Чужие дети

– Миша?.. – округляю глаза.

– Он самый.

Как я сразу не догадалась?

Александров с отцом и так недолюбливают друг друга. Страшно представить, какой скандал разгорится в нашем доме после того, как все вскроется. Надо будет не забыть увести подальше Лию. Это не для детских ушей.

– В любом случае мне нужно подумать, – теряюсь.

Одновременно хочется плюнуть бывшему мужу в лицо и согласиться, потому что уж очень мечтаю сыграть бабушку Аню.

Лицо Варшавского смягчается

– Подумай, Катя, подумай, – мягко говорит. – И что бы ты там себе ни надумала: я тебе не враг. Когда соберешься, убери мой номер из черного списка и позвони.

Глава 8. Катерина

Шесть лет назад

Город-курорт Сочи

– Ты куда намылилась? – громким шепотом пытается кричать Генри с балкона.

Замечаю: что-то прячет в руке. Дымящееся.

Снова за свое, отец с него три шкуры спустит.

– Куда надо, – раздраженно закатываю глаза. – Тебя подслушивать поставили, а ты подсматриваешь, – киваю на одно из окон пятикомнатного люкса.

Там, среди яркого света и роскоши, итальянского шелка и прозрачного хрусталя проходит очередной светский прием, посвященный первому показу нового фильма отца на Сочинском кинофестивале.

– Вечер только для своих, Катюша, – сообщила мама. – Без официоза. – Но все равно надела дорогое платье и бриллианты, а папа заказал обслуживание в мишленовском ресторане.

Преодолев облагороженную территорию отеля, в котором наша семья привыкла останавливаться на время «Кинотавра», натягиваю кепку на глаза и направляюсь к морю.

Море…

Если бы меня спросили: где я хочу жить?

Только возле него. Оно наполняет, вдохновляет и питает природной буйной энергией, которая надолго остается со мной.

Если бы меня спросили: какое я люблю море?

Любое. Спокойное, волнующееся, с легкой рябью или гладкое, как зеркало, летнее, зимнее, холодное, как лед, или теплое, как парное молоко.

Все это просто обожаю.

Купание в море во время проведения фестиваля, когда в городе так много именитых, знакомых с нашей семьей людей, отец считает плебейством. Для отдыха нам обычно выделяется целый месяц, на который мы перемещаемся в Черногорию или на Крит.

А я хочу сейчас.

Сил нет как хочу.

Пожалуй, из всех детей в семье я всегда была самой спокойной и послушной, а сегодня что-то сломалось. Устала. Я всех люблю: и родителей, и дедушку Пашу, и прадедушку Костю, и бабушку Лилю, но постоянно думать о них и об их имидже, когда я просто хочу жить обычной жизнью девятнадцатилетней девушки, не могу.

На пляже немноголюдно.

Во-первых, наш отель располагается на территории санатория для работников госаппарата, во-вторых, многие разбрелись по вечеринкам.

Кинофестиваль – место притяжения киношников и не только. Сюда приезжают, чтобы налаживать связи и заводить нужные знакомства. Именно поэтому отца мы в эти дни практически не видим: с ним усиленно знакомятся все подряд.

Постелив взятое в номере покрывало на гальку, скидываю шлепки и шорты. Ветер обдает закрытые высокими купальными трусами ягодицы и обнаженные плечи. Поправляю верх от купальника в форме полоски без лямок и вхожу в темно-синее море.

Вздрагиваю от его прохлады и… улыбаюсь.

– А-а-а! – подвизгиваю.

Окунаюсь с головой.

Кла-а-асс!

К тому моменту, когда я привыкаю и плаваю в свое удовольствие, с пляжа уходят все отдыхающие, а у моего покрывала появляется… огромный облезлый пес.

Явно бездомный.

– Эй, это мое место! – кричу ему.

Не скажу, что боюсь собак, поэтому бодрым шагом направляюсь к своим вещам.

Еще придумает устроиться на них!

Вот только пес явно против, чтобы я забрала свое. Он начинает лаять и загоняет меня в воду.

– Ладно, – решаю еще немного поплавать.

Солнце прячется за горизонтом, вечереет, становится все темнее, а мой мучитель не уходит. Он разлегся на покрывале и скучающе, я бы даже сказала презрительно, на меня пялится.

– Иди отсюда! – кричу ему, разгребая поднимающиеся к ночи черные волны.

Холодно до жути. Правую ногу сводит судорога, но дно мелкое и с гладкой галькой, поэтому держусь.

Как назло, на пляже ни души. Только несколько мужчин за столиком под ярким абажуром в кафе на набережной. Сначала я хочу что-нибудь им прокричать, но потом мысленно себя одергиваю.

Вдруг это журналисты?.. Папе не понравится.

А собаке все равно когда-нибудь надоест… надеюсь.

Слизывая морскую соль с губ, молча наблюдаю за деловой встречей. То, что она деловая, – нет никаких сомнений. Молодой человек со светлыми волосами и в черной рубашке что-то вдохновенно рассказывает, его лицо не покидает вежливая, сдержанная улыбка.

Вскоре его собеседники поднимаются. Мужчины пожимают друг другу руки. Блондин выходит из кафе, чтобы всех проводить, и, убрав ладони в карманы светлых брюк, загадочно смотрит на море.

Кажется, будто прямо на меня.

– Извините, молодой человек!.. – вытянув дрожащую руку, обращаю на себя внимание. Голос срывается в плач. – Вы не могли бы мне помочь?..

– Что у вас случилось? – Он стремительно направляется ко мне.

– Собака… Как только я пытаюсь выйти – она сразу лает.

– Собака? – Повернувшись, молодой человек замечает пса. Затем поворачивается ко мне.

– Это не ваша? – спрашивает на полном серьезе.

– Боже, нет. Прогоните ее. Пожалуйста. Я очень замерзла.

– Хорошо.

Подняв руку, свистит.

Да так, что у меня в ушах звенит.

– Давай домой, – приказывает негромко, но четко.

Я изумленно наблюдаю, как пес с неохотой поднимается и, для приличия порычав на моего спасителя, отправляется восвояси.

– Спасибо! – кричу.

– Выходите уже, – зовет приглашающим жестом.

Я делаю шаг, второй – и ногу снова сводит. Замираю на месте.

– Ну?

– Я не могу! – кричу.

– Что не можете?

– Выйти. У меня ногу свело.

Он, вынув руки из карманов, стягивает рубашку и тянется к ремню на брюках.

Боже, нет…

– Что вы делаете?

– Буду вас спасать.

– Голым? – округляю глаза.

– А вы предлагаете… в одежде?

– Нет, – сглатываю.

В полумраке очертания не очень заметны, но я вижу, что мужчина стройный и у него… темные трусы.

– Здравствуйте. – Он быстро оказывается рядом.

– Зд-д-дра-ав-вст-твуйте.

– Замерзла?

– Д-да.

– Ну, пойдем.

Разгребая воду, он подхватывает меня одной рукой под ягодицы и прижимает к себе. Сразу становится теплее.

– Обнимите меня за плечи.

– Не буду я вас обнимать, – испуганно говорю. – Просто… подержусь.

– Ну держись, – смеется.

Буквально несколько секунд – и мы выходим из воды. Когда спаситель меня отпускает, я даже жалею, что все произошло слишком быстро. Мне снова холодно, но я отгоняю это странное чувство – желание тепла от постороннего человека, и, отряхнувшись, надеваю шорты.

– Как вас зовут? – спрашивает он, застегивая ремень на брюках, которые тут же покрываются мокрыми пятнами.

– Катя…

– Катя… А фамилия?

Всего на секунду мешкаю.

– Тихомирова, – улыбаюсь.

– Катя Тихомирова, – будто бы пробует на вкус мужчина.

Я пытаюсь вглядеться в его лицо, но получается плохо: из-за стеснения и оттого, что темно.

– А вы? Вас как зовут?

– По сценарию должен быть Рудольфом или Гогой, – быстро раскусывает мой замысел.

Я смеюсь и собираю покрывало в рюкзак.

– Рудольф мне не нравится, а Гога, он же Гоша, он же Жора у меня уже есть.

– Ваш парень?

– Нет. Мой лучший друг.

– Ясно. Пойдемте, я провожу вас, Катя Тихомирова. Я так понимаю… наша, киношная?

– МХАТ, второй курс, – гордо заявляю.

– Недурно.

– А вы… хотя бы оператор? – снова вспоминаю кинокартину «Москва слезам не верит».

– Режиссер. – Он останавливается под фонарем и медленно осматривает мое лицо и трясущиеся от холода руки. – Давайте погрею. – Делает шаг вперед.

– Не стоит. – Отступаю.

Его светлые глаза становятся чуть ироничными. А еще я замечаю в них легкий интерес.

– Ну хорошо…

Мы снова идем по набережной. На этот раз молча. Фонарей становится все больше, поэтому я исподтишка разглядываю нового знакомого. Он, кажется, вообще не смотрит на меня.

Вспоминаю, что он даже не представился.

– Вы…

– Катя! – слышу сзади обеспокоенный голос Захарова. – Ты где потерялась? Мы тебя везде ищем.

– Я… попала в неловкую ситуацию, но мне помогли.

Нагнав нас, Игнат крепко меня обнимает. Прижимает к себе и гладит по голове. Слезы непроизвольно выскальзывают из глаз.

– Замерзла вся. Купалась?..

– Ага.

– Одна?

– Да. – Понимаю, что это была полнейшая глупость.

– Спасибо вам, что выручили мою девушку, – благодарит Игнат.

– Пожалуйста, – в голосе спасителя снова звучит ирония.

Я чувствую разочарование, которое усиливается, когда поднимаю лицо. Интереса, даже легкого, в его глазах больше нет.

– Всего доброго, ребят, – абсолютно безразлично прощается незнакомец и, развернувшись, быстрым шагом уходит.

Глава 9. Катерина

Настоящее время

Шувалово

С появлением Александровых и Григоровичей в доме, как и всегда, становится слишком шумно, но… вот парадокс: только лишь сейчас семья кажется полной.

Миша и Настя Александровы – наши старшие сводные брат и сестра по матери. Они близнецы, поэтому в детстве всегда держались особняком, да и сейчас… не сказать, что мы сильно дружим. Вежливое, родственное общение и добрососедство – не более того. Хотя кровная связь у нас все-таки имеется: родной отец близнецов – троюродный брат нашего папы.

– Катя!.. Похорошела! – вежливо приобнимает за плечи Миша. – Как там в Риге? – с легкой иронией спрашивает.

Я оборачиваюсь и поднимаю голову, чтобы рассмотреть невозмутимое лицо брата.

Боже… Я совсем забыла.

Дабы не допустить, чтобы Варшавский узнал о нашем с Лией местонахождении, отец предложил пойти на небольшой обман.

Про Брест были в курсе лишь единицы: родители, Генри, Аня и Жора Сташевский.

– Спасибо, все хорошо, Миш, – растерянно опускаю глаза. – Вы как?.. Как Мальдивы?

– Боже, как может быть в раю?.. – В залитую вечерним солнечным светом столовую вплывает Евангелина. – Естественно, шикарно. Привет, моя дорогая… Как ты? – Сделав такое жалостливое лицо, будто я только что кого-то похоронила, она расцеловывает мои щеки.

– Все хорошо, спасибо. Ты отлично выглядишь, – оцениваю ровный светло-кофейный загар и точеную фигурку.

– Спасибо. – Евангелина чуть высокомерно морщится и ждет, пока муж поможет ей разместиться за столом.

Александровы – особенная, яркая пара. Высокий, стройный жгучий брюнет-кинопродюсер и миниатюрная блондинка с острым характерным лицом поженились около пяти-шести лет назад. Евангелина Реброва тогда была начинающей, никому не известной актрисой. В браке у них появилась дочь – Белла. Они с Лией одного возраста.

А вот у Насти и ее мужа – известного в кинематографических кругах оператора-постановщика Артема Григоровича – детей нет и по медицинским показаниям быть не может. Для моей сводной сестры это обстоятельство – огромная незаживающая рана.

– Катюша моя вернулась. – Она входит, придерживая большую мягкую игрушку розового цвета. Кажется, это заяц. – Как же я скучала!

– Настя!.. Очень рада тебя видеть.

Мы тепло обнимаемся.

– А где Лиечка?.. Я подарок для нее приготовила.

– У Инги Матвеевны на кухне. Они там ужинают.

– Тогда схожу поздороваюсь. Она, наверное, меня и не вспомнит.

– Зря ты так думаешь, – успокаиваю ее. – Лия очень хорошо о тебе отзывается.

Смуглое лицо с благодарностью оживает.

– Пойду, – Настя кивает.

– Заодно проследи, как там Белла, – вдогонку бросает Евангелина. – Ты ведь помнишь, что мы сегодня уезжаем?

– Да, конечно. Я с радостью останусь с Бельчонком.

– Господи, не надо так ее называть, – раздражается Александрова-Реброва. – Пошлость какая!..

Подняв голову от экрана телефона, Миша награждает жену предупреждающим взглядом.

– Ну прости, – Настя смягчает неловкость своей искренней улыбкой. – Все время забываю, что тебе не нравится.

– Вы куда-то собираетесь? – тоже стараюсь сменить вектор беседы.

Так уж вышло, что Евангелина всегда слишком много говорит о дочери. По ее мнению, Белла самая красивая и умная. К тому же страшно талантливый и развитый не по годам ребенок, которому другие дети этого возраста, конечно же, проигрывают.

– Да, нас Варшавские позвали на ужин… О-о-ой, – в притворном ужасе она прикрывает рот. – Прости, дорогая!.. – вздыхает.

Все-таки актриса из нее никакая: сразу понимаю, что ляпнула Евангелина это намеренно, но мое лицо, уверена, остается невозмутимым. Приходится применить все навыки, которые знаю.

Мы с бывшим мужем из одной индустрии. Из одного бочонка. Это нормально, что я буду часто слышать его имя. Даже если откажусь от съемок в фильме своей мечты, Адам не переедет на другую планету. Он будет здесь, в Москве. Теперь чужой. Именно от этих невыносимых мыслей я скрывалась в Бресте.

Чтобы принять решение, Варшавский дал мне три дня, но прошло уже пять, а я до сих пор не удалила его номер из черного списка. Правда, теперь боюсь: вдруг Адам нашел на эту роль другую актрису?..

– Ничего страшного, Ева, – я холодно улыбаюсь и намеренно сокращаю имя невестки.

– Ты ведь знаешь, что Миша дружит с Адамом. Мы, конечно, здесь как между двух огней.

– Я давно переступила через этот… опыт, – открыто улыбаюсь брату. – Хотела сказать – негативный, но вспомнила, что негативного опыта не существует. Адам Варшавский – просто мой опыт. Ни хороший, ни плохой. Я живу дальше.

– Может, у тебя уже и новые отношения есть? – Евангелина игриво поправляет прическу. – А мы тут слово Катеньке сказать боимся…

– Может, и есть, – отпивая воду, загадочно веду плечами.

– В таком случае, как твой брат, я могу только порадоваться за тебя, Катя, – останавливает ерничество жены Миша. – Надеюсь, ты останешься в Москве. Слышал, в Риге этим летом одни дожди?

– Эм… да, – киваю. – Посмотрим-посмотрим.

Чуть позже за большим накрытым столом собирается вся семья. Сначала беседа выглядит светской и вполне безопасной: Александровы и Григоровичи с энтузиазмом рассказывают об отпуске. Все остальные молчат, а потом Артем вдруг вспоминает о работе.

– Вы знаете, что Варшавский задумал снимать исторический фильм-драму?

Звенящий стук серебряных вилок вдруг обрывается.

В столовой полная тишина.

– Знаем, Артем, – отвечаю я и мягко улыбаюсь. Все ведь этого ждут?

– И знаете, кто с сегодняшнего дня оперпост[4]? – Григорович потирает черную бороду и торжественно признается. – Я!..

Глава 10. Катерина

– Вот это да!.. Поздравляю, Артем! Это очень неожиданно, но просто прекрасно! – с восхищением говорю.

То, что Варшавский профессионал и сделал этот выбор, потому что ценит Григоровича как талантливого, опытного оператора, – факт, который не поддается сомнению.

Но, видимо, не у всех…

За столом начинается лихорадочная суета. Перед тем как снова уткнуться в свои фарфоровые тарелки, Генри переглядывается с Анютой, а мама – с отцом.

– Спасибо, Катя, – Артем так вдохновлен, что не замечает. – Это будет проект десятилетия, клянусь. Я уже сегодня был на раскадровке и в таком восторге от всего!.. На следующей неделе прелайт[5] в павильоне, выставляемся по свету. Я впервые буду работать с LED-экранами, поэтому безумно благодарен Адаму за оказанное доверие. Оборудование новейшее, такое кино у нас еще никто не снимал.

– Уверена, ты не подведешь. – Настя по-доброму улыбается и гладит мужа по плечу.

– LED-экраны? – нехотя и немного грубо интересуется отец с другого конца стола.

– Да. – Артем продолжает оставаться позитивным. Это отличительное качество Григоровичей. Порой мне хочется так же – не видеть зла. Или не помнить. – Антон Павлович, вы тоже должны это знать. Все проезды и большую часть смен мы будем снимать с использованием передовых технологий – декораций, света и фонового экрана длиною сорок метров, а высотой – семь. Остальное уже на натуре.

– К чему эта вакханалия? Почему нельзя использовать хромакей? – папа нервничает.

– Хромакей не то, Антон Павлович, – уверяет его Артем. – Не знаю… как объяснить? LED-экраны позволяют выстроить более точную цветовую картинку и ускоряют производство. Кроме того, значительно облегчат нам постпродакшн, на который будет отведено всего два месяца.

– Всего два месяца на работу с отснятым материалом? – папа облегченно выдыхает и смеется. – М-да… Страшно подумать: а снимать вы сколько будете?

– Сорок смен, включая ночные.

– Сорок смен?.. На полнометражное историческое кино? – отец, кажется, выходит из себя. – Может, кое-кому стоит и дальше продолжать снимать рекламные ролики для богатых девелоперов и не лезть в искусство?

Миша откашливается и как-то резко выпрямляется.

Я зажмуриваюсь.

Началось…

– Ты зря иронизируешь, – он небрежно обращается к отцу и, игнорируя недоброжелательный взгляд матери, вытирает рот салфеткой. – Мир давно ушел вперед, оставив позади ваши допотопные советские принципы. А за последние два года произошла бешеная инфляция. Снимать что-то стоящее стало не просто дорого, а неприлично дорого. Если, конечно, ты не состоишь в Фонде кино и не подписываешь невозвратные гранты для себя же, – зло усмехается брат и залпом выпивает сок.

– Миша, – Евангелина грустнеет.

– Думай, что ты несешь, щенок!.. – Отец краснеет от злости и вскакивает с места.

– Антон! Миша! – мама обеспокоенно призывает мужчин к миру. – Миша, хватит, прояви уважение к папе!..

Александров бросает успокаивающий взгляд на жену, смотрит на маму и продолжает уверенным голосом:

– Сорок двенадцатичасовых смен – это про ответственность режиссера-постановщика и дичайшую работоспособность всей съемочной команды. Когда меньше разговоров о высоком и больше дела, когда некогда перекусить, потому что промедление – это твои собственные миллионы и миллионы людей, которые доверили тебе свой капитал… Именно так работают профессионалы. Именно это – будущее российского кино. За такими людьми, как Адам и Артем, успех.

Григорович хмурится, явно не оценив похвалы. Не любит конфликтовать.

– Спасибо, семья. Я наелся, – с шумом отодвинув тарелку, папа поднимается и надменно осматривает каждого из нас. Будто все провинились. – Всем приятного аппетита.

Когда он уходит, я наконец-то начинаю дышать.

– Мощно… – Анюта снова принимается за еду.

– Миша, – качаю головой и откладываю приборы. Лично мне есть перехотелось. – Это нечестно. Мне кажется, ты слишком строг к папе. Ты прекрасно знаешь, он тоже профессионал, зарекомендовавший себя долгой и успешной карьерой…

– Я это знаю, Катюш, – брат улыбается.

– Михаил! – голос мамы становится командирским. Так она обычно разговаривает с нерадивыми студентами. – Немедленно извинись перед отцом.

– При всем уважении, мам. Мне абсолютно не за что извиняться.

– Михаил!

– Мама…

– Ты ведешь себя по-свински. Хамишь. Так разговариваешь с человеком, который тебя воспитал. Вас воспитал как своих родных детей. И никогда даже слова не сказал…

– Черта с два. – Александров настолько выразительно смотрит на маму, что она тут же замолкает. – Ты прекрасно знаешь, что это не так. Черта с два!.. Прошу нас извинить, мы еще приглашены к друзьям. Всем приятного вечера.

Отворачиваюсь, прекрасно понимая, кого он имеет в виду, и жадно пью.

Евангелина едва поспевает за мужем, а Генри, глядя им вслед, прищуривается и закидывает руки за голову.

– Обожаю наши тихие семейные вечера. Есть в них что-то берущее за душу, уютное, русское!..

– Генрих! – одергивает его мама и, взяв ложку, сдержанно опускает глаза. – Всем приятного аппетита.

После ужина я забираю щебечущую Лию от Инги Матвеевны и готовлю дочь ко сну. Купаю в большой ванной, одеваю в уютную светло-сиреневую пижамку и заплетаю густые волосы.

Уже лежа в своей кроватке, появившейся в комнате только вчера, дочка закрывает глазки и вопросительно шепчет:

– Мама, а что значит «ко-со-гла-за-я»?

– Так говорят, когда у кого-то нарушение зрения. Не все люди рождаются здоровыми, моя девочка. На свете много разных болезней, но так говорить грубо и невоспитанно. Где ты это услышала?

– Белла меня так называет, – Лия удрученно вздыхает. – Но ведь я здоровая?

– Конечно, ты абсолютно здоровая. Я поговорю с мамой Беллы. Видимо, твоя сестра не понимает значения этого слова. Уверена, в действительности она не хотела тебя обидеть.

– Ну… не знаю, мамочка, – дочь теребит край одеяла пальчиками.

– Я уверена!

– Тогда я не буду думать, что Белла специально. Спокойной ночи, – расслабившись, Лия отворачивается и крепко обнимает игрушку-сплюшку, а я целую пахнущую сливочной клубникой макушку.

У самой же сон никак не идет, а мысли все время крутятся вокруг того, что сказал Артем про фильм Варшавского.

Такого в России еще никто не снимал…

Новое оборудование.

Всего сорок смен.

Главная роль, Катерина.

Да, отец обеспечит работой, как и обещал, но, скорее всего, это будет роль второго плана. Мне же хочется чего-то нового: выдохнуть из груди ту Катю, которая затаилась внутри, и впустить новую.

Счастливую.

Свободную.

Живую, в конце концов.

Покрутив в руке телефон, я решаю оставить номер Адама там же, где и все незнакомые номера, хотя бы раз оказавшиеся в журнале неотвеченных звонков за последние два с половиной года, там, где им самое место – в черном списке.

Эсэмэски – это слишком лично.

Слишком близко. И, боже… так неуместно в нашей ситуации.

Я не хочу врастать в него снова.

Отыскав в электронной почте рабочий адрес Варшавского, пишу письмо.

«Доброго вечера.

Я подумала. Готова обсудить условия моего участия в проекте, если разговаривать мы будем только о фильме. Никаких воспоминаний, разговоров о прошлом и чего-то такого. Оставь это для журналистов, пожалуйста».

Выдохнув, наконец-то позволяю себе уснуть, потому что принятое решение действует как отличное снотворное.

Под утро дочь, как обычно, устраивается рядышком. Я, ведомая интуицией, смотрю, который час, на заставке мобильного телефона и замечаю уведомление о новом письме в электронном ящике.

Дрожащими пальцами открываю ответ от Адама.

«И тебе доброй ночи, Катя.

Ты очень долго думала. Мне пришлось перестраховаться.

Но ты можешь посетить общий кастинг для актрис.

Завтра в 15 в Останкино.

Приходи.

Пока».

Глава 11. Катерина

Шесть лет назад

Город-курорт Сочи

Заходящее оранжево-красное солнце причудливо разгоняет серые тени на высоком потолке.

На что они похожи?

Мм…

Боже, о чем я думаю в такой момент?..

Прикрываю веки, поднимаю руки над головой и смыкаю пальцы вокруг мужских запястий.

Пока Игнат нежно целует мою шею, пытаюсь жить ощущениями, как это и полагается молодой, еще неопытной в отношениях девушке. Не знаю уж, что именно я должна чувствовать (на институтских капустниках чего только не рассказывали), но, кроме веса сильного тела и тяжелеющего дыхания Захарова, совершенно ни о чем не думаю.

Я… какая-то толстокожая.

Ни поцелуи, ни прикосновения дальше не идут: не проникают под кожу, не волнуют кровь, не беспокоят сердце. Оно бьется размеренно, как и всегда.

Я наделась, что будет по-другому…

Мне хочется ослепительной вспышки, чего-то яркого, оглушающего и впечатляющего. Вместо этого – ощущение пошлости и безобразности происходящего. Особенно когда Игнат пытается расстегнуть молнию на сарафане.

– Мы… опоздаем, – ерзаю бедрами, чтобы выкрутиться из-под него, и еще больше пугаюсь. – Прости, пожалуйста…

Игнат откидывается назад и забрасывает руки за голову.

– Час до премьеры. Мы бы успели…

– Я хотела прийти пораньше, – открыв дверь, объясняю уже из ванной комнаты.

– Не пойдешь на красную дорожку?

– Не хочу со всеми…

– Откуда ты, Катюха? Миллионы мечтают родиться в такой семье, а она не хочет с ними в люди выйти.

Я решаю не отвечать и, скинув сарафан, снимаю с деревянных плечиков белоснежное платье, приготовленное на вечер заранее. Оно легкое и хлопковое, но с интересной, вышитой на ткани цветочной гладью.

Расправив пышные воланы, заменяющие короткие рукава, поворачиваюсь к зеркалу и разглядываю себя сзади.

Спина примерно до середины открыта. Загар ровный.