Чужие дети

– Поговорим? – давит бывший муж.

Я лишь пожимаю плечами.

Как профессионал снимаю с него маску хорошего, талантливого режиссера. Остается только мужчина. Мой бывший мужчина, с которым у нас непростые отношения, в том числе судебные, поэтому внутренне подбираю остатки своего достоинства.

– Я хочу видеть свою дочь, Катерина, – произносит Адам с едва уловимым специфическим акцентом и открыто на меня смотрит.

На безымянном пальце левой руки красуется гладкое обручальное кольцо. Не то что раньше. Новое…

– Не думаю, что это хорошая идея, – отвечаю без раздумий и гордо. – Вам не сто́ит начинать общение.

Мы обмениваемся колючими взглядами.

– Жаль, что ты не хочешь по-хорошему. Я – отец Лии. И навсегда останусь тем, кто услышал ее первый крик и перерезал пуповину.

– Ты навсегда останешься тем, кто с легкостью променял ее на чужих детей, – завершаю бессмысленный разговор поднимаясь. – Мою дочь ты не увидишь. Все. Точка!..

– Сядь, – Адам резко подается вперед.

– Не вздумай мне указывать, – выставляю перед собой руку, но возвращаюсь на место.

Дышу через раз.

– Катя… – качает он головой и отворачивается. Долго смотрит в окно и снова на меня. – Ты хоть понимаешь, какой вред причиняешь Лие? Я знаю, что это такое не из книг и не из фильмов: как расти без отца. Каково это – каждый раз видеть одноклассника с папой и отводить глаза, делать вид, что все в порядке. Катя, Катерина, зачем ты так поступаешь?..

– У Лии нет отца, – стою́ на своем до последнего. – Ни по документам… никак.

Мы впервые касаемся этой скользкой темы, за которой сокрыто мое огромное чувство вины. Единственное, в чем я чувствую себя виноватой.

Варшавский будто бы считывает эту эмоцию и смотрит на меня разочарованно.

– То, что твой отец, воспользовавшись моей свежей судимостью после аварии и ложными доносами от своих прихлебателей, каким-то образом воздействовал на суд и ограничил меня в правах, еще ничего не значит. Твои юристы должны были сказать тебе: права родителя можно восстановить. Это трудно и муторно. И я работаю над этим, но вы со своей стороны все не угомонитесь.

Я… господи, как мне стыдно.

После скорого развода Адам постоянно надоедал просьбами встретиться с Лией, а мне было так невыносимо его видеть. До состояния оцепенения и до нежелания жить. Я попросила отца помочь, он помог: как посчитал нужным.

О морали этого поступка я не задумывалась.

В измене тоже нет морали.

Мы оба аморальны. Оба ошибались. И что теперь?

– Я хочу видеть свою дочь, – еще раз просит Адам.

– Нет.

Мотаю головой и хватаю сумку. Хочется поскорее выйти на свежий воздух.

Зачем я подписала этот контракт?

Это будет сущий ад.

– Ты хоть раз думала, что я тоже могу играть не по правилам? К примеру, пожаловаться в опеку, устроить тебе проверки.

– Ты так не поступишь.

– Правильно. Потому что я порядочный человек.

– Обсуди это со своей женой за ужином, – вскакиваю с места. – А лучше вспомни, как ты встречался с ней, пока я кормила грудью мою дочь и не спала ночами. Порядочный человек.

Варшавский поднимается и давит на меня таким мрачным взглядом, что я даже пугаюсь. Его широкие, густые брови сведены, челюсти плотно сжаты, плечи напряжены.

– На этом все, – поднимаю руку. – Я сыта по горло!..

– Мы не договорились, – останавливает.

– Мы не договоримся, Адам.

– Катя!..

– Пока.

Ноги не слушаются, но я разворачиваюсь и бегу, сметая все на своем пути. Забываю о лифте, едва не поскальзываюсь на гладкой плитке в фойе и выскакиваю на улицу. Пока еду с Андреем в Шувалово, пытаюсь восстановить внутреннее равновесие, а в саду встречаюсь с Анютой. Она возвращается с очередной пробежки.

– О, привет. Поздравляю, сестра!.. – изумленно говорит и осматривает меня с ног до головы. – Ты какая-то возбужденная. Рада, что все получилось?

– Вы что… уже все в курсе?

– Жора рассказал Генри, Генри – мне. Я никому не растрепала, не переживай.

– Спасибо. Отца надо… как-то подготовить.

– Катя, – голос Ани вдруг становится серьезным. Она хватает меня за руку и крепко держит. – Я правильно понимаю, что… ты решила ему отомстить?

– Я… Почему?.. – вспыхиваю.

– Это ведь идеально. Варшавский все деньги в этот фильм вложил. Ты можешь угробить его кинокомпанию, отказавшись ближе к концу съемочного процесса. Он сгниет со своими долгами. С изменщиками только так и поступают, Пух. Ты ведь это и задумала? Скажи!..

– Не знаю… – высвобождаю ладонь и растерянно озираюсь. – Мне нужно найти Лию. Прости.

Глава 14. Адам

Шесть лет назад

Москва

Режиссер – это человек, которому больше всех надо.

Пока Миша Александров общается по телефону деловым тоном, я недовольно на него посматриваю и мысленно в тысячный раз прогоняю сюжет таким, каким его вижу только я.

Самое сложное в работе, которую я безусловно люблю: вырвать эти яркие кадры из своей головы и аккуратно донести до каждого звена в съемочной группе, не упустив ни одной детали.

В этом плане помогает только опыт и время. Наконец-то рядом появляются люди, которые с полуслова способны понять, что я от них хочу.

– Адам Лазаревич…

– Просто Адам, Глафира, – раздражаюсь. Раз пять уже просил.

Худшее из бед – лишний официоз. Все и сразу становится картонным и безвкусным.

– Ну простите, – вздыхает она, переминаясь с ноги на ногу. – Свет уже устанавливают, массовка тоже готовится, а что будем делать с актрисой? Вы сказали, что вопрос закрыли, но никто не пришел.

Александров кладет телефон на стол, оборачивается, чтобы посмотреть на мою новую ассистентку, и… улыбается.

– Скоро будет актриса, – посматриваю на часы и пятерней приглаживаю волосы. – Дай мне полчаса. Мы с Мишей договорим.

– Хорошо, – Глафира недовольно щурится, но быстро уходит.

– Ты любишь постарше и покрупнее? – иронично замечает Александров.

– А что тебе не нравится? – не понимаю.

Открыв ноутбук, ищу папку со сметами.

– Это ведь твоя новая ассистентка?

– Допустим.

– У нас… в смысле в Москве, принято брать на работу девочек помоложе, чтоб была пошустрее да глаз радовала.

– Мои глаза не надо радовать. И для оперативности всегда есть такси. В людях я ценю другое.

– И что же? Даже интересно послушать человека с соседней планеты.

Я усмехаюсь.

Мы знакомы где-то полгода.

Я искал сопродюсера для одного короткометражного проекта, желательно молодого и амбициозного. По рекомендации нашел Александрова и Харламова. Мы встретились и как-то сразу безоговорочно во всем друг друга устроили, а та работа хорошенько выстрелила в серое московское небо. Да так, что обильные осадки в виде шквала заказов на рекламные ролики и съемки клипов для поп-исполнителей до сих пор кормят созданную нами кинокомпанию.

– Так что ты там в людях ценишь?

– Глафира теплая, – поднимаю взгляд от экрана ноутбука.

– Как любой живой человек? – иронизирует Миша.

– Не все люди теплые.

– Как правило, в морге…

– Какой ты балбэс!..

Покачав головой, смеюсь и пытаюсь держать себя в руках, чтобы говорить без европейского акцента.

Чужаков в Москве не любят, поэтому приходится многое контролировать.

Самоконтроль – отличная вещь, вот только теряется, когда эмоции слишком натуральные: радость, грусть, получение удовольствия или ярость. В такие моменты управлять своим телом или голосом гораздо сложнее. В работе это тоже всплывает.

– Не знаю, как объяснить, – откинувшись на спинку кресла, смотрю в потолок и активно жестикулирую. – Это просто надо… чувствовать. Есть люди теплые, есть холодные. С первой встречи уже все ясно.

– Никогда не замечал. Я что… тоже теплый?

– С другими стараюсь не контактировать. Смысла нет. Я пятнадцать ассистенток отсмотрел. Какой в них толк, если они как замороженные? Просто любоваться? – морщусь.

– Можно и трогать, – он усмехается.

– Мне нужна была ассистентка, а не любовница.

О том, что меня в первую очередь поразило в Глафире, умалчиваю. У нее удивительно большие, серые, все понимающие глаза. Возможно, такое ощущение возникает из-за толстых линз, не спорю, но на собеседовании я заметил еще одну деталь, которая меня добила: рваные кожаные туфли с закрашенными черным маркером носками.

– Так что с «Метрополитеном»?

– Не пустят они нас, – качает головой Александров.

– А с рестораном?

– Тоже мимо. Они работают круглосуточно, закрыть зал – дико дорого, мы не впишемся, Адам. Бюджет не резиновый. Как ты собрался снимать полный метр с такими запросами?..

– Мне нужен именно «Савой», – уверенно настаиваю. – Другой не подойдет. Там обстановка что надо, мы такую в студии будем создавать годами и все равно не получится – энергетика не та.

– Энергетика у него не та, – раздражается Миша.

– В «Савое» пахнет роскошью и деньгами, историей, в конце концов. Реквизит так не сыграет. Мне нужна художественная картинка.

– Весь мир начинает снимать документально, а этому «художественно» подавай.

– В том-то и дело. Реклама должна выделяться. Пусть все снимают так, как кхотят, – тоже злюсь.

Мы часто спорим. Преимущественно из-за денег. Мне, как постановщику, хочется сделать все на максимальном уровне, а Александров больше продюсер: он пытается считать наши деньги. Третий партнер – Яков Харламов – в последнее время в офисе почти не появляется, но всегда рад дивидендам, которые, по его мнению, безнадежно малы.

– Если делать, то делать хорошо, – чуть спокойнее договариваю. – Давай еще подумаем. Я съезжу вечером в «Годуновъ». Посмотрю, что там и как.

– В «Годуновъ»? – удивляется Миша. – С кем это ты собрался в самый дорогой ресторан Москвы?

– С кем надо!.. – отворачиваюсь к окну.

Про Катю я еще никому не говорил. Во-первых, трепаться не люблю, во-вторых… не знаю… Это что-то вроде ревности, граничащей с собственническими замашками.

Просто пока никому не хочу ее показывать.

Особенно этому жлобу – Александрову.

Миша из какой-то огромной и богатой творческой семьи, хотя сам себя к ней не причисляет: весь его капитал – результат доставшегося наследства от трагически погибшего отца. Отчим Александрова – ужасный самодур, режиссер, заведующий каким-то русским театром, мать тоже из нашей индустрии. Там еще бессчетное количество братьев и сестер, о которых мы никогда не разговаривали.

Самое смешное, что я слышал: в их доме есть расписание завтраков и ужинов, которые можно пропустить, только если ты не в городе. В остальное время отговорки не принимаются. Ужасная глупость, на мой взгляд, – загонять взрослых, состоятельных людей в какие-то рамки.

Вся эта московская светская жизнь вообще тяжело мне дается. Я бесконечно путаю фамилии, забываю лица и стараюсь свинтить с мероприятий сразу после официальной части. На «Кинотавр» ехал с единственной целью – встретиться с людьми из Фонда, хотя теперь уже не жалею.

Телефон вибрирует в кармане. Значит, все-таки пришла… Чувствую приятное предвкушение: и мужское, перед встречей с понравившейся девушкой, и чисто профессиональное, потому что увидеть Катю в кадре я впервые захотел там же, где с ней познакомился – на сочинском пляже.

Она вообще удивительная.

Скромная, даже, пожалуй, робкая, очаровательно женственная, несмотря на юный возраст, и, конечно, теплая. Это я почувствовал моментально. Даже простояв битый час в ледяном море, холодной она не стала.

– Пойду. У меня съемка. – Подхватываю пиджак и направляюсь к двери.

– Так и не договорились. – Александров зачем-то идет за мной, и мы оба встречаемся с Катей, скромно осматривающей стены приемной.

На ней белое приталенное платье и туфли без каблуков.

– Катя?.. – Миша крайне удивляется.

– Привет, – она испуганно смотрит то на меня, то на него.

Взяв ее за руку, привлекаю к себе. Мы пока не заходили дальше поцелуев и ласк, поэтому каждое прикосновение к ней мое тело воспринимает с оглушительным взрывом ниже пояса.

– Вы знакомы? – недовольно хмурюсь.

– Немного, – Катерина, смущенно потупив взгляд, прячет пылающее лицо у меня на груди.

– Я немного ее брат, – смеется мой партнер и упирает руки в бока. – И что у вас здесь происходит?..

Глава 15. Адам

Съемка рекламного ролика для крупного московского застройщика проходит вполне успешно, если не считать, что руководить прекрасной, манящей Катериной в кадре довольно затруднительно.

Сюжет прост. Спальня. Раннее солнечное утро. Девушка просыпается и, отбросив одеяло, подходит к панорамному окну, за которым видит набережную реки Москвы.

Завтра уже с другими действующими лицами мы снимем еще семь подобных роликов, которые планируем зафиналить панорамой многоэтажки с высоты птичьего полета.

– С вами все в порядке? – интересуется Глафира. – Как воды в рот набрали. Ой, простите… – она тут же испуганно округляет глаза. – Что-то я лишнее говорю.

– Все отлично, – смеюсь, потирая подбородок.

Обычно на площадке я использую директивный подход и прямые интонации, а вот с Катей так не могу. Просто не получается разговаривать с ней строго и сухо. Приходится подыскивать интересные метафоры и описывать необходимые эмоции с помощью образов.

А у меня, буду честен, с образным мышлением туго.

Но она смотрит на меня такими выразительными, доверчивыми глазами, что мне позарез надо стать для нее… лучшим.

Лучшим режиссером и лучшим мужчиной. В Москве так точно.

Хотя бы на девять баллов из десяти.

После изнурительных съемок мы наконец-то едем в самый фешенебельный ресторан столицы, где я еще пристальнее наблюдаю за Катей. Вот, что никак не складывалось: при всей своей скромности и робости, она так относится к роскоши, будто для нее это естественная среда обитания – просто ее не замечает.

Из обширного меню от лондонского шефа выбирает сырный суп и просит официанта разбавить чай холодной водой.

Я улыбаюсь.

И снова попадание – любая другая (обычная) девушка, оказавшись в «Годунове», так бы не спросила. Постеснялась бы…

– Почему ты не рассказала о своей семье, Катя? – спрашиваю, как только мы остаемся одни.

Кто бы знал, каких трудов мне стоило не задать этот вопрос в приемной, но Катерина так трогательно засмущалась, что не хотелось делать этого при Александрове и давать ему еще больше пищи для насмешек и разговоров.

– А это важно? – озадаченно спрашивает.

Если это какая-то игра, то я пас.

– Если это касается тебя, – конечно, важно, – отвечаю прямо.

Катя взволнованно вздыхает и, расправив накрахмаленную салфетку, опускает ее себе на колени.

– Просто хотела, чтобы я тебе понравилась и ты не разочаровался раньше времени. Ты меня не узнал, и это показалось удивительным. Было… интересно.

Отхлебнув воду, нервно отставляю стакан и осматриваю обстановку: тяжелые, похожие на театральные, портьеры, выбеленные стены, украшенные картинами в анималистическом стиле, позолоченные подлокотники стульев.

Все-таки для съемок мне нужен «Савой». Это совсем не то, не подходит.

– Адам, все в порядке?.. – зовет Катя.

– А… да… Задумался о работе. Со мной такое часто бывает. – Широко улыбаюсь, чувствуя неловкость. – О чем мы говорили?

– Ты расстроился, что я не рассказала о своей семье, – застенчиво напоминает.

– Расстроился, – соглашаюсь, как дурак.

Снова залипаю на том, как нежно алеют ее милые щечки.

В женской внешности я фанат органичности и целостности образа. Катина мягкость полностью соответствует ее внешнему виду с приятными округлыми бедрами, тонкой талией и прямой осанкой.

– Катя, – раскрываю ладонь над столом.

Она послушно вкладывает пальцы и завороженно смотрит, как я их сжимаю.

– Давай так поступим, – сдерживаю острое желание вскочить и крепко ее обнять. – Ты расскажешь, в чем именно я должен был разочароваться, узнав о твоей семье, и мы раз и навсегда закончим этот разговор. Миша что-то болтал, но не так чтобы много, и, если уж совсем честно, я не особо слушал…

– Я заметила, что ты часто отвлекаешься, – смущенно отвечает Катя, но в глазах у нее бушует самая настоящая паника.

Значит, раздумывает над моим предложением.

– Просто рассказать?.. – она вежливо кивает официанту, который подает суп и приборы.

– Да. Просто рассказать.

Катерина придвигается.

– Вот так вывалить на тебя все наши семейные скелеты? – шепотом спрашивает.

– Давай! Я готов. – Крепче сжимаю ее руку.

Еще раз стрельнув в меня взглядом, Катя тяжело вздыхает.

– Расскажу то, что есть в общем доступе, Адам. Ты все равно узнаешь, так что лучше это сделаю я. Миша что-нибудь говорил тебе… про своего отца?

– Нет.

– В общем, – она убирает ладонь и нервно потирает ее о вторую. – Это было в середине девяностых, кажется. Моя мама… мм… наша с Мишей мама была ведущей актрисой известного театра, а ее первый муж – Арсений Шувалов – ведущим актером. Они были очень красивой и успешной парой. Близнецы только что появились на свет, но мама боялась упустить единственную работу, ее ведь тогда немного было, поэтому быстро восстановилась и начала репетировать. И все бы ничего, но с появлением в коллективе нового режиссера – моего отца – стали ходить разного рода сплетни. Ну знаешь, как это бывает…

– Его обвиняли в связи с твоей мамой?

– Да. Было очень много грязных домыслов завистников, которые провоцировали скандалы на пустом месте. Дядя Арсений – а он к тому же был троюродным братом отца – отличался ревнивым характером. Был жутким собственником. Он был с мамой жесток…

– А они и правда встречались с твоим отцом?

– Нет… уверена, что нет. Хотя… – задумывается.

– Что?

– В общем, не знаю, Адам. Правда… Не знаю.

– И чем все закончилось?..

– Несчастным случаем. – Катя облизывает пересохшие губы и делает вдох. – Они играли… кажется, «Три сестры». Мама разливала чай в чашки в одной из сцен, а дядя Арсений должен был его выпить. Правда, едва пригубив напиток, он навзничь упал и… в ту же минуту умер.

– Ого… отравили?

Катя пожимает плечами.

– Времена были тяжелые, Адам, в стране жуткий кризис. Надо сказать, что шумиха, поднятая в прессе, была неприлично раздута: миллионы версий каждый день выходили на первых страницах газет. Мама отравила мужа, или они сделали это вместе с отцом? Разное писали. Очень много грязи…

– А расследование?

– Оно было скомканным, говорю же: в стране кризис. Но никаких улик, доказывающих вину моих родителей, обнаружено не было.

– И они поженились?.. – вопросительно приподнимаю брови.

– Папа чувствовал себя виноватым за все, что случилось, поэтому… Да. Он пришел к дедушке и официально попросил руки мамы. Близнецы его не испугали… – затихает, словно раздумывая, говорить мне или нет.

– Что? Скажи…

– Правда, мне всегда казалось и все еще кажется, что отец их как-то… недолюбливает. Особенно Мишу.

– Здесь как раз не вижу ничего удивительного, Катя, – качаю головой. – Далеко не каждый мужчина может полюбить чужих детей. Я бы точно не смог.

– Ну вот… Я все тебе рассказала, – она с облегчением вздыхает, поправляет вьющиеся волосы и берет ложку с белоснежной салфетки. – Надеюсь, не сбежишь…

Соблазнительно улыбается.

– Ерунда какая. Не сбегу. Даже не надейся! – с твердой уверенностью произношу. – Поешь уже.

– Спасибо.

Я смотрю, как она аккуратно ест суп, смущенно вытирая рот салфеткой, и почему-то именно в этот момент в этом самом пафосном месте Москвы навсегда для себя решаю: она будет моей.

Моей возлюбленной. Моей супругой. И матерью моих детей.

Глава 16. Катерина

Настоящее время

Следующие полтора месяца я с хладнокровным упорством препарирую оставшиеся чувства и, кажется, наконец начинаю дышать свободнее всякий раз, когда Адам Варшавский оказывается рядом.

Будто старше становлюсь.

Сильнее и крепче.

Определенную роль в моем становлении как независимой от эмоций личности играют близкие. Отец, узнав о подписанном контракте с «ФильмМедиа», в упор меня не замечает, а мама во время ежедневных трапез недовольно поджимает губы и демонстративно от меня отворачивается.

Остальные восприняли новость сдержанно: Аня с Генри искренне обрадовались моему будущему успеху (я очень на него надеюсь), Миша, Евангелина и Артем сухо, но вежливо поздравили, а Настя, оказавшись со мной наедине, высказала опасения по поводу работы с Адамом и теперь трогательно волнуется за нас с Лией.

К тому же старшая сестра с радостью согласилась остаться с моей дочкой на время съемок. Так я избавилась от еще одной головной боли: не нужно искать постоянную гувернантку и нет необходимости таскать ребенка по гостиницам, где фоном будет мелькать ее предатель-отец. Да и Инга Матвеевна всегда будет рядом. Так лучше.

Я как тревожная и любящая мать все время сомневаюсь. Смогу ли я долго быть без Лии с учетом нашей крепкой привязанности? Как все это будет? Справится ли она с разлукой?..

Вопросов много, но, чтобы узнать ответы, придется попробовать.

А потом начинается такая плотная предсъемочная работа, что обращать внимание на манипуляции отца, недовольство мамы или собственные сомнения и страхи просто не хватает сил.

Этот этап своей новой профессиональной жизни я бы разделила на три равнозначных блока.

Во-первых, мы с актерами и представителями всех департаментов съемочной группы три раза в неделю встречаемся на читках сценария, где подробно разбираем ключевые сцены будущего фильма по вопросам и задачам. Несмотря на то что из-за сжатых сроков читки проходят в ускоренном режиме и без главного героя (Игнат пока занят на другом проекте), работа движется слаженно. В основном разбираем диалоги, а сценаристы делают пометки, где и как их можно усилить или внести изменения.

Адам на этих встречах практически не появляется, поэтому я веду себя естественно и быстро обрастаю полезными и приятными знакомствами.

Во-вторых, очень много времени провожу в ателье, в котором отшивают костюмы под наш большой проект. Сначала с меня снимают мерки, затем начинается бесконечная подгонка с художниками и мастерами. Это томительно долго, а временами, когда острые иголки больно впиваются в кожу, ужасно неприятно, но всегда безумно красиво. Просто волшебно!.. Все-таки наряды начала прошлого века – платья с жесткими корсетами, украшенные ручной вышивкой и стразами, полудлинные жакеты из сукна, роскошные меховые манто, в которых моя фигура кажется еще более хрупкой, и невероятные шляпки с легкой вуалью – моя нескончаемая любовь.

Для визуального увеличения бедер в каждый наряд вшивают поролоновые накладки. Поправляться ради проекта я категорически отказалась, да и вряд ли получилось бы, потому что – и в-третьих – львиная доля моих рабочих будней проходит на специальных занятиях. Их довольно много: в первую очередь балет, затем бальные танцы, этикет, верховая езда и даже фехтование.

Вечерами я с трудом успеваю на общий семейный ужин, посвящаю свободное время любимой дочери, а потом в холодной широкой постели забываюсь крепким сном.

В одиночестве.

Но совершенно ни о чем плохом не думаю.

Первый съемочный день получается слишком нервным.

Все начинается с того, что мой личный трейлер еще не подготовили, поэтому приходится делить пространство с Евангелиной. И пока работают гримеры, решаю наконец-то поговорить с ней о том, что давным-давно меня беспокоит.

– Ева…

– Чего?

– Не хотела поднимать эту тему, но… очень тебя прошу: поговори с Бэллой.

– С Бэллой?.. О чем? – не понимает.

– Дело в том, что она практически каждый день обзывает Лию.

– Хм… Моя дочь? Очень на нее непохоже…

– Я тоже удивлена, – негодующе признаюсь. – И, заметь, я ничего до этого не говорила, хотя мне показалось странным, откуда четырехлетний ребенок знает некоторые слова, с помощью которых обращается к моей дочери. Не находишь?

– На что это ты намекаешь?

– Я ни на что не намекаю, Ева, – вымученно вздыхаю и смотрюсь в зеркало.

– Хорошо, но уверена, что это какое-то недоразумение. Бэлла очень тактичная и благоразумная, это всегда отмечают няни и воспитательницы.

– Возможно… Просто не с Лией…

– Ну… знаешь, это дети. Может, Лия что-то выдумывает, чтобы получить больше твоего внимания? В неполных семьях такое бывает.

Господи, какая она…

– Ева, – киваю гримерше Оксане, с которой нам предстоит отработать эти сорок смен, и резко поднимаюсь, – прекрати. Мне надо было обратиться к Мише, он бы не стал паясничать и давить на больное.

– Не надо, Катя, – она смягчается, но выглядит это слишком неестественно. – Прости. Ладно, я поговорю с Бэллой.

– Будь так добра, – бросаю через плечо и выхожу из трейлера.