Отец даст тебе роль, я что-нибудь поспрашиваю на «Мосфильме», как-нибудь найдем чем тебе заняться…

– Вот этого не нужно, – строго ее останавливаю и тут же смягчаюсь. – Я не хочу протекции…

– Пух, – Анюта смеется. – Наша фамилия – наша главная протекция.

– И все же не стоит, – повторяю. – И предупреди об этом Генри, пожалуйста. У меня уже есть определенные планы…

– Ладно, – немного растерянно от моего жесткого тона отвечает сестра.

После плотного, вкуснейшего завтрака я оставляю Лию на попечение заботливой Инги Матвеевны и прошу подать машину к входу. Пытаюсь собраться вдумчиво и неспешно, но внутреннее волнение подгоняет, и перед тем, как выйти из дома, я звоню Сташевскому.

– Привет, Катенок.

– Привет.

– Ты едешь?

– Как раз выезжаю.

– Жду, любовь моя!..

– Жора?.. – серьезно окликаю.

– Да? – настораживается.

Решительно сжимаю ремешок от сумки и, открыв тяжелую стеклянную дверь, спускаюсь по лестнице, глядя прямо перед собой.

– Передай ему… Я готова пообщаться.

Глава 6. Катерина

Актерское агентство Сташевского находится в центре Москвы в старинном здании, оформленном под стильный современный лофт. Раньше здесь было два этажа, но потом все конструкции снесли, оставив лишь полуэтаж – широкую антресоль с металлической винтовой лестницей, на которой располагается вход в помещение и кабинет самого Жоры.

– О-бал-деть! – увидев меня, он поднимается. – Шувалова-Бельская, ты неприлично хороша!..

– Спасибо, дорогой, – прячу довольную улыбку.

Обогнув огромный деревянный стол, старый друг заключает меня в крепкие объятия, отрывая от пола.

– Вы с Генри в одну качалку ходите? – деликатно спрашиваю, понимая, что Жора раздался в плечах, и, вообще, его стало как-то заметно больше. Раньше он был вполне худощавым парнем, а сейчас передо мной высокий, взрослый мужчина.

Взъерошив кудрявые темные волосы, Сташевский смеется.

– За твоим братцем-кроликом не угнаться. Он лежа сто пятьдесят килограмм выжимает. Тужится, конечно, но выжимает. Я – максимум сотню.

– Все равно молодец, ты отлично выглядишь!

– А ты-то как!.. Королева моих снов!.. Со спины бы не узнал. – Он еще раз внимательно, по-мужски, осматривает мою фигуру.

– Это очень сомнительный комплимент, Жора. Я скоро буду считать, что раньше выглядела крайне печально…

– Ты прекрасно знаешь, что это не так, Катенок, – говорит он, провожая меня к мягкому креслу.

Нет, я никогда не считала себя уродливой, равно как и не замечала больших проблем с фигурой, не сидела на диетах и не истязала тело в спортивном зале.

Не всем ведь быть тонкими, прозрачными нимфами!

Размер окружности моих бедер на несколько сантиметров отличался от современных мировых стандартов женской красоты, но разве это повод относиться к себе уничижительно?.. Я выглядела здоровой и молодой, но, если быть честной, после рождения Лии все же немного набрала.

– Ты звонил ему?

– Варшавскому? Звонил… – Жора садится напротив и вальяжно закидывает ногу на ногу. – Интересно, он меня в принципе терпеть не может или помнит, как мы с Генри пьяными к нему на разборки прикатили?

– О боже. Я до сих пор не понимаю, зачем вы отправились туда? Вышел такой скандал!.. Мало мне было…

– Хотели начистить морду этому ублюдку. За тебя.

– Я тогда не знала: ругать вас или рыдать от умиления и гордости, что у меня такие защитники, – смущенно качаю головой.

Честно говоря, Жора никогда не нравился Адаму, но вслух этого не произношу. Зачем?.. Да и какая сейчас уже разница?..

– Ты ведь знаешь, что я тебе как старший брат, Катенок, – Жора искренне улыбается. – И, если бы эта роль не была такой значимой, я бы ни за что… – его открытое лицо становится жестким.

– Я, наверное, это поняла… Но не сразу. Прости, что накричала, – потянувшись, сжимаю загорелую руку. – Где он взял деньги? Историческая картина – это ведь ужасно дорого. Минкульт выделил средства?

Сташевский сразу же включается в работу. Резко поднявшись, одергивает полы льняного пиджака и по-деловому сообщает:

– Минкульт давно не выделяет деньги под коммерчески успешный продукт. Варшавского кредитует Фонд кино, Катя. Он неплохо задружился с Остапчуком, представил проект как «национальное кино, имеющее культурную значимость» и получил огромную ссуду.

– Но бюджет такой картины… Мне сложно представить… сколько? Пятьсот миллионов долларов? Шестьсот?

– Семьсот. Ты почти угадала. Конечно, он вкладывается сам. Человек далеко не бедный, сама знаешь.

Я согласно киваю.

Наш брак – это совсем не тот случай, когда богатая девушка из светской семьи выходит замуж за человека без гроша в кармане. Семья Варшавских тоже довольно известна в Восточной Европе. Отец Адама был успешным бизнесменом, мама – не очень популярной актрисой, уроженкой СССР.

– Думаю, на этот фильм говнюк поставил все, что у него есть. Плюс беспроцентный займ в Фонде, деньги сопутствующих продюсеров, кредиты в банках. Его друг Александров тоже в этом списке со своими деньгами. Он тебе ничего не говорил? В одном ведь доме живете.

– Я спрошу у Миши, когда они вернутся из отпуска. Они на Мальдивах.

– И Григоровичи?

– Да, – отмахиваюсь. – Скажи, то есть он… – выделяю, абсолютно не собираясь упоминать имя бывшего мужа, – …если фильм провалится в прокате, он потеряет все?..

– Теоретически да, но я не думаю, что это случится. Свои деньги он отобьет с лихвой, уж слишком сильный сценарий, да и байопик[2] сейчас один из самых популярных, востребованных рынком жанров.

– Ясно. Спасибо, что все рассказал. – Мягко улыбнувшись, поднимаюсь и опускаю сумку на кресло. – Тогда давай обновим мое портфолио. Я хочу много проектов, Жора. Сделай так, чтобы имя Катерины Шуваловой-Бельской было во всех титрах.

– Ну во всех тебе не надо, Катенок. Только в самых лучших. Девчонки там, внизу. Уже заждались. Пойдем.

Мы спускаемся на первый этаж, я знакомлюсь с гримером и фотографом, и начинается процесс, по которому я так сильно тосковала в Бресте.

Первый образ – нежная героиня. Мои волосы выпрямляют утюжком, сбрызгивая специальным спреем, чтобы они были ровными, как гладкое блестящее полотно. На лице – неброский, мягкий макияж. Платье – струящееся, шелковое, цвета пыльной розы.

Стоя перед хромакей-фоном[3], растворяюсь в работе. Взгляд смягчается, улыбка становится восторженно-нежной, руки то и дело касаются лица. Сташевский контролирует процесс, отслеживая результат съемки на мониторе и корректируя работу фотографа.

– Давай драму попробуем, Кать. Здесь все хорошо. Отретушируем по минимуму и оттенок для фона подберем.

Второй образ – драматическая актриса – вообще-то, мне несвойственен, но сейчас нравится больше первого. По крайней мере, он полностью отражает мое внутреннее воинственное состояние и архитектуру разбитой души.

Волосы зачесывают в гладкий тугой хвост. На лице сначала делают сложный эффект «без макияжа», а затем филигранно, ровным слоем наносят алую помаду. Платье – черное, обтягивающее, в пол.

– Вау, Катенок. Ты не Катенок, ты пантера.

Девчонки смеются.

– Поиграй со взглядом, Катя, – уже серьезным тоном просит Жора. – Так… Жестче… Еще… Будь плохой.

Вживаясь в новую роль, забываю обо всем.

В ней можно быть агрессивной стервой, которой не нужно держать лицо перед миллионами поклонников и памятью предков. Абсолютно новое альтер-эго. Неизведанное. Катя Шувалова-Бельская с рождения не такая, но она может это сыграть…

Как-то резко становится волнительно. Удушающий жар приливает к щекам, а по спине пробегает стая мурашек.

Догадавшись, в чем дело, вскидываю лицо и замечаю Варшавского наверху. Даже не разглядев его, отворачиваюсь. Не знаю, долго ли он за мной наблюдает и нравится ли ему то, что он видит? Да и какая разница, черт возьми!

– Катенок, к нам пришли. Пойдем пообщаемся… – зовет Жора.

– Спасибо. Извините, – скомканно говорю фотографу, спускаясь со специального подиума.

Мельком проинспектировав свой внешний вид, с прямой, несгибаемой спиной поднимаюсь по винтовой лестнице.

Как хорошо, что я выгляжу именно так.

Ярко. Дерзко. Враждебно.

И пусть все эти качества Адам так презирает в женщинах.

Пусть.

Быть с ним нежной – отныне не моя стезя…

Глава 7. Катерина

Оказавшись на расстоянии каких-то двух-трех метров, друг на друга не смотрим, но это и не нужно: я сразу ощущаю присутствие бывшего мужа по тому, как напрягается мое тело, когда нос улавливает аромат его туалетной воды, верхние ноты которого когда-то очень тщательно подбирала сама.

Этот мир я чувствую через обоняние.

Лия пахнет сливочной клубникой и стерильной родовой палатой, в которой она появилась на свет.

Отец ассоциируется с театральным гримом.

Мама – со специфическим запахом пудры. Когда в моем детстве она часто уезжала на гастроли, я забиралась в ее объемную косметичку и всегда искала пудреницу. Так мне казалось, что мама рядом.

Каждый человек – ассоциация.

Генри – яблоки, что мы срывали в нашем саду, вскарабкавшись на высокий забор. Анюта – зубная паста, которой она в шутку мазала мое лицо по ночам.

От Инги Матвеевны веет домом.

От всех моих знакомых в Бресте – кофе и одиночеством.

А что Адам?.. Когда мы познакомились, у него не было своего запаха. Если только… море, в котором это знакомство случилось?

Смело захожу в кабинет и вскидываю подбородок.

– Здравствуй, Катя, – говорит Адам, коротко кивая. – Рад, что ты согласилась встретиться.

– Привет-привет, – устраиваюсь в кресле напротив и поправляю платье. – Эта встреча нас ни к чему не обязывает.

– Ну конечно!..

То, как смотрит – прямо, уверенно и только в глаза, не отрываясь, – подтверждает мои догадки: все остальное бывший муж рассмотрел во время фотосета.

– Так, давайте сразу к сути. – Жора садится и по-деловому складывает руки на столе.

– А ты куда-то торопишься? – серьезным тоном интересуется Варшавский, не отводя от меня взгляда.

– Я… да нет… – Сташевский теряется.

Жора классный, добрый и… безобидный. Такой же, как и Генри. Холодный напор вызывает у них ступор, да и на провокации оба ведутся.

– Чтобы вырваться сюда, я отменил встречу со сценаристами и… еще несколько важных дел. – Варшавский наконец-то отпускает мои глаза из плена и теперь смотрит на агента. – Поэтому давай ты не будешь говорить о тайминге.

Я качаю головой и недовольно вздыхаю.

Снова чувствую этот аромат… Он повсюду.

Стандартные мускус, кофе или кедр Адаму точно не подходили, поэтому я остановилась на ветивере. Это экзотическое злаковое растение, эфирные масла из которого сначала звучат прохладно и свежо с легким деликатным привкусом горечи, а по мере раскрытия становятся смолистыми.

Сладковато-дымными.

Сложными…

Тогда мне показалось, что это ведь прямая характеристика Адама. В силу темперамента, классического воспитания и европейского театрального образования он всегда будто бы закрыт от общества, но, выходя в свет, предельно вежлив и обходителен.

А те, кому удалось ему понравиться, и вовсе знают моего бывшего мужа как хорошего, неравнодушного друга. Теплого в своем отношении к близким и чувственного – к творчеству.

Предательство больно ударило не только по моей женской части, но и по вере в людей. В Бресте я ни с кем не знакомилась, хотя попытки завязать роман у мужчин-коллег были.

– Расскажи о кастинге, – стараюсь перевести тему. – Главный герой утвержден?

– Да. Это номер один на сегодня.

– Неужели Захаров согласился? – включается Жора, тут же забыв о неловкости.

– Игнат? – удивляюсь.

Испытываю облегчение и волнение одновременно.

С Игнатом Захаровым мы вместе учились и даже начинали встречаться, но потом я познакомилась с Адамом. С учетом откровенных сцен в картине, работать с однокашником мне будет проще, но осознание, что человек напротив тоже это понимает и у него нет никаких мыслей по этому поводу, еще раз говорит: разлюбил…

Мы снова открыто смотрим друг на друга.

Как чужие.

– Распусти волосы, Катя, – просит Адам, потирая подбородок. – И сотри эту помаду. Образ совершенно не твой.

Я всего на секунду теряюсь, но решаю быть истинным профессионалом: стягиваю резинку с волос и касаюсь губ салфеткой, добытой из стоящей на столе коробки.

Режиссер удовлетворенно кивает.

– Твоя худоба не очень вяжется ни с природой твоего образа, ни с героиней. Придется поднабрать килограмм пять за месяц.

– Я еще не согласилась, – остужаю его пыл.

Игнорирует. Поигрывая желваками на скулах, продолжает пялиться на меня.

– Основную часть сцен будем снимать в Подмосковье. Для всей съемочной группы будет предоставлена гостиница. Лию возьмешь с собой. Няню я организую.

– Ты… сдурел? – резко наклоняюсь вперед. – Или оглох? Я еще не согласилась. И уж точно моя дочь никуда не поедет, а я буду жить только в Шувалово.

Он хмурится.

– Катерина, – ошарашенно останавливает меня Жора, – давай полегче.

– Ты согласишься, – пожимает плечами Варшавский и поднимается, застегивая пуговицу на пиджаке. – Вопрос времени.

– И фильм пока под вопросом. Мой отец не дал согласия на экранизацию.

– Понимаю, вам кажется, что весь мир крутится вокруг вашего родового гнезда, но согласие у меня есть, – вежливо улыбается Адам. – Я получил его от правнука Анны.