Наполняя сердце

Линь Ся

Наполняя сердце

Пролог

Великий Зал Славы клана Алых Облаков был усыпан фресками, воспевающими подвиги Лин Цзуна. Самая грандиозная из них занимала всю восточную стену и изображала кульминацию битвы за Ущелье Багровых Теней.

Лин Цзун стоял на вершине оплавленных скал, один против моря доспехов и сверкающих клинков клана Чёрного Когтя. Формация1 Пламенеющие Небеса светилась вокруг него живым барьером. Это была не просто стена огня, а сплетенные воедино воля и ци2 заклинателя меча, достигшего пика мастерства. Алые руны парили в раскаленном воздухе, каждая – сконцентрированный взрыв, разрывающий ряды врагов. От жара плавилась каменная порода, а воздух дрожал, словно рядом стояла раскалённая печь, искажая очертания сражающихся.

Семь дней и ночей он был сердцем и душой этой бури, неподвижным стержнем в хаосе битвы. Он отсекал атаки вражеских заклинателей, отражал тучи отравленных стрел, а в конце он сошёлся в поединке с мастером Чёрного Когтя – главой демонической секты.

Именно в тот миг, когда клинок Лин Цзуна, Алый Рассвет, пронзил защиту противника, поверженный мастер, собрав остатки своей ци, выпустил её в виде копья из чистой тьмы. Лин Цзун принял удар на себя, вобрав в себя враждебную энергию, чтобы та не поразила людей его клана. Мастер запечатал её внутри себя ценою невероятных страданий.

Но практически никто не знал, что Лин Цзун не уничтожил эту энергию. В Запретной Библиотеке его дневник хранил истину: «Это не просто энергия. В ней есть осознанность. Древняя, холодная и голодная… Я обрёк своих потомков. Простите».

Лишь спустя пять поколений, Проклятие пробудилось. Оно проявилось в хрупкой девочке – Лин Мэй. Пять лет. Именно столько было девочке, когда безобидная детская ссора из-за нефритовой флейты обернулась первым кошмаром. Мальчик, будучи старше и сильнее, отобрал инструмент и толкнул её. Острая вспышка ярости пронзила её, как клинок, и мир погрузился в багровую пелену.

Вокруг девочки заклубились всполохи обжигающей и разрушительной демонической энергии. Игрушечная флейта в руках мальчика почернела и рассыпалась в прах. Сам он с тихим стоном рухнул на пол, бледный, с носовым кровотечением, его собственная ци была частично сожжена. Всё это заняло не больше трёх биений сердца. Но этого было достаточно. Для неё детство закончилось в тот день.

Старейшина Лин Кань, наблюдавший за играми, замер. На его лице проступил животный страх. Он знал этот знак из запечатанных свитков. Одним движением он усыпил девочку и обратился к потрясённым слугам:

– Ни слова. Ни одна живая душа не должна узнать!

Мальчику внушили, что он просто упал, а его семью отослали. Лин Мэй же проснулась в новых, роскошных и безмолвных покоях, пахнущих ладаном, подавляющим ци.

В ту же ночь в Зале Сокрытых Свитков совет старейшин решал её судьбу.

– Вариантов три, – сказал Лин Кань, поглаживая короткую острую бородку. – Уничтожить сосуд. Изолировать навечно. Или… провести ритуал «Огненного Лотоса», чтобы отделить Проклятие от души.

– Шансы? Один из тысячи, – усмехнулся Лин Вэй, сощурив свои и без того маленькие тёмные глаза.

Решение было принято в пользу второго варианта. Сады Забвения превратились в неприступную крепость. Стены покрылись кружевом серебряных рун, поглощающих вспышки энергии. Воздух насытили успокаивающими формациями, подавляющими не только ци, но и сильные эмоции.

Но им нужен был живой щит. Страж, чья собственная природа стала бы последним барьером между девочкой и миром. Поиски длились годы. Клан проверял всех с уникальными защитными дарами.

И они нашли его. В клане был мальчик-сирота. В восемь лет во время ритуала он, сам того не желая, погасил священный огонь в главном зале, просто пройдя мимо. Мальчика, которого звали Ши Фэн, привели на испытание. Его ввели в комнату, где подожгли особую смесь трав, что вызывала резкий, но кратковременный выброс демонической энергии. Он инстинктивно приложил ладонь и вихрь рассеялся. Мальчик тяжело дышал, на лбу проступила испарина, но уже спустя несколько минут от его тела пошёл чистый пар с нейтральной энергией.

Старейшина Лин Кань наблюдал за этим с удовлетворением. Он подошёл к мальчику и просканировал его ци. Внутренняя сила была не повреждена и никак не изменена.

– Он, – сказал старейшина, смотря в немного испуганные глаза мальчика, который не понимал, что от него хотят и для чего проверяют.

Так в девять лет Ши Фэн был приведён в Сады Забвения. Ему указали на девочку с печальными глазами, сидевшую у пруда.

– Твой долг – быть рядом, – сказал наставник. – Солнце восходит на востоке, река течёт вниз по склону, а ты будешь стоять между ней и её демоном. Но ты ни при каких условиях не должен приближаться к ней ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Запомни, вы не друзья, не соратники. Ты – щит. Твоё присутствие – защита для всего клана. Понятно?

Ши Фэн молча кивнул. Так началось их взаимное заточение.

Сначала он принял это как данность. Разве камни жалуются на то, что им приходится быть камнями? Разве река протестует против своего течения? Его существование обрело ясную, пусть и безрадостную, цель.

Но человек – не камень. Осознание подкралось тихо, как первый иней: когда он увидел, как другие дети клана тренируются вместе, ссорятся, смеются. Его же тренировки и занятия проходили здесь.

Лишь изредка ему разрешалось покинуть Сады для спаррингов с другими воспитанниками клана. Ещё одним легальным способом покинуть «Сады Забвения» было сопровождение Лин Мэй в библиотеку клана. Они не разговаривали, обычно даже не смотрели друг на друга, но оба очень любили эти вылазки.

Её учили музыке, каллиграфии, чайной церемонии – всему, что усмиряет хаос через порядок. Его тренировали быть невидимой стеной: чувствовать малейшую рябь её эмоций, отражать удары, стоять непоколебимо.

Но чаще всего ему было просто грустно и тоскливо. Ши Фэн не смел перечить девочке из страха вызвать бурю. Её малейшая досада, вспышка раздражения – и тени в Садах Забвения начинали шевелиться, а его собственное нутро сжималось, готовое поглотить надвигающийся хаос.

А Лин Мэй ненавидела его отстранённость. Для неё он был картинкой, которая всегда на месте, но с которой невозможно поговорить, поделиться страхом или просто поиграть. Его каменное спокойствие было ей упрёком, напоминанием о её собственной нестабильности.

– Почему ты никогда не злишься? – могла она крикнуть ему в отчаянии, швырнув в него подушку. – Почему ты не можешь хотя бы просто топнуть ногой?

Он лишь опускал взгляд, принимая удар, и его тихое «так надо» звучало для неё приговором всему её существованию.

Глава первая. Клан Алых Облаков

Восемь лет спустя Сады Забвения были воплощением утончённой жестокости. Идеальные сосны, чьё шуршание на ветру приглушало гул формаций. Журчание источника, питавшего пруд, смешивалось с шёпотом стражи за стенами. Вымощенные чёрным гладким камнем дорожки без единой травинки душили саму мысль о жизни.

И Лин Мэй ненавидела здесь каждую песчинку. Она сидела на покатой крыше павильона, свесив босые ноги над водой. Ей только-только исполнилось шестнадцать. Тёмные волосы были заплетены в высокий свободный пучок, скреплённый двумя нефритовыми шпильками. Лицо с тонкими, словно выточенными из фарфора чертами, обрамляли несколько прядей, делая его хрупким. Но эту хрупкость опровергали глаза – огромные, цвета тёмного мёда, в которых жили бури. Она была одета в просторное платье из дорогого алого шёлка. На шее, на тонкой серебряной цепочке, висел кулон-печать, часть системы, подавляющей её ци. Каждый её вздох был отмечен этим весом.

На другом берегу пруда, в тени старой сосны, стоял Ши Фэн. В семнадцать он был живым воплощением своей роли незаметного стража. Чёрные волосы были собраны в строгий пучок и скреплены деревянной шпилькой. Лицо с резкими, но гармоничными чертами обычно ничего не выражало. Но если бы кто-то пригляделся, то заметил бы следы постоянного напряжения в легкой тени под карими глазами и в едва заметной складке у губ. Он был одет в простые одежды тёмно-синего цвета, без единого намёка на символы клана Лин. Ткань была прочной, удобной для движения.

– Сегодня, – сказала Лин Мэй. – Старейшина Лин Бо снова придёт со своими «тестами».

Она ждала ответа. Хоть какого-то. Ничего. Только лёгкое движение воздуха, когда он переступил с ноги на ногу.

Ярость, острая и знакомая, кольнула её под рёбра. Воздух вокруг её пальцев на мгновение помутнел.

– Ты когда-нибудь устанешь быть просто функцией? – она с ненавистью посмотрела на Ши Фэна. – У тебя есть вообще что-то своё? Или ты просто пустое место, которое должно гасить мои чувства?

Она видела, как сжались его пальцы. Всего на миг. Единственный признак того, что её слова достигли цели. Но его бесстрастное лицо осталось невозмутимым. Ши Фэн лишь опустил взгляд, как и всегда. Словно её боль, её гнев были лишь досадной помехой, которую нужно переждать. И в этот миг Лин Мэй ненавидела его молчание больше, чем все печати и формации, что держали её здесь.

Она не знала, что все её эмоции были у него как на ладони. Он давно научился их различать через призму дара, даже тогда, когда на вид не происходило ничего. Например, стоило Лин Мэй загрустить, как аура3 вокруг неё становилась вязкой и тягучей. Если же она испытывала испуг, то энергия вырывалась клочками, путанными, резкими. А вот когда она приходила в ярость, как сейчас, воздух сжимался вокруг неё и начинал немного краснеть.

Визиты старейшины Лин Бо были разными. Иногда суровыми, практически жестокими, когда он приносил артефакты4, что подавляли демоническую энергию. При этом, чтобы их проверить, он намеренно выводил её из себя, задевая болевые точки: «ты-позор клана, учись контролю», «ты могла бы стать наследницей, но вместо этого ведёшь себя как капризная, избалованная девчонка», «хочешь, чтобы у тебя были друзья? Но разве хоть кто-то сможет выжить рядом с тобой»?

В такие дни Ши Фэна отправляли в его покои и приказывали медитировать. Он делал то, что ему говорили, сдерживал свой дар, но каждый раз, чувствуя её мучения, в его голове возникал один простой вопрос: за что?

Его родителей не стало, когда он был совсем мал, но многие слова он помнил. Однажды отец сказал, что всё, что происходит в этом мире, имеет свою причину. Только вот какая причина может быть в том, что в совсем юной девушке живёт демоническая энергия? Что-то подобное могло случиться с теми, кто пошёл по запретному пути силы, но не с ребёнком, родившемся в праведном и древнем клане.

Но визиты Лин Бо не всегда были такими. Иногда он приносил артефакты, помогающие стабилизировать ци, или свитки с медитациями, направленными исключительно на успокоение духа и укрепление воли. «Сила без контроля – это катастрофа», – часто говорил он.

Но в этот раз всё было иначе. Он подошёл к краю пруда, не глядя на них. Пальцы старейшины, похожие на сучья, медленно перебирали чётки из полированного чёрного нефрита.

– Говорят, в горах к северу выпал ранний снег, – его голос был отстранённым, будто он говорил сам с собой. – Странно. Ещё вчера казалось, что лету не будет конца. Но природа неумолима. Всё идёт своим чередом.

Старейшина Лин Бо замолчал, наблюдая, как карп кои скрывается в тени водорослей.

– Совет старейшин постановил провести ритуал «Огненного Лотоса», – Он резко сжал чётки. – Через девять дней на полную луну.

«Девять дней ожидания и страха», – пронеслось в голове у Лин Мэй. Ши Фэн лишь глубоко вздохнул.

Лин Бо наконец повернулся к ней.

– Я правда пытался и испробовал всё, что мог. Но иного выхода нет. Так будет лучше для всего клана.

Старейшина уже развернулся, чтобы уйти, но заговорил снова:

– Внешние наблюдатели стали проявлять нездоровый интерес.

«Соседние кланы? – промелькнула догадка в голове Ши Фэна. – Или сам Летящий Журавль?»

– И пока это не стало всеобщим достоянием, проблему нужно ликвидировать, – отчеканил Лин Бо и стремительно вышел из Садов.

Ши Фэн знал, как опасен этот ритуал, но после его долг будет исполнен. Он должен был чувствовать облегчение, но нет. Ши Фэн смотрел, как Лин Мэй молча поднимается. Её плечи, всегда такие прямые, теперь были безвольно опущены. Она не посмотрела на него, не бросила колкости, не проронила ни слова. Девушка просто медленно направилась к своим покоям. И в этом её молчаливом, сломленном уходе он вдруг с ужасающей ясностью понял, что ему её жаль, как девочку, с которой он рос бок о бок все эти годы, чьё упрямство, чьи тихие вздохи, чьи украдкой смахнутые слёзы он видел.

Дверь в её покои тихо закрылась. А за ней Лин Мэй прислонилась спиной к резным створкам, беззвучно соскальзывая на пол. Горячие слёзы текли по щекам, но она закусила губу до крови, стараясь держать эмоции из последних сил. Внутри всё кричало, рвалось наружу, но страх перед Проклятием, перед болью, которую она может причинить, была сильнее. И сквозь этот ураган отчаяния в сознании бился один-единственный, детский и бесконечно горький вопрос: «почему я? Почему моя жизнь, мои мечты – всё это должно быть принесено в жертву «великому благу» клана?»

Но в памяти, вопреки отчаянию, всплывали образы, которые она давно забыла.

Дождливый день. Ей было восемь, ему девять. Она сидела под навесом на улице и смотрела, как капли стекают по стеклу. Ей было невыносимо одиноко. И тогда Ши Фэн, нарушив все правила «быть на расстоянии», молча подошёл и сел рядом. Он не смотрел на неё, не говорил ни слова, просто достал несколько гладких камушков и начал строить из них маленькую башенку. Один камень. Второй. Третий. Башенка рухнула. Он вздохнул и начал снова, и снова. Через какое-то время она, забывшись, потянулась и добавила свой камень. Они так и просидели весь вечер, а одиночество отступило.

По ту сторону двери Ши Фэн стоял, не в силах сдвинуться с места. Его собственная память, обычно строго отфильтрованная долгом, подбрасывала ему другой миг. Ему было одиннадцать. Он упал во время тренировки, растянув связки. Это была пустяковая травма, но ему нужно было оставаться в покоях для восстановления. Дверь открылась, и внутрь влетела десятилетняя Лин Мэй с таким важным видом, будто совершала великую миссию. В руках она сжимала пирожок.

– На, – сказала она, суя ему в руки ещё тёплую выпечку. – Чтобы не болело.

И убежала, даже не дождавшись ответа. Он тогда ел этот пирожок с мясом, крошка за крошкой, и впервые за долгое время почувствовал, что его существование имеет ценность.

Ши Фэн вспоминал, как зимой, когда в Садах выпал редкий для этих краёв снег, Лин Мэй вышла из покоев и увидела, что он стоит на своём посту, дрожа от холода, но не смея пошевелиться. Она вернулась внутрь и принесла свой собственный плащ – толстый, из меха песца.

– Держи, – сказала она, накинув его ему на плечи. – А то замёрзнешь и станешь бесполезным.

Лин Мэй же вспомнила летний вечер, когда ей было тринадцать. Ей было невыносимо грустно без причины. Она сидела на крыше павильона и смотрела на закат. Ши Фэн, как всегда, стоял поодаль. Вдруг с ветки старого клёна упал маленький, ещё не умеющий летать птенец. Не думая, Лин Мэй бросилась к нему, но Ши Фэн оказался быстрее. Он аккуратно, двумя ладонями, поднял беспомощный комочек и бережно вернул его обратно в гнездо. Затем он молча вернулся на свой пост, отряхнув руки. В тот вечер её грусть чудесным образом рассеялась.

Но тут волна чёрного, ядовитого отчаяния, смешанного с яростью, захватила Лин Мэй. Вся эта энергия ударила в Ши Фэна, стоявшего за дверью. Он встал в полный рост, упершись ладонями в косяк двери, его дар автоматически заработал, поглощая и гася разрушительную энергию. Каждая частица этой тьмы обжигала его изнутри, наполняя ледяной тяжестью. И та жалость, что была в нём постепенно гасла, перерождаясь в ненависть, обиду, а затем и злость.

«Знала бы ты, что будет, если эта энергия дойдёт до формации! Я мог бы быть героем, мастером меча, но нет. Моей судьбой стала эта несносная девчонка, чьи истерики я вынужден терпеть, чью боль – поглощать. Если бы не она…», – эта мысль вонзилась в сознание подобно отравленной игле.

Шин Фэн стоял, впитывая её тьму, и его пальцы впивались в дерево двери так, что трещали костяшки. Первым пришёл холод – пронзительный, обжигающий внутренности, словно в меридианы5 влили расплавленный лёд. Сердце сжалось, мышцы свело. Вслед за холодом накатило давление – чувство, будто его, как бурдюк, накачали чёрной, вязкой смолой. Меридианы растянулись и застонали под напором чужеродной силы.

А потом вступил в работу его дар – закольцованный меридиан. И в этом тигле6 разгорелась адская кузня. Он чувствовал, как втянутая энергия, клубящаяся яростью, обидой и древней злобой, попадала в водоворот. Её рвали на части, дробили, перемалывали.

И вместе с энергией он впитывал отзвуки её души, искажённые и отравленные. Сквозь рёв в ушах проступали: отчаяние, удушающее, словно цепь, сжимающаяся вокруг шеи; боль – монотонный, сводящий с ума вой; обида – едкая, как уксус, разъедающая всё изнутри.

Но хуже всего был шёпот, пробивавшийся сквозь этот хаос, – примитивные импульсы самой сущности. Жалость к ней гнусаво шептала: «Сама заслужила». Обида переплавлялась в ярость и говорила: «Убей её, и всё закончится. Или просто отойди, дай формации утихомирить её навсегда».

Когда волна наконец схлынула, Ши Фэн отшатнулся от двери. Тело било дрожью, в мышцах стоял звон, а во рту был вкус меди и пепла. Внутри всё было выжжено в этом процессе, оставив после себя лишь опустошённое спокойствие и горький осадок за те чёрные мысли, которым он в какой-то миг поверил.

Ши Фэн собрался, сел в позу лотоса и начал медитацию. Нужно было не только успокоить мечущиеся мысли, но, самое главное, утихомирить бушующую ци, ведь старейшины не знали, что часть энергии смешивается с его собственной.

В первый день Ши Фэн сознательно даже не смотрел на её дверь, из-за которой не доносилось ни звука, ни шороха, ни плача. Но чувствовал её энергетическую подпись – слабую, прижатую к полу, как раздавленное насекомое. Его собственное нутро ныло от нагрузки. «Сиди там. Успокойся. Дай мне передышку», – мысленно сказал он в сторону двери.

Служанка, что принесла завтрак, постучала, не получила ответа и, растерянно посмотрев на Ши Фэна, оставила поднос у двери. Он не шелохнулся, чтобы передать его. Слуги других попыток не предпринимали. Еда простояла нетронутой до вечера.

На второй день Лин Мэй вышла. Она была бледна, как полотно, под глазами – густые фиолетовые тени. Волосы были собраны небрежно, платье – простое, без каких-либо украшений. Она выглядела настолько хрупкой, что, казалось, её мог сдуть ветерок. Она медленно прошла к павильону и села, уставившись в воду пруда.

Ши Фэн наблюдал за ней. И, как щипцы, сжалась досада. «Вот и всё? – думал он. – А где та ярость, что чуть не сорвала с петель дверь? Где сила, что чуть не разорвала меня на части?» Он почти желал, чтобы она снова впала в ярость – с этой хоть как-то можно было бороться. Это же безмолвное угасание было невыносимым.

Инстинктивно, прежде чем осознать это, Ши Фэн сделал шаг в её сторону. Она чуть повернула голову. Её глаза, пустые и бездонные, скользнули по нему и вернулись к воде. Он застыл на полпути, затем так же медленно отступил на свою позицию. Что он мог ей сказать? Всё это было бы ложью или жалостью.

На третий день пришёл Лин Вэй. Старейшина остановился рядом с Ши Фэном и пристально наблюдал за неподвижной фигурой у пруда. Его иссушенная годами фигура казалась хрупкой, но ощущения говорили об обратном – под тканью кланового одеяния скрывалась стальная воля и мощные, как корни древнего дуба, меридианы.

– Как её состояние? – спросил он, наблюдая за неподвижной фигурой у пруда.

– Стабильно, – коротко отчитался Ши Фэн, и это было правдой.

– Хорошо, – старейшина удовлетворённо кивнул. – Спокойствие – лучшая подготовка. Продолжай в том же духе.

Фраза «продолжай в том же духе» отозвалась в Ши Фэне горькой насмешкой.

За следующие два дня слуги установили в Садах Забвения ковчег из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева. Внутри, на чёрном бархате, лежали семь идеально отшлифованных кристаллов цвета застывшего пламени – Камни Сердца. Воздух в саду мгновенно изменился. Запах сосен и влажного мха сменился запахом озона и далёкой, раскалённой пустыни. Давление в ушах возросло, будто они спустились на дно глубокого колодца. Каждый кристалл был пастью для поглощения с аппетитом пустоты.

Также принесли массивный круглый постамент из чёрного базальта, испещрённый канавками для стока энергии. Вид этого камня, холодного и безжалостного, окончательно превратил Сады Забвения из места заточения в место предстоящей казни.

Когда устанавливали постамент, раздался громкий удар о землю. Лин Мэй вздрогнула, словно от удара током, и её плечи сжались. Она подняла голову и впервые за эти дни посмотрела на Ши Фэна. Не сквозь него, а именно на него. И в её взгляде сквозило непонимание. Как будто она видела его впервые и не могла сообразить, что этот человек делает здесь.

Ши Фэн впервые за долгие годы не смог справиться с видимыми эмоциями и немного зажмурился, опустив взгляд в траву. Щит дал трещину, и сквозь неё хлынуло всё: и его стыд за ненависть, и ужас от понимания, что этот черный камень – реальность.

Лин Мэй вздрогнула от неожиданности и убежала в покои, плотно закрыв за собой дверь.

«Отлично, – саркастически думала она, прислонившись лбом к прохладному дереву, пока сердце бешено колотилось в груди. – Хоть какая-то эмоция. И, кажется, это жалость. Не гнев, не раздражение, а никчёмная жалость».

До ритуала оставалось два дня. Когда ночь окончательно вступила в свои права, а багровые угли кристаллов стали единственными точками света в саду, Ши Фэн почувствовал, как ярость вновь переполняет его.

Он медленно поднялся и направился в самый отдаленный угол, где старые сосны скрывали поляну от посторонних глаз. Здесь формации подавления были чуть слабее. Он остановился в центре, закрыл глаза и отпустил контроль.

Воздух вокруг него завихрился беззвучным торнадо. Ши Фэн сделал шаг вперёд – и не коснулся земли. Его стопа уперлась в сгусток сконденсированного воздуха, будто в невидимую ступень. Второй шаг поднял его выше. «Шаги Небесной Скалы» – восхождение по пустоте, как по горному склону.

Затем он вытянул руку и выпустил ци тончайшей, острой нитью, почти невидимой глазу. «Игла Пронзающего Шёпота» – техника точечного проникновения, убийства без шума. Нить ци шипя, пронзила кору, прошла сквозь древесину и вышла с другой стороны, оставив идеально круглое, обугленное по краям отверстие диаметром с иглу.

Ши Фэн опустился на землю и обнажил свой дао7. Клинок в его руке ожил, отливая тусклым, жидким серебром. Ши Фэн вонзил его острием в землю перед собой и выпустил ци через него. От точки удара во все стороны, со скоростью молнии, побежали трещины по самому пространству. На мгновение воздух в радиусе нескольких чи8 вокруг него стал густым, вязким, создавая стену абсолютно непроницаемую для любой внешней энергии.

Он не остановился. Его тело растворилось в движении, превратившись в смазанный серый силуэт. Он двигался так, что оставлял после себя на доли секунды фантомы – не иллюзии, а сгустки остаточной ци, принимавшие его форму. Один, второй, третий. Сам же Ши Фэн в эти мгновения мог нанести удар с любого направления, его клинок появлялся из пустоты, как клык тени. Его дао описывал в воздухе смертоносные дуги.

И наконец, Ши Фэн замер, вложил клинок в ножны за спиной и посмотрел на Камни Сердца, а затем на покои Лин Мэй. Его много раз предупреждали и даже пытались запугать ядом. Но его сила была фактом. Теперь ему нужно было решить, во что её вложить.

За день до ритуала к ним пришла мать Лин Мэй. Она вошла, окутанная аурой дорогих благовоний, которые пахли не успокоением, а ложью. Ночной жасмин, тронутый инеем, с шлейфом горького миндаля и остывшего пепла. Её лицо было безупречным произведением искусства – слегка округлые щёки, алые губы, маленький вздёрнутый носик. Но глаза были плоскими и холодными, как гладкие камни на дне высохшего тысячелетия назад моря.

Голос госпожи Лин был тихим, но несколько фраз долетели до Ши Фэна, стоявшего в отдалении: «… долг перед кланом… это твоя судьба… так будет лучше для всех…».

Лин Мэй слушала, не поднимая головы, сжавшись в комок на краю скамьи и стараясь быть как можно дальше от неё. Каждое слово матери било по натянутой струне внутри, и вот она не выдержала.

– Зачем ты пришла?

Лин Сюэ чуть отступила, будто от неожиданного толчка. Её безупречное лицо дрогнуло, но лишь на миг.

– Это мой долг.

– Долг, – нервно, с горькой усмешкой повторила Лин Мэй. – Да, конечно. Что же ещё. Интересно, каково это, когда мать считает тебя дочерью, а не долгом?