Наполняя сердце

– Уходим, – сказал Ши Фэн. Его голос звучал глухо, будто из-под земли.

И он пошёл, не оглядываясь, углубляясь в чащу. Его спина была прямой, шаг твёрдым. Только тончайшая дрожь в кончиках пальцев, прижатых к бедру, выдавала бурю, что бушевала внутри.

Лин Мэй молча шла за ним. Первоначальный ужас постепенно оседал, как муть в воде. На его месте медленно проступало другое, более трезвое понимание: ему сейчас тяжелее, чем ей. Он был тем, кто почувствовал, как сталь рвёт плоть, кто услышал последний выдох. И сделал он это не из жестокости, а из той самой безжалостной арифметики выживания, которую они оба теперь изучали.

Но что ему сказать? Спасибо? Это звучало бы чудовищно. Мне жаль? Это было бы ложью и снисхождением. Слова казались грубыми, неуместными инструментами, способными только поранить.

Поэтому она молчала, пока они в предрассветных сумерках, уставшие до немоты, не набрели на скальный выступ – неглубокую пещеру, больше похожую на каменный карман. Ши Фэн, не оглядываясь, исчез в её темноте.

Лин Мэй задержалась у входа, вдыхая влажный, холодный воздух. Чуть в стороне, в расщелине, где сочилась вода, рос чахлый, но живой кустик дикой мяты. Листья были мелкими, тёмно-зелёными, уже тронутыми осенней желтизной по краям. Бездумно, почти на автомате, она наклонилась и стала срывать самые ароматные верхние листочки, складывая их в подол своего потрёпанного ханьфу. Потом собрала несколько сухих веток.

В пещере Ши Фэн не спал. Он сидел у дальней стены, прислонившись спиной к камню, вытянув ноги. Его глаза были открыты, но взгляд был устремлён в никуда, сквозь камень и тьму. Он не шевелился, казался частью скалы – холодной и отстранённой.

Лин Мэй аккуратно разложила хворост, высекла искру. Этот навык она подсмотрела у него и теперь отрабатывала с упрямой гордостью. Огонёк вспыхнул, осветив стены прыгающими тенями. Она достала из своей сумки крошечный, помятый походный котелок – трофей с одного из первых наёмников. Налила в него воды из фляги, подвесила над пламенем, бросила в неё смятые пальцами листья мяты. Резкий, чистый аромат мгновенно наполнил сырую пещеру, вступив в противостояние с запахом влажного камня.

Когда настой приобрёл лёгкий золотистый оттенок, она перелила в бамбуковую пиалу горячий чай, и пар заклубился в холодном воздухе. Затем она подошла к Ши Фэну, оставив между ними расстояние в вытянутую руку. Но теперь это была не дистанция стража и угрозы, а пространство уважения к его личной буре.

Ши Фэн медленно, будто через сопротивление невидимой толщи, перевёл взгляд с пустоты на дымящуюся пиалу. В его глазах, остекленевших от внутреннего шока, мелькнуло непонимание.

Его пальцы, обычно такие твёрдые и точные, слегка дрогнули, когда они обхватили тёплый бамбук. Аромат мяты ударил в нос, пробившись сквозь призрачное, но всё ещё витавшее в обонянии воспоминание о крови. Он сделал маленький, осторожный глоток. Горячая жидкость обожгла губы и язык, и эта физическая, простая боль вернула его в тело с почти осязаемым щелчком. Он выдохнул, и пар смешался с его дыханием – долгим, срывающимся выдохом, в котором, казалось, вышла часть того каменного груза, что давил ему на грудь с момента того удара.

Они пили чай в тишине, сидя в холодной пещере, а снаружи занимался рассвет. Этот простой акт – разделение тепла и горечи травяного отвара – стал для них важнее любых слов. Он был первым шагом к новому, хрупкому договору между ними: не стража и угрозы, а двух уцелевших, которые, возможно, научатся быть не просто грузом друг для друга, а чем-то большим.

***

В чайной посреди леса, на нейтральной полосе, где сходились торговые пути клана Алых Облаков и Нефритового Стержня, сидел Лин Бо. Он был одет в простое ханьфу глубокого синего цвета – без единого знака, без намёка на принадлежность. Цвет, растворяющийся в сумерках.

Было уже темно. Лишь два тусклых фонаря по бокам деревянного навеса отбрасывали жёлтые, дрожащие круги света на три стола из грубой, почти не обработанной древесины, пахнущей смолой. Хозяин чайной, сгорбленный старик, безучастно скучал у очага, помешивая какой-то вечно кипящий котёл. В округе не было ни души – лишь шелест ночного леса да редкий крик невидимой птицы.

Наконец, сквозь эту тишину пробился отдалённый, но чёткий стук копыт. Не спешный галоп, а резкий и деловой, который, приблизившись, сменился на размеренный шаг, а затем и вовсе затих.

В чайную вошла высокая, статная фигура. Её тёмный плащ с капюшоном скрывал и лицо, и очертания тела. Движения были плавными, но лишёнными женской мягкости – это была походка воина, привыкшего к долгим дорогам. Она, не колеблясь, подошла к столу Лин Бо и села напротив.

Только тогда она откинула капюшон, открыв лицо. Оно было узким, с резкими чертами. И глаза – карие, внимательные, чуть раскосые.

– Приветствую, старейшина Лань, – сказал Лин Бо, чуть склонив голову в минимальном, деловом поклоне.

Тут же, без лишних церемоний, он налил для неё чай из простого глиняного чайника. Напиток был тёмным, пах дешёвой травой – грубый, почти топорный сбор, без намёка на изящество. «Настоящая роскошь здесь была бы неуместна», – говорил этот выбор.

– Здравствуй, Лин Бо, – сказала женщина. – Полагаю, ты готов вернуться к разговору, от которого отмахивался пять лет назад у озера Цветущего Тростника?

Лин Бо позволил себе едва заметную, кривую улыбку.

– Время меняет взгляды. Мои… братья по оружию оказались слепыми варварами! – Он отхлебнул чаю, морщась от горечи. – Но твой господин, Лань Хуэй…мыслит иначе.

– Он мыслит, как победитель, – поправила его старейшина Лань, не притрагиваясь к чашке. – Что ты хочешь?

– Я не требую золота или земель, – Лин Бо отставил чашку и выпрямился. – Я дам тебе всю информацию, что у меня есть. А взамен прошу лишь две вещи: полный доступ к результатам всех будущих исследований и… письменные гарантии личной безопасности и убежища в землях Нефритового Стержня, если на меня падут подозрения в моём же клане.

Лань Хуэй внимательно смотрела на него. Молчание затянулось.

– Ты просишь доверия, не дав ничего, кроме слов, – наконец сказала она.

Лин Бо медленно достал из рукава свёрнутый в узкую трубку лист плотной, дорогой бумаги и зажал его между средним и указательным пальцами.

– Обижаешь, Хуэй, – он понизил голос до шёпота. – Там всё. Энергетические подписи, циклы активности Проклятия, реакция на различные стимулы, карта меридианов-поглотителя стража, основанная на моих расчётах, слабые места… Всё, что превращает охоту на двух испуганных детей – в захват уникального, живого артефакта.

Лань Хуэй практически с хищным интересом уставилась на лист.

– Превосходно, – она, не торопясь, протянула руку и забрала бумагу, скрыв её в складках плаща. – Я передам господину. Жди вестей.

Она встала так же бесшумно, как и вошла, снова натянув капюшон на голову. Ещё мгновение – и её фигура растворилась в темноте за пределами круга света от фонарей. Вскоре послышался стук копыт, быстро перешедший в галоп.

Лин Бо остался сидеть один, допивая свой холодный, горький чай. Он смотрел в темноту, где только что исчезла его ставка на будущее. И теперь ему оставалось лишь ждать, упадут ли кости в его пользу или раздавят его самого.

***

Остаток пути был спокоен. Последние дни они не встречали ни духов-поисковиков, ни наёмников, ни одиноких мастеров.

В ночь, когда до Лояна оставалось не более четырёх ли, Ши Фэн внезапно остановился в глухой расщелине, хотя до рассвета оставалось ещё несколько часов. Лин Мэй не скрывала раздражения. Её ноги горели, но в груди пылала надежда. Настоящая кровать. Крыша над головой. Еда, которую не нужно добывать с риском.

– Мы можем быть там уже на рассвете! Почему мы останавливаемся?

Ши Фэн стоял спиной к ней, всматриваясь в темноту.

– Слишком тихо. Слишком легко.

– Легко?! – её голос сорвался на фальцет. – Голод, холод, страх быть убитой каждую секунду – это ты называешь легко? Может, тебе просто разонравилась свобода? Скучаешь по своим стенам, где всё ясно и не нужно думать?!

Он резко обернулся и сдвинул брови.

– Я говорю об охоте. Преследование не просто стихло – оно исчезло. Клан перешёл к другой тактике.

– Просто мы их обогнали! Мы выжили! Ты – камень, а я – человек! И я устала! А ты… ты за все эти дни ни слова поддержки! Ты говоришь «слишком легко», как будто мне должно быть ещё тяжелее!

– Ты думаешь, это игра? – Ши Фэн прищурился и уставился на Лин Мэй. – Они отпустили поводок. Поняла? Они перестали давить, чтобы ты побежала туда, куда им нужно. А ты… – Он смерил её взглядом, полным презрения, – …ты так отчаянно хочешь в тёплую постель и миску лапши, что готова забыть обо всём на свете. Как избалованный ребёнок, который не видит дальше своей сиюминутной прихоти!

– Как ты смеешь?! – хрипло крикнула она. – Ты… ты, который все эти годы был моей тюремной стеной! Ты, который даже подать мне воды не мог без приказа! Ты видел меня каждый день, но смотрел сквозь меня, как на мебель! А теперь говоришь мне о «прихотях»?

– А ты думала, мне было легко?! – Он сделал шаг вперёд, и впервые за все годы она увидела в его глазах не сдержанность, а настоящую, кипящую ярость. – Я чувствовал каждую твою вспышку! Каждую каплю твоего страха, твоей ярости, твоего отчаяния! Они проходили через меня, Лин Мэй! Они прожигали меня изнутри, как кислотой! После каждого твоего срыва я часами пытался восстановиться, потому что всё внутри было вывернуто наизнанку! Но я должен был встать и быть камнем, о который разбивается твоё море! И ты смеешь говорить, что я «ничего не чувствовал»?!

Он дышал тяжело, его кулаки были сжаты. Лин Мэй попятилась.

– Я… я не знала, – растерянно прошептала она.

– Конечно, не знала! – Он махнул рукой. – Потому что так было надо. Я был инструментом. А инструменты не жалуются!

Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Лин Мэй смотрела на его напряжённые плечи, на тень усталости, которая всегда была в уголках его глаз, и теперь она понимала – откуда.

– Почему же ты тогда… – её голос дрогнул, – …нарушил приказ? Если это была такая пытка?

Ши Фэн замер и сжал губы в тонкую нить. Щёки дрогнули. Когда он заговорил, гнева в его голосе уже не было.

– Приказ был простым: охранять сосуд для Проклятия. Но сосуды… не плачут по ночам и не рисуют углём на стенах птиц, вылетающих из клетки.

Лин Мэй дрогнула и опустила глаза в пол.

– Прости, – тихо сказала она. – Я правда просто устала и наговорила лишнего. Что ты предлагаешь?

Ши Фэн медленно выдохнул, и казалось, с этим выдохом из него ушло напряжение многих лет.

– Мы не идём в город сломя голову. Сначала – разведка.

– Один? – Лин Мэй нахмурилась. – Это слишком опасно.

– Одному проще остаться невидимым.

Лин Мэй хотела возразить, но понимала, что он прав. И всё же мысль о том, что он уходит один, заставляла сердце сжиматься. Она лишь коротко кивнула.

Ши Фэн развернулся и бесшумно растворился в ночи, не оглядываясь, словно тень, отбрасываемая пляшущими ветвями. Впервые за долгое время она была совершенно одна. И впервые за долгое время это одиночество не было тишиной тюрьмы, а было громким эхом его слов, которые теперь отзывались в ней по-новому.

Он двигался к Лояну с предельной осторожностью, используя каждый камень, каждую тень как укрытие. Чем ближе он подбирался к городу, тем сильнее сжималось неприятное предчувствие в его груди.

С возвышенности открывался вид на Лоян. Город спал, но его аура была испещрена чужими метками. Невидимые для обычного глаза нити ци – паутина слежения – опутывали все главные входы. Он смог опознать несколько: «Узел Бдительного Взора», «Сеть Шепчущего Ветра».

Вернуться к Лин Мэй и просто сказать: здесь ловушка? Это ничего не изменило бы. Им пришлось бы снова бежать, пока бы их не настигли. Он посмотрел на группу погонщиков мулов, проходивших через восточные ворота, которые охранялись куда менее пристально. Отчаянная и рискованная идея начала формироваться в его голове.

Вернувшись на рассвете, Ши Фэн без предисловий выложил суть, показывая нарисованную углём на плоском камне схему.

– Они ищут нас, – сказал он. – Значит, мы не можем быть нами. Ты – мой младший брат, заболевший по дороге.

Ши Фэн глубоко вздохнул и продолжил.

– Главные ворота затянуты сетью. Но восточные, которые используют торговцы скотом и караваны, почти чисты. Ты не должна говорить ни слова. Ты просто слабый, больной мальчик. Вся твоя энергия должна быть направлена на одно – держать Проклятие в абсолютном спокойствии.

– А если… если я не смогу сдержаться?

– Ты сможешь. У тебя нет выбора, – он протянул ей свёрток с грубой, потрёпанной одеждой, которую стащил, пока возвращался.

Переодевание было унизительным. Грубая, пропахшая потом ткань натирала кожу. Длинные, ухоженные волосы Лин Мэй, её единственная гордость в заточении, были туго стянуты и закреплены шпилькой, как это делали мужчины. Теперь её лицо, лишённое привычного обрамления, казалось ещё более бледным и испуганным.

Ши Фэн преобразился не меньше. Его осанка изменилась, став более сутулой, движения – более угловатыми и простоватыми. Он втёр в кожу дорожную грязь, скрыв черты лица. Ножны с дао, которые обычно носил на спине, он перевесил на пояс сбоку и скрыл их под полами широкого дорожного плаща.

Они подошли к каравану, когда погонщики собирали свои незамысловатые пожитки. Ши Фэн заговорил с главным нарочито грубоватым, простым говором, скуля о больном брате и прося подвезти до города. Он сунул тому в руку медную монету. Погонщик, чавкая лепёшкой, мутно посмотрел на них, кивнул и махнул рукой в сторону повозки с тюками дешёвой шерсти.

Дорога к восточным воротам заняла меньше часа, но каждый шаг мула отдавался в висках Лин Мэй гулким страхом. Вся её воля была сконцентрирована на одном – гасить малейшую рябь внутри. Она представляла свою ци холодным и неподвижным озером, но чувствовала, как Проклятие шевелится, словно ворочающийся медведь в берлоге на исходе зимы. Но она сжимала зубы и глубже зарывалась в тюк с шерстью.

У восточных ворот не было видимой стражи клана, но Ши Фэн, посмотрев поверх голов толпы, увидел, что на стене неподвижно стоял человек в простой неприметной одежде. Его взгляд был внешне безразличен, но от этого не менее остро осматривал и оценивал каждого входящего и въезжающего.

Их караван со скрипом подкатил к воротам. Погонщик что-то крикнул привратнику, обменявшись парой шуток. Всё было почти позади. И тут Лин Мэй почувствовала чужую, тонкую, как лезвие иглы, ци. Ощущение было похоже на паутину, проникающую под кожу. Её внутреннее озеро дрогнуло. Паника стремительно ударила в виски. «Нет. Нет. Нет», – звучала единственная мысль в голове Лин Мэй.

Она почувствовала, как рука Ши Фэна оказалась за её спиной, и пошёл успокаивающий поток его ци. Ровный, холодный, как глубоководное течение. Дрожь в её теле постепенно утихла, озеро снова замерло. Человек на стене на мгновение задержал на них взгляд. Ши Фэн тупо почесал затылок и что-то буркнул «брату» о том, как тот допёк его своей хворобой. Охотник потерял интерес.

Повозка со скрипом тронулась, переваливаясь через каменный порог. Запах сменился – теперь это была густая смесь пряностей, выпечки и благовоний. Гомон тысяч голосов, лай собак, скрип повозок обрушился на них. Лин Мэй инстинктивно прижалась к плечу Ши Фэна, её взгляд метался по узким, запруженным людьми улочкам, по вывескам с иероглифами, по лицам – таким разным и чужим. Ши Фэн поблагодарил погонщика, и они растворились в толпе.

Пряный дымок сандаловых палочек из храмов смешивался с запахом жареного тофу и имбиря с уличных жаровен, едкой медной пылью с монетного двора и тонким, неуловимым ароматом цветущей сливы, что витал над садами знатных кварталов. Широкие центральные проспекты, вымощенные отполированным камнем, где в паланкинах 14 и на породистых скакунах проносилась знать в шёлковых одеждах цвета киновари и нефрита, сменялись узкими, как щели, переулками, где царила теснота, вонь и гам торговцев, бродячих артистов, гадалок и наёмников, закалённых в боях. Деревянные вывески с иероглифами скрипели на ветру, а с карнизов свисали гирлянды алых фонарей, готовых зажечься с наступлением сумерек.

Они остановились возле пожилой женщины с узкими тёмными глазами, словно угольки, что торговала на углу горячими лепёшками. Рядом с её жаровней был прикреплён небольшой, потрёпанный клочок бумаги с иероглифами.

– Сдам комнату, – прочитал вслух Ши Фэн. – Здесь.

Он подошёл к женщине, торг был недолгим. Медные монеты перешли в её руку, и она, кивнув на дверь соседнего дома, сунула ему ключ.

Комната оказалась тёмной и крошечной, с небольшим окошком, выходящим во внутренний дворик. В углу были свёрнуты несколько циновок. У двери стоял низкий деревянный столик с несколькими чашками и чайником. На нём же стояла закопчённая масляная лампа.

Ши Фэн запер дверь и прислонился к ней, закрыв глаза. В тишине комнаты был слышен отдалённый гул города. Каждое напряжение последних дней, каждая минута бдительности – всё это навалилось на него свинцовой тяжестью.

– Ты должен поспать, – сказала Лин Мэй.

Он хотел возразить, но его тело предало его – он не сдержал зевок, широкий и неконтролируемый.

– Дай мне несколько часов, – сдался почти без боя Ши Фэн.

– Хорошо, – кивнула Лин Мэй.

Он повалился на жёсткое ложе, повернувшись лицом к стене. Его плечи сразу же обмякли. Через несколько мгновений он уже спал – тяжёлым, мёртвым сном полного истощения.

Лин Мэй осторожно присела возле столика в углу комнаты, спиной к прохладной стене, чтобы видеть и дверь, и окно. Она прислушивалась к каждому звуку с улицы, к каждому шороху в доме.

Город жил своей жизнью: где-то неподалёку послышался азартный торг двух мужчин за овечью шерсть; через некоторое время донёсся мальчишеский голос, зазывающий прохожих на историю сказителя о дальних странствиях; затем и плач ребёнка, которому не купили танхулу15.

Ши Фэн проспал почти до самого вечера, и проснулся от непривычной тишины – городской гул за окном сменился редкими возгласами и скрипом повозок. В комнате царил полумрак.

– Есть план, что делаем дальше? – спросила Лин Мэй, когда он окончательно проснулся.

– Мне нужно найти работу. Иначе старушка заподозрит неладное.

– А я? Я тоже могу работать.

– Что ты умеешь? Твои знания о древних трактатах, каллиграфии и музыке здесь никому не нужны.

– Я могу… – она задумалась. – Та женщина с лепёшками. Может, ей нужна помощь? Месить тесто, следить за жаровней.

– Хорошо. Но помни, ты – глухонемой паренёк. Так безопаснее.

На следующее утро Ши Фэн вышел к торговке. Он изложил ей душещипательную историю о своём несчастном младшем брате, который не может ни говорить, ни слышать с рождения, но руки у него золотые, и он хочет быть полезным. В обмен на еду и пару монет. Хозяйка, женщина по имени тётя Су, оказалась не столь сварливой, какой казалась на первый взгляд. Она покосилась на бледного, тщедушного «парнишку», который робко стоял позади брата, и буркнула:

– Ладно, пусть подметает тут, подаёт дрова. А там посмотрим. И чтоб под ногами не путался!

А Ши Фэн, оставив её под присмотром ворчливой, но не злой тётки Су, ушёл вглубь города на поиски работы.

Их жизнь в Лояне постепенно обрела напряжённый ритм, ставший их первой настоящей маскировкой. Утро начиналось ещё до рассвета. Лин Мэй, переодетая в грубые штаны и рубаху, спускалась вниз, к тёте Су. Руки, привыкшие к нежному касанию струн циня, покрывались мозолями и ожогами. Но в этом был покой. Здесь не ждали изящных манер и выдержки. Здесь ждали, чтобы печь не потухла, а пол был чист. Это было просто и понятно.

Ши Фэн находил подённую работу. Он разгружал баржи на канале, таскал мешки для торговцев. Он приносил монеты – немного, но достаточно, чтобы заплатить за каморку и еду. Деньги, что были украдены у наёмников, они не тратили. Там было несколько увесистых юаньбао16, которые могли привлечь ненужное внимание.

Их вечера были краткими и почти безмолвными. Чаще всего они лишь ели, слишком уставшие для слов. Иногда Лин Мэй приносила лепёшки от тётки Су, иногда Ши Фэн приходил с двумя мисками лапши или горячими баоцзы17.

– Руки болят? – однажды спросил он, увидев, как она прячет ладони.

– Немного, – ответила она, не глядя на него.

Он молча достал баночку с мазью от ожогов и протянул ей.

Ши Фэн учил её языку жестов, чтобы её немота не вызывала подозрений. Она, в свою очередь, училась читать малейшие изменения в его лице – напряжение в уголках губ означало, что день был тяжёлым и, возможно, опасным; расслабленные плечи – что всё прошло без происшествий.

Клановые интриги и древнее Проклятие казались сном. Лин Мэй, оставшаяся без подавляющих формаций, училась контролировать эмоции, самостоятельно обретать покой. Она училась принимать и понимать отстранённость Ши Фэна. При этом она осознала, что его практичность и прямота успокаивают её.

Ши Фэн же отчаянно пытался забыть практически всё, чему его учили в клане, кроме боевых практик и знаний о ядах и формациях. Он отвыкал от ритуалов: не поправлял безупречно рукава каждые полчаса, не складывал руки за спиной в позе ожидания приказа, не оценивал каждый встречный взгляд как потенциальную угрозу или знак превосходства. Он учился спать чутко, но не настороженно; говорить то, что думает, а не то, что от него ждут.

Оба понимали, что их пути теперь навсегда пересеклись, и им предстояло научиться с этим жить.

В один из дней Ши Фэн пришёл с двумя мисками острой лапши. Лин Мэй с удовольствием втянула носом пряный, обжигающий запах и заметила, что в её порции было щедро насыпано перца чили.

– Спасибо, – улыбнулась она и схватилась за палочки.

Ши Фэн устроился рядом на циновке и с интересом на неё посмотрел.

– Любишь острое, будто тебе мало страданий в жизни, – заметил он.

– Это не страдания, – она энергично потрясла палочками. – Это удовольствие. Оно бьёт по нёбу, заставляет глаза слезиться, но потом… становится тепло. И всё остальное кажется не таким острым в сравнении.

Она увлеклась едой, и уже с набитым ртом продолжила:

– А я не понимаю, как ты пьёшь горький пуэр. Это же невыносимо. Как будто жуёшь старую кожу.

– Он бодрит, в отличие от твоего сладковатого улуна, – ответил он с лёгкой усталой улыбкой.

Они переглянулись и засмеялись – тихо, но совершенно искренне.

– Кажется, мы обнаглели, – сказала Лин Мэй, вытирая слезинку. – Спорим о каких-то мелочах, будто мы не беглецы, которых ищет один из самых могущественных кланов.

Ши Фэн пожал плечами.

– Думаю, мы заслужили хоть немного нормальности. Хотя бы на время ужина.

Они ещё немного поболтали о пустяках – о том, что тётя Су сегодня чуть не подожгла прилавок, о грубом надсмотрщике на пристани – и легли спать. Комната погрузилась в привычную, уставшую тишину, нарушаемую лишь далёким гулом ночного города.

Но среди ночи Ши Фэн проснулся от тишины. От той внезапной, звенящей тишины, что наступает, когда обрывается чьё-то дыхание. Затем короткий, сдавленный звук, похожий на попытку крикнуть с тряпкой во рту. Потом – резкий, судорожный вдох, который застрял в горле.

Его глаза мгновенно открылись в темноте. Лин Мэй сидела на своей циновке. Лунный свет, пробивавшийся через грязное окно, выхватывал её силуэт. Она была скрючена, обхватив колени руками. Её глаза, широко раскрытые, были полны абсолютным, животным страхом.

Но не это было самым страшным. Она задыхалась. Воздух с хрипом врывался в её лёгкие, но, казалось, не доходил до цели. Её грудь судорожно вздымалась, губы посинели. Паническая атака была такой силы, что тело отказывалось подчиняться, забыв, как дышать. Слёзы текли по её лицу беззвучными ручьями.

Ши Фэн опустился перед ней на колени.

– Лин Мэй, – сказал он таким голосом, словно отдавал приказ. – Смотри на меня.

Её глаза дёрнулись и наткнулись на его лицо.

– Дыши со мной, – сказал он и начал медленно, преувеличенно глубоко вдыхать через нос, задерживать дыхание на три счёта и так же медленно выдыхать через рот. Его движения грудной клетки были размеренными, как маятник. – Вдох… задержка… выдох. Только это. Ничего больше.