Чужие дети

— Пятьсот тысяч за смену, — многозначительно растягивает. — Ты теперь не Катенок, ты Львица моя, — весело намекает на свой жирный процент.

— Эм… — с опаской поглядываю на режиссера и продюсера в одном лице и не знаю, что сказать. — Хорошо. Пока…

Кладу телефон на стол и тянусь за ручкой.

— Очень щедро, Адам. Спасибо тебе, конечно, но я столько не сто́ю, — замечаю тихо.

Открыв последнюю страницу документа, решительно ставлю подпись.

Адам предусмотрительно молчит. Он несколько раз пытался отправлять мне деньги для дочери, но всегда получал их обратно. Всю сумму до копейки. Пришлось даже ограничить свой банковский счет для всех неопознанных входящих поступлений.

— Поздравляю, Катя.

— Все. — Закрываю папку и с ужасом обнаруживаю, что экран мобильного вспыхивает очередным оповещением из какого-то приложения.

Адам тоже это замечает и рассматривает фотографию дочери на заставке. В тот день мы гуляли в Бресте, ели мороженое. Лия измазалась, мне показалось это забавным. Я сделала снимок на память.

Перевернув телефон, смущаюсь.

— Расскажи немного, кто еще утвержден? — деловым голосом спрашиваю.

Взгляд Адама становится неподъемным, но он держит себя в руках.

— Твоя родственница.

— Евангелина? — удивляюсь, но реагирую вполне равнодушно. — Дай угадаю. На роль Аглаи?..

— Верно. Дань уважения Александрову.

— Я так и поняла, — киваю. — А кто еще… Про Захарова помню, — чувствую неловкость.

Адам почесывает подбородок и словно пытается сконцентрироваться.

— Кто еще? Топоржевский, Соломина, Кулаков…

— О… Соломина?.. Неужели она вернулась из Индии? — иронично закатываю глаза. — Даже не верится.

— Да. Шура сильно похудела, разговаривает теперь гораздо тише, но харизму свою не растеряла.

— Это было бы очень сложно сделать, — смеюсь. — Помнишь, как мы с ней в Сочи…

— Помню, — обрывает Адам напрягаясь.

Я замолкаю и пораженно качаю головой. Так естественно обсуждать коллег мы могли только во время нашего брака. У нас удивительно схожие взгляды на людей и вообще… на этот мир.

— А кто сыграет роль дедушки? — вновь занимаю некомфортную паузу вопросом.

Адам хмурится, но отвечает:

— Хотел позвать Афанасьева, но у него параллельный проект до ноября.

— Я могу поговорить с Генри… — предлагаю. — Если хочешь… Мне кажется, он бы идеально подошел.

— Я не против, но вряд ли твой брат согласится.

— Я же согласилась…

— Ты — другое дело, Катя, — произносит Адам вкрадчивым, обманчиво мягким голосом, и я сбрасываю с себя всю легкость, которую вдруг ошибочно почувствовала.

Мы долго друг на друга смотрим.

Я думаю, что это вообще весьма печально и крайне несправедливо: расставаться. Нити наших судеб сначала сплели, а потом одну безжалостно вырвали наживую.

И почему до брака я никогда не чувствовала себя одинокой, а после… будто разучилась сама дышать?

— Поговорим? — давит бывший муж.

Я лишь пожимаю плечами.

Как профессионал снимаю с него маску хорошего, талантливого режиссера. Остается только мужчина. Мой бывший мужчина, с которым у нас непростые отношения, в том числе судебные, поэтому внутренне подбираю остатки своего достоинства.

— Я хочу видеть свою дочь, Катерина, — произносит Адам с едва уловимым специфическим акцентом и открыто на меня смотрит.

На безымянном пальце левой руки красуется гладкое обручальное кольцо. Не то что раньше. Новое…

— Не думаю, что это хорошая идея, — отвечаю без раздумий и гордо. — Вам не сто́ит начинать общение.

Мы обмениваемся колючими взглядами.

— Жаль, что ты не хочешь по-хорошему. Я — отец Лии. И навсегда останусь тем, кто услышал ее первый крик и перерезал пуповину.

— Ты навсегда останешься тем, кто с легкостью променял ее на чужих детей, — завершаю бессмысленный разговор поднимаясь. — Мою дочь ты не увидишь. Все. Точка!..

— Сядь, — Адам резко подается вперед.

— Не вздумай мне указывать, — выставляю перед собой руку, но возвращаюсь на место.

Дышу через раз.

— Катя… — качает он головой и отворачивается. Долго смотрит в окно и снова на меня. — Ты хоть понимаешь, какой вред причиняешь Лие? Я знаю, что это такое не из книг и не из фильмов: как расти без отца. Каково это — каждый раз видеть одноклассника с папой и отводить глаза, делать вид, что все в порядке. Катя, Катерина, зачем ты так поступаешь?..

— У Лии нет отца, — стою́ на своем до последнего. — Ни по документам… никак.

Мы впервые касаемся этой скользкой темы, за которой сокрыто мое огромное чувство вины. Единственное, в чем я чувствую себя виноватой.

Варшавский будто бы считывает эту эмоцию и смотрит на меня разочарованно.

— То, что твой отец, воспользовавшись моей свежей судимостью после аварии и ложными доносами от своих прихлебателей, каким-то образом воздействовал на суд и ограничил меня в правах, еще ничего не значит. Твои юристы должны были сказать тебе: права родителя можно восстановить. Это трудно и муторно. И я работаю над этим, но вы со своей стороны все не угомонитесь.

Я… господи, как мне стыдно.

После скорого развода Адам постоянно надоедал просьбами встретиться с Лией, а мне было так невыносимо его видеть. До состояния оцепенения и до нежелания жить. Я попросила отца помочь, он помог: как посчитал нужным.

О морали этого поступка я не задумывалась.

В измене тоже нет морали.

Мы оба аморальны. Оба ошибались. И что теперь?

— Я хочу видеть свою дочь, — еще раз просит Адам.

— Нет.

Мотаю головой и хватаю сумку. Хочется поскорее выйти на свежий воздух.

Зачем я подписала этот контракт?

Это будет сущий ад.

— Ты хоть раз думала, что я тоже могу играть не по правилам? К примеру, пожаловаться в опеку, устроить тебе проверки.

— Ты так не поступишь.

— Правильно. Потому что я порядочный человек.

— Обсуди это со своей женой за ужином, — вскакиваю с места. — А лучше вспомни, как ты встречался с ней, пока я кормила грудью мою дочь и не спала ночами. Порядочный человек.

Варшавский поднимается и давит на меня таким мрачным взглядом, что я даже пугаюсь. Его широкие, густые брови сведены, челюсти плотно сжаты, плечи напряжены.

— На этом все, — поднимаю руку. — Я сыта по горло!..

— Мы не договорились, — останавливает.

— Мы не договоримся, Адам.

— Катя!..

— Пока.

Ноги не слушаются, но я разворачиваюсь и бегу, сметая все на своем пути. Забываю о лифте, едва не поскальзываюсь на гладкой плитке в фойе и выскакиваю на улицу. Пока еду с Андреем в Шувалово, пытаюсь восстановить внутреннее равновесие, а в саду встречаюсь с Анютой. Она возвращается с очередной пробежки.

— О, привет. Поздравляю, сестра!.. — изумленно говорит и осматривает меня с ног до головы. — Ты какая-то возбужденная. Рада, что все получилось?

— Вы что… уже все в курсе?

— Жора рассказал Генри, Генри — мне. Я никому не растрепала, не переживай.

— Спасибо. Отца надо… как-то подготовить.

— Катя, — голос Ани вдруг становится серьезным. Она хватает меня за руку и крепко держит. — Я правильно понимаю, что… ты решила ему отомстить?

— Я… Почему?.. — вспыхиваю.

— Это ведь идеально. Варшавский все деньги в этот фильм вложил. Ты можешь угробить его кинокомпанию, отказавшись ближе к концу съемочного процесса. Он сгниет со своими долгами. С изменщиками только так и поступают, Пух. Ты ведь это и задумала? Скажи!..

— Не знаю… — высвобождаю ладонь и растерянно озираюсь. — Мне нужно найти Лию. Прости.

Глава 14. Адам

Шесть лет назад

Москва

Режиссер — это человек, которому больше всех надо.

Пока Миша Александров общается по телефону деловым тоном, я недовольно на него посматриваю и мысленно в тысячный раз прогоняю сюжет таким, каким его вижу только я.

Самое сложное в работе, которую я безусловно люблю: вырвать эти яркие кадры из своей головы и аккуратно донести до каждого звена в съемочной группе, не упустив ни одной детали.

В этом плане помогает только опыт и время. Наконец-то рядом появляются люди, которые с полуслова способны понять, что я от них хочу.

— Адам Лазаревич…

— Просто Адам, Глафира, — раздражаюсь. Раз пять уже просил.

Худшее из бед — лишний официоз. Все и сразу становится картонным и безвкусным.

— Ну простите, — вздыхает она, переминаясь с ноги на ногу. — Свет уже устанавливают, массовка тоже готовится, а что будем делать с актрисой? Вы сказали, что вопрос закрыли, но никто не пришел.

Александров кладет телефон на стол, оборачивается, чтобы посмотреть на мою новую ассистентку, и… улыбается.

— Скоро будет актриса, — посматриваю на часы и пятерней приглаживаю волосы. — Дай мне полчаса. Мы с Мишей договорим.

— Хорошо, — Глафира недовольно щурится, но быстро уходит.

— Ты любишь постарше и покрупнее? — иронично замечает Александров.

— А что тебе не нравится? — не понимаю.

Открыв ноутбук, ищу папку со сметами.

— Это ведь твоя новая ассистентка?

— Допустим.

— У нас… в смысле в Москве, принято брать на работу девочек помоложе, чтоб была пошустрее да глаз радовала.

— Мои глаза не надо радовать. И для оперативности всегда есть такси. В людях я ценю другое.

— И что же? Даже интересно послушать человека с соседней планеты.

Я усмехаюсь.

Мы знакомы где-то полгода.

Я искал сопродюсера для одного короткометражного проекта, желательно молодого и амбициозного. По рекомендации нашел Александрова и Харламова. Мы встретились и как-то сразу безоговорочно во всем друг друга устроили, а та работа хорошенько выстрелила в серое московское небо. Да так, что обильные осадки в виде шквала заказов на рекламные ролики и съемки клипов для поп-исполнителей до сих пор кормят созданную нами кинокомпанию.

— Так что ты там в людях ценишь?

— Глафира теплая, — поднимаю взгляд от экрана ноутбука.

— Как любой живой человек? — иронизирует Миша.

— Не все люди теплые.

— Как правило, в морге…

— Какой ты балбэс!..

Покачав головой, смеюсь и пытаюсь держать себя в руках, чтобы говорить без европейского акцента.

Чужаков в Москве не любят, поэтому приходится многое контролировать.

Самоконтроль — отличная вещь, вот только теряется, когда эмоции слишком натуральные: радость, грусть, получение удовольствия или ярость. В такие моменты управлять своим телом или голосом гораздо сложнее. В работе это тоже всплывает.

— Не знаю, как объяснить, — откинувшись на спинку кресла, смотрю в потолок и активно жестикулирую. — Это просто надо… чувствовать. Есть люди теплые, есть холодные. С первой встречи уже все ясно.

— Никогда не замечал. Я что… тоже теплый?

— С другими стараюсь не контактировать. Смысла нет. Я пятнадцать ассистенток отсмотрел. Какой в них толк, если они как замороженные? Просто любоваться? — морщусь.

— Можно и трогать, — он усмехается.

— Мне нужна была ассистентка, а не любовница.

О том, что меня в первую очередь поразило в Глафире, умалчиваю. У нее удивительно большие, серые, все понимающие глаза. Возможно, такое ощущение возникает из-за толстых линз, не спорю, но на собеседовании я заметил еще одну деталь, которая меня добила: рваные кожаные туфли с закрашенными черным маркером носками.

— Так что с «Метрополитеном»?

— Не пустят они нас, — качает головой Александров.

— А с рестораном?

— Тоже мимо. Они работают круглосуточно, закрыть зал — дико дорого, мы не впишемся, Адам. Бюджет не резиновый. Как ты собрался снимать полный метр с такими запросами?..

— Мне нужен именно «Савой», — уверенно настаиваю. — Другой не подойдет. Там обстановка что надо, мы такую в студии будем создавать годами и все равно не получится — энергетика не та.

— Энергетика у него не та, — раздражается Миша.

— В «Савое» пахнет роскошью и деньгами, историей, в конце концов. Реквизит так не сыграет. Мне нужна художественная картинка.

— Весь мир начинает снимать документально, а этому «художественно» подавай.

— В том-то и дело. Реклама должна выделяться. Пусть все снимают так, как кхотят, — тоже злюсь.

Мы часто спорим. Преимущественно из-за денег. Мне, как постановщику, хочется сделать все на максимальном уровне, а Александров больше продюсер: он пытается считать наши деньги. Третий партнер — Яков Харламов — в последнее время в офисе почти не появляется, но всегда рад дивидендам, которые, по его мнению, безнадежно малы.

— Если делать, то делать хорошо, — чуть спокойнее договариваю. — Давай еще подумаем. Я съезжу вечером в «Годуновъ». Посмотрю, что там и как.

— В «Годуновъ»? — удивляется Миша. — С кем это ты собрался в самый дорогой ресторан Москвы?

— С кем надо!.. — отворачиваюсь к окну.

Про Катю я еще никому не говорил. Во-первых, трепаться не люблю, во-вторых… не знаю… Это что-то вроде ревности, граничащей с собственническими замашками.

Просто пока никому не хочу ее показывать.

Особенно этому жлобу — Александрову.

Миша из какой-то огромной и богатой творческой семьи, хотя сам себя к ней не причисляет: весь его капитал — результат доставшегося наследства от трагически погибшего отца. Отчим Александрова — ужасный самодур, режиссер, заведующий каким-то русским театром, мать тоже из нашей индустрии. Там еще бессчетное количество братьев и сестер, о которых мы никогда не разговаривали.

Самое смешное, что я слышал: в их доме есть расписание завтраков и ужинов, которые можно пропустить, только если ты не в городе. В остальное время отговорки не принимаются. Ужасная глупость, на мой взгляд, — загонять взрослых, состоятельных людей в какие-то рамки.

Вся эта московская светская жизнь вообще тяжело мне дается. Я бесконечно путаю фамилии, забываю лица и стараюсь свинтить с мероприятий сразу после официальной части. На «Кинотавр» ехал с единственной целью — встретиться с людьми из Фонда, хотя теперь уже не жалею.

Телефон вибрирует в кармане. Значит, все-таки пришла… Чувствую приятное предвкушение: и мужское, перед встречей с понравившейся девушкой, и чисто профессиональное, потому что увидеть Катю в кадре я впервые захотел там же, где с ней познакомился — на сочинском пляже.

Она вообще удивительная.

Скромная, даже, пожалуй, робкая, очаровательно женственная, несмотря на юный возраст, и, конечно, теплая. Это я почувствовал моментально. Даже простояв битый час в ледяном море, холодной она не стала.

— Пойду. У меня съемка. — Подхватываю пиджак и направляюсь к двери.

— Так и не договорились. — Александров зачем-то идет за мной, и мы оба встречаемся с Катей, скромно осматривающей стены приемной.

На ней белое приталенное платье и туфли без каблуков.

— Катя?.. — Миша крайне удивляется.

— Привет, — она испуганно смотрит то на меня, то на него.

Взяв ее за руку, привлекаю к себе. Мы пока не заходили дальше поцелуев и ласк, поэтому каждое прикосновение к ней мое тело воспринимает с оглушительным взрывом ниже пояса.

— Вы знакомы? — недовольно хмурюсь.

— Немного, — Катерина, смущенно потупив взгляд, прячет пылающее лицо у меня на груди.

— Я немного ее брат, — смеется мой партнер и упирает руки в бока. — И что у вас здесь происходит?..

Глава 15. Адам

Съемка рекламного ролика для крупного московского застройщика проходит вполне успешно, если не считать, что руководить прекрасной, манящей Катериной в кадре довольно затруднительно.

Сюжет прост. Спальня. Раннее солнечное утро. Девушка просыпается и, отбросив одеяло, подходит к панорамному окну, за которым видит набережную реки Москвы.

Завтра уже с другими действующими лицами мы снимем еще семь подобных роликов, которые планируем зафиналить панорамой многоэтажки с высоты птичьего полета.

— С вами все в порядке? — интересуется Глафира. — Как воды в рот набрали. Ой, простите… — она тут же испуганно округляет глаза. — Что-то я лишнее говорю.

— Все отлично, — смеюсь, потирая подбородок.

Обычно на площадке я использую директивный подход и прямые интонации, а вот с Катей так не могу. Просто не получается разговаривать с ней строго и сухо. Приходится подыскивать интересные метафоры и описывать необходимые эмоции с помощью образов.

А у меня, буду честен, с образным мышлением туго.

Но она смотрит на меня такими выразительными, доверчивыми глазами, что мне позарез надо стать для нее… лучшим.

Лучшим режиссером и лучшим мужчиной. В Москве так точно.

Хотя бы на девять баллов из десяти.

После изнурительных съемок мы наконец-то едем в самый фешенебельный ресторан столицы, где я еще пристальнее наблюдаю за Катей. Вот, что никак не складывалось: при всей своей скромности и робости, она так относится к роскоши, будто для нее это естественная среда обитания — просто ее не замечает.

Из обширного меню от лондонского шефа выбирает сырный суп и просит официанта разбавить чай холодной водой.

Я улыбаюсь.

И снова попадание — любая другая (обычная) девушка, оказавшись в «Годунове», так бы не спросила. Постеснялась бы…

— Почему ты не рассказала о своей семье, Катя? — спрашиваю, как только мы остаемся одни.

Кто бы знал, каких трудов мне стоило не задать этот вопрос в приемной, но Катерина так трогательно засмущалась, что не хотелось делать этого при Александрове и давать ему еще больше пищи для насмешек и разговоров.

— А это важно? — озадаченно спрашивает.

Если это какая-то игра, то я пас.

— Если это касается тебя, — конечно, важно, — отвечаю прямо.

Катя взволнованно вздыхает и, расправив накрахмаленную салфетку, опускает ее себе на колени.

— Просто хотела, чтобы я тебе понравилась и ты не разочаровался раньше времени. Ты меня не узнал, и это показалось удивительным. Было… интересно.

Отхлебнув воду, нервно отставляю стакан и осматриваю обстановку: тяжелые, похожие на театральные, портьеры, выбеленные стены, украшенные картинами в анималистическом стиле, позолоченные подлокотники стульев.

Все-таки для съемок мне нужен «Савой». Это совсем не то, не подходит.

— Адам, все в порядке?.. — зовет Катя.

— А… да… Задумался о работе. Со мной такое часто бывает. — Широко улыбаюсь, чувствуя неловкость. — О чем мы говорили?

— Ты расстроился, что я не рассказала о своей семье, — застенчиво напоминает.

— Расстроился, — соглашаюсь, как дурак.

Снова залипаю на том, как нежно алеют ее милые щечки.

В женской внешности я фанат органичности и целостности образа. Катина мягкость полностью соответствует ее внешнему виду с приятными округлыми бедрами, тонкой талией и прямой осанкой.

— Катя, — раскрываю ладонь над столом.

Она послушно вкладывает пальцы и завороженно смотрит, как я их сжимаю.

— Давай так поступим, — сдерживаю острое желание вскочить и крепко ее обнять. — Ты расскажешь, в чем именно я должен был разочароваться, узнав о твоей семье, и мы раз и навсегда закончим этот разговор. Миша что-то болтал, но не так чтобы много, и, если уж совсем честно, я не особо слушал…

— Я заметила, что ты часто отвлекаешься, — смущенно отвечает Катя, но в глазах у нее бушует самая настоящая паника.

Значит, раздумывает над моим предложением.

— Просто рассказать?.. — она вежливо кивает официанту, который подает суп и приборы.

— Да. Просто рассказать.

Катерина придвигается.

— Вот так вывалить на тебя все наши семейные скелеты? — шепотом спрашивает.

— Давай! Я готов. — Крепче сжимаю ее руку.

Еще раз стрельнув в меня взглядом, Катя тяжело вздыхает.

— Расскажу то, что есть в общем доступе, Адам. Ты все равно узнаешь, так что лучше это сделаю я. Миша что-нибудь говорил тебе… про своего отца?

— Нет.

— В общем, — она убирает ладонь и нервно потирает ее о вторую. — Это было в середине девяностых, кажется. Моя мама… мм… наша с Мишей мама была ведущей актрисой известного театра, а ее первый муж — Арсений Шувалов — ведущим актером. Они были очень красивой и успешной парой. Близнецы только что появились на свет, но мама боялась упустить единственную работу, ее ведь тогда немного было, поэтому быстро восстановилась и начала репетировать. И все бы ничего, но с появлением в коллективе нового режиссера — моего отца — стали ходить разного рода сплетни. Ну знаешь, как это бывает…

— Его обвиняли в связи с твоей мамой?

— Да. Было очень много грязных домыслов завистников, которые провоцировали скандалы на пустом месте. Дядя Арсений — а он к тому же был троюродным братом отца — отличался ревнивым характером. Был жутким собственником. Он был с мамой жесток…

— А они и правда встречались с твоим отцом?

— Нет… уверена, что нет. Хотя… — задумывается.

— Что?

— В общем, не знаю, Адам. Правда… Не знаю.

— И чем все закончилось?..

— Несчастным случаем. — Катя облизывает пересохшие губы и делает вдох. — Они играли… кажется, «Три сестры». Мама разливала чай в чашки в одной из сцен, а дядя Арсений должен был его выпить. Правда, едва пригубив напиток, он навзничь упал и… в ту же минуту умер.

— Ого… отравили?

Катя пожимает плечами.

— Времена были тяжелые, Адам, в стране жуткий кризис. Надо сказать, что шумиха, поднятая в прессе, была неприлично раздута: миллионы версий каждый день выходили на первых страницах газет. Мама отравила мужа, или они сделали это вместе с отцом? Разное писали. Очень много грязи…

— А расследование?

— Оно было скомканным, говорю же: в стране кризис. Но никаких улик, доказывающих вину моих родителей, обнаружено не было.

— И они поженились?.. — вопросительно приподнимаю брови.

— Папа чувствовал себя виноватым за все, что случилось, поэтому… Да. Он пришел к дедушке и официально попросил руки мамы. Близнецы его не испугали… — затихает, словно раздумывая, говорить мне или нет.

— Что? Скажи…

— Правда, мне всегда казалось и все еще кажется, что отец их как-то… недолюбливает. Особенно Мишу.

— Здесь как раз не вижу ничего удивительного, Катя, — качаю головой. — Далеко не каждый мужчина может полюбить чужих детей. Я бы точно не смог.

— Ну вот… Я все тебе рассказала, — она с облегчением вздыхает, поправляет вьющиеся волосы и берет ложку с белоснежной салфетки. — Надеюсь, не сбежишь…

Соблазнительно улыбается.

— Ерунда какая. Не сбегу. Даже не надейся! — с твердой уверенностью произношу. — Поешь уже.

— Спасибо.

Я смотрю, как она аккуратно ест суп, смущенно вытирая рот салфеткой, и почему-то именно в этот момент в этом самом пафосном месте Москвы навсегда для себя решаю: она будет моей.

Моей возлюбленной. Моей супругой. И матерью моих детей.

Глава 16. Катерина

Настоящее время

Следующие полтора месяца я с хладнокровным упорством препарирую оставшиеся чувства и, кажется, наконец начинаю дышать свободнее всякий раз, когда Адам Варшавский оказывается рядом.

Будто старше становлюсь.

Сильнее и крепче.

Определенную роль в моем становлении как независимой от эмоций личности играют близкие. Отец, узнав о подписанном контракте с «ФильмМедиа», в упор меня не замечает, а мама во время ежедневных трапез недовольно поджимает губы и демонстративно от меня отворачивается.

Остальные восприняли новость сдержанно: Аня с Генри искренне обрадовались моему будущему успеху (я очень на него надеюсь), Миша, Евангелина и Артем сухо, но вежливо поздравили, а Настя, оказавшись со мной наедине, высказала опасения по поводу работы с Адамом и теперь трогательно волнуется за нас с Лией.

К тому же старшая сестра с радостью согласилась остаться с моей дочкой на время съемок. Так я избавилась от еще одной головной боли: не нужно искать постоянную гувернантку и нет необходимости таскать ребенка по гостиницам, где фоном будет мелькать ее предатель-отец. Да и Инга Матвеевна всегда будет рядом. Так лучше.

Я как тревожная и любящая мать все время сомневаюсь. Смогу ли я долго быть без Лии с учетом нашей крепкой привязанности? Как все это будет? Справится ли она с разлукой?..

Вопросов много, но, чтобы узнать ответы, придется попробовать.

А потом начинается такая плотная предсъемочная работа, что обращать внимание на манипуляции отца, недовольство мамы или собственные сомнения и страхи просто не хватает сил.