Читать книгу Оставайтесь на линии (Лия Нарей) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Оставайтесь на линии
Оставайтесь на линии
Оценить:

4

Полная версия:

Оставайтесь на линии

Потом возвращается за стол.

Зоя Павловна вяжет.

* * *

Они придумали игру. Вернее, она придумала. В третью или четвёртую ночь, когда разговор иссяк и они просто молчали, слушая каждый свою тишину, она вдруг сказала:

— Давайте меняться.

— Чем?

— Звуками. Я говорю вам, что слышу. Вы — мне. По очереди. Кто первый собьётся — тот проиграл.

— А что проигравшему?

— Рассказывает что-нибудь про себя. Настоящее.

Он подумал.

— Давайте.

— Я первая. — Она помолчала. — Холодильник. Он только что вздрогнул и замолчал.

— Поезд. Пассажирский. Далеко. Гудит на повороте.

— Труба в ванной. Длинный вздох. Это сосед наверху.

— Ветер в форточке. Свистит.

— Свистит как? — спросила она.

— Что значит — как?

— Ну, свистит — это как? Тонко? Низко? С перерывами? Как чайник? Как будто кто-то свистит собаке? Как суслик?

— Как суслик, — сказал он, — я не знаю. Я не слышал, как свистит суслик.

— Я тоже, — сказала она. — Но я знаю, что они свистят. Это надо уметь представить.

Он прислушался. Он никогда в жизни так не прислушивался к ветру в собственной форточке.

— Тонко, — сказал он. — На одной ноте. И с перерывами. Свистит — замолкает — свистит. Как будто кто-то дует в бутылку. В пустую. Стеклянную.

— Из-под «Тархуна»? — спросила она.

Он засмеялся. Громко. Сам от себя не ожидал. Звук его собственного смеха в пустой студии был таким непривычным, что он замолчал и прислушался к нему, как к чужому.

— Вот, — сказала она. — Смех. Это мой. Я его услышала.

— Так нечестно. Это у меня.

— А услышала я. Значит, мой.

— Так нечестно, — повторил он.

— Вы проиграли, — сказала она. — Рассказывайте. Что-нибудь настоящее.

Он лежал на матрасе и смотрел в потолок. По потолку медленно шли полосы света от фонаря во дворе — ветер качал фонарь, полосы качались. Туда-сюда. Туда-сюда.

— У меня мама живёт в Бору, — сказал он.

* * *

Он ездит к маме по воскресеньям. На канатке.

Можно на маршрутке, через Борский мост, — дольше, но дешевле. Можно на машине, если бы она у него была. Он ездит на канатке. Девять лет. С тех пор как мама переехала к тёте Вале в Бор, после того как ей стало хуже и стало ясно, что одна она уже не сможет.

Нижняя станция — у Сенной площади, на Казанской набережной, рядом с мечетью. Он приходит к десяти, когда ещё нет туристов. Покупает билет. Садится в кабину — маленькую, на восемь человек, с жёсткими сиденьями и стёклами, исцарапанными чужими ключами и чужими именами. «Лена + Саша». «Дима был тут». «Я тебя люблю, Оксана, прости». Кабина дёргается, отрывается от платформы — и плывёт.

Сначала — над крышами. Над частным сектором, над гаражами, над голыми деревьями. Потом — вниз, вниз, к реке. Потом — река.

Волга в ноябре — серая, широкая, тяжёлая. Как расплавленный свинец. Течёт медленно, без блеска. Ветер морщит её мелкой рябью, и рябь похожа на кожу старика. Берега — далеко. Тот, борский, — низкий, плоский, с полосой леса. Этот, нижегородский, — высокий, крутой, с монастырём на откосе, с куполами, с ниткой набережной у самой воды.

Кабина висит над водой. Восемьсот с лишним метров. Двенадцать минут. Покачивается. Скрипит. Когда ветер — раскачивается сильнее, и пассажиры хватаются за поручни и нервно смеются. Глеб никогда не хватается. Он сидит у стекла и смотрит вниз, на воду.

Это единственные двенадцать минут в неделе, когда ему не нужно никого держать.

* * *

— Расскажите про маму, — сказала она.

Он рассказал.

Про то, что маме шестьдесят. Что у неё инсульт был двадцать лет назад. Что она выжила, а речь — нет. Не вся. Половина. Даже меньше. Что она понимает всё, абсолютно всё, но сказать может только отдельные слова. Одно. Иногда два. «Хорошо». «Глеб». «Холодно». «Иди». «Чай». Что первые годы она плакала, когда не могла сказать то, что хотела, — а потом перестала плакать и научилась говорить одним словом так, что в нём помещалось всё. Целая фраза. Целое письмо.

Что когда он приезжает, она говорит «Глеб» — и в этом слове помещается: «Я тебя ждала с утра, я сидела у окна, тётя Валя ругалась, что я не ем, я знала, что ты приедешь, ты всегда приезжаешь, ты похудел, ты не спишь, я вижу, что не спишь».

Он рассказал всё это в темноту — и замолчал. Он никогда никому этого не рассказывал. Даже Рустаму. Рустам знает, что мама болеет. Больше ничего.

Она молчала долго.

— Я бы хотела с ней поговорить, — сказала она наконец.

— Она не может разговаривать.

— Я не про разговаривать. Я про — поговорить.

Он не понял. Потом понял.

— Она бы вам понравилась, — сказал он.

— Она мне уже нравится.

Он лежал на матрасе и чувствовал, как та мышца, которой нет в атласе, сжимается — и не разжимается.

— Теперь вы, — сказал он.

— Что?

— Расскажите что-нибудь настоящее.

— Я же не проиграла.

— Всё равно.

Она молчала. Он слышал, как она дышит. Как где-то у неё скрипнула половица. Как вздохнула большая собака.

— У меня была сестра, — сказала она.

Была.

Он не спросил.

Он понял, что не спросит. Что она скажет сама — когда сможет. Или не скажет никогда. Он знал это «была». Он слышал его тысячу раз. На кухнях, в коридорах, у подъездов. Оно всегда звучало одинаково — как будто человек ставит на стол очень тяжёлую вещь и боится, что она разобьётся.

— Расскажите про неё, — сказал он. — Что-нибудь. Не обязательно — всё.

Она помолчала.

— Она играла на пианино, — сказала она. — Плохо. И материлась, когда сбивалась. А когда я говорила — не матерись, она говорила: это не мат, это терминология.

Он засмеялся.

Она засмеялась тоже.

И это был самый странный смех, который он слышал в жизни. Смешной и страшный одновременно. Как будто два человека стоят на краю обрыва, держатся за руки и смеются.

* * *

— Ты кого-то нашёл, — сказал Рустам.

Они сидели в пельменной у вокзала. Утро пятницы. Рустам — после суток, Глеб — после ночи. Пельменная открывалась в семь, и в семь пятнадцать там сидели только они двое и таксист в углу, который спал над тарелкой. Пахло уксусом, лавровым листом и мокрыми куртками.

— С чего ты взял?

— Ты улыбаешься. — Рустам ткнул в него вилкой. — Ты сидишь и улыбаешься в пельмени. Ты в последний раз улыбался в пельмени в позапрошлом году, когда тебе Михалыч на день рождения подарил тельняшку на три размера меньше.

— Я не улыбаюсь.

— Улыбаешься. Я фельдшер, у меня глаз. Кто она?

Глеб подумал.

— Абонент.

Рустам перестал жевать.

— Чего?

— Абонент. Сто двенадцать. Позвонила ночью. Щенок у неё в подъезде скрёбся.

— И?

— И теперь она звонит. Каждую ночь. В три четырнадцать.

Рустам смотрел на него. Долго. С пельменем на вилке.

— Как зовут?

— Не знаю.

— Сколько лет?

— Не знаю.

— Как выглядит?

— Не знаю.

Рустам положил вилку.

— Северин, — сказал он. — Ты в своём уме? Ты влюбился в голос в телефоне?

— Я не влюбился.

— Ты сидишь и улыбаешься в пельмени.

— Это не значит…

— Это значит. — Рустам наклонился над столом. Он был большой, широкий, с чёрной бородой и руками, которыми мог поднять носилки с центнером на третий этаж без лифта, — Глеб видел. Голос у него был громкий всегда. Даже когда он шептал, его было слышно через два стола. Таксист в углу заворочался. — Это значит, Северин, что ты живой. Ты знаешь, сколько я этого ждал? С января. Ты с января ходил как… — Он поискал слово. — Как пациент. Который сам не знает, что он пациент. Я на тебя смотрел и думал — всё. Кончился Северин. Отличный был фельдшер. Лучший на подстанции. Кончился.

— Рустам.

— Не перебивай. — Рустам ткнул в него пальцем. — Я тебе одно скажу. Как друг. Как брат. Найди её. Увидь её. Поговори с ней не по телефону. Голос — это хорошо. Голос — это не всё.

— А если…

— Что?

Глеб посмотрел в тарелку.

— Если она — не то. Если она увидит меня — и не то.

— А если ты её — и не то?

Глеб помолчал.

— Не может быть, — сказал он.

Рустам засмеялся. Громко, на всю пельменную. Таксист проснулся и посмотрел на них мутными глазами.

— Северин, — сказал Рустам, отсмеявшись. — Ты пропал. Ешь пельмени. Остынут.

Глеб ел пельмени.

— Возвращайся, — сказал Рустам. Тихо, для него — тихо. — На станцию. Я тебе серьёзно. Тебя ждут. Заведующий спрашивал. Мы с тобой опять на седьмой. Ты фельдшер от Бога, Северин. Ты сам знаешь.

— Нет.

— Год почти прошёл.

— Нет, Рустам.

Рустам смотрел на него.

— Ты ничего не мог сделать, — сказал он. — Я тебе это говорил там, на мосту. Я тебе это говорил в феврале. Я тебе это говорю сейчас. Я видел заключение. Там…

— Я знаю.

— Не знаешь. Ты не читал.

— Мне не надо читать.

— Надо, — сказал Рустам. — Тебе — надо.

Глеб встал. Положил на стол деньги — за себя и за Рустама.

— Мне пора. Спать.

— Ты не спишь.

— Теперь сплю, — сказал Глеб.

Это была правда. Он и сам удивился, когда понял. Теперь — спал. После трёх четырнадцати. После её голоса. Ложился — и проваливался, как в воду. До полудня.

Рустам смотрел на него снизу вверх. Потом кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Иди спи. Абонент.

* * *

В воскресенье он рассказал маме.

Они сидели на кухне у тёти Вали, в борском деревянном доме с резными наличниками и печкой, которую тётя Валя топила, хотя был газ, — «для души». Тётя Валя ушла в магазин. Мама сидела у окна, в кресле, в своей вязаной кофте цвета топлёного молока. На коленях — плед. Правая рука — на подлокотнике. Левая — на коленях, неподвижная, как будто чужая. Двадцать лет — чужая.

Он сидел напротив, на табуретке. Пил чай. Мама смотрела на него. Внимательно. Мама всегда смотрела внимательно — с тех пор как потеряла слова, она научилась смотреть так, что слова становились не нужны.

— Глеб, — сказала она.

В этом слове было: «Что-то случилось. Ты другой. Рассказывай».

Он рассказал. Не всё. Про щенка. Про три четырнадцать. Про то, что она смеётся, как будто смех застрял. Про то, что она фотограф. Про то, что у неё была сестра.

Мама слушала. Не перебивала. Она не могла перебить.

Когда он замолчал, она долго смотрела в окно. На голые берёзы, на серый забор, на соседскую козу, которая стояла у забора и жевала что-то с философским лицом.

Потом повернулась к нему.

— Девочка, — сказала она.

В этом слове был вопрос. И улыбка.

— Абонент, — сказал он.

Мама засмеялась.

Он не слышал, как она смеётся, — давно. Может, год. Может, больше. Её смех был тихим, хриплым, кривым — правая половина лица смеялась, левая нет. Но это был смех. Её. Мамин.

Потом она перестала смеяться. Посмотрела на него. Серьёзно.

— Глаза? — сказала она.

Он не понял.

— Какие у неё глаза? — Это было в слове. Он научился слышать.

— Не знаю, мам. Не видел.

Мама смотрела на него. Долго. Потом подняла правую руку. Медленно. Тяжело. Протянула через стол. Положила ему на щеку. Ладонь — тёплая, сухая, лёгкая, как бумага.

— Увидь, — сказала она.

* * *

Ночью он лежал на матрасе и ждал три четырнадцать.

Он думал про маму. Про «увидь». Про Рустама. Про «голос — не всё».

Он думал, что у него есть её номер. С первой ночи. Служебная информация, которую он не имел права запоминать и запомнил. По номеру можно найти что угодно. Он знает, как. Он мог бы узнать её имя, адрес, всё. Он даже адрес знал — она назвала его в первую ночь, со щенком. Ильинская. Первый этаж. Он вбил его в карточку собственными пальцами.

Он мог бы прийти. Встать у подъезда. Посмотреть на окна. На тополь, который подслушивает. На жёлтую стену. На простыни на третьем этаже.

Он не пойдёт. Это нечестно. Она не дала ему ни имени, ни лица. Она дала ему голос. Он не возьмёт больше, чем дали.

Он думал про другое.

Про то, что она никогда не говорит «вижу». Ни разу. Он стал замечать это недели две назад — и теперь не мог перестать. «Слышу». «Помню». «Чувствую». «Знаю». Никогда — «вижу». Когда он спрашивает, что у неё за окном, — она отвечает не сразу. Каждый раз — пауза. Короткая, на полвдоха. Как будто она не поворачивает голову к окну, а открывает какую-то коробку внутри себя и достаёт оттуда — тополь, стену, простыни.

Про то, что она фотограф — и ни разу не говорила ни про одну съёмку. Ни про клиента, ни про свет, ни про камеру. Только «снимала. Снимаю». Через запинку.

Про то, что она никогда не говорит, куда ходила днём. Только — с собакой до сквера и обратно. Каждый день. Одно и то же.

Он думал: может быть, она больна. Может быть, она не выходит из дома. Он видел таких. Агорафобия. Депрессия. После утраты люди иногда запираются в квартире, как в раковине, и не выходят месяцами. Звонят по ночам в сто двенадцать, потому что больше некому.

У меня была сестра.

Он думал: может быть, она так и не вышла оттуда. Из того дня, когда сестра стала «была». Может быть, она стоит там до сих пор. Как он стоит до сих пор у выгнутого ограждения на мосту, глядя на белую реку, которой не видно.

Может быть, они оба стоят там. Каждый на своём мосту. И звонят друг другу через реку.

Три часа четырнадцать минут.

Телефон завибрировал.

Он дождался второго гудка.

— Не сплю, — сказал он.

Тишина. Секунда. Две.

— Я знаю, — сказала она. И потом, быстро, как будто боялась передумать: — Глеб. Можно я задам вопрос? Один. Настоящий.

— Можно.

— Вы когда-нибудь держали кого-нибудь за руку? Не так — а по-настоящему. Когда человек… уходит. Держали?

Он перестал дышать.

За окном шёл товарный. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

— Да, — сказал он.

— Это страшно?

Он закрыл глаза.

Маленькая холодная ладонь в его левой руке. Становится холоднее. И холоднее.

— Да, — сказал он. — Это страшно.

Она молчала.

— Почему вы спрашиваете? — спросил он. Первый раз — «почему».

— Потому что я — нет, — сказала она. — Не держала. А должна была.

И замолчала. И он понял, что больше она ничего не скажет. Сегодня — нет.

Они лежали каждый в своей темноте, на разных берегах одной реки, и молчали. Товарный прошёл. Стало тихо. Только её дыхание в трубке. И его.

— Глеб?

— Здесь.

— Спасибо, что не спрашиваете.

— Я подожду, — сказал он. — Сколько надо.

Она положила трубку в четыре двадцать шесть. Первой. Как всегда.

Он долго лежал с телефоном на груди. Смотрел, как по потолку качаются полосы света. Туда-сюда. Туда-сюда.

Он не знал, что до той ночи, когда она скажет, оставалось меньше двух недель.

И что после той ночи он больше не сможет спать.

Глава 5

Тая

Слышно: щелчок рекордера, колокол на Ильинской, романс через потолок

Рекордер лежал в нижнем ящике комода, под зимними свитерами, в чёрном матерчатом чехле с застёжкой-молнией. Я нащупала его по форме — продолговатый, как толстый фломастер, с двумя микрофонами наверху, сложенными крест-накрест, как ушки. Холодный пластик. Колёсико громкости сбоку. Кнопка записи — круглая, чуть выпуклая, в самой середине. Я провела по ней пальцем и вспомнила, что она красная.

Помню, что красная. Цвет — нет.

Соня подарила мне его на двадцать четыре. В августе. За пять месяцев до. Она копила с весны — откладывала со своих карманных, которые ей давала мама и которые она называла «алименты». Принесла в коробке, перевязанной кухонным шпагатом, потому что ленточки у нас не нашлось. Сказала: «Будешь свадьбы снимать — звук писать. Нормальный, а не как у Лизки в айфоне, где тосты как из бочки». Я тогда не снимала свадьбы. Я снимала портреты. Соня сказала: «Ну так начнёшь. Деньги там. Все знают».

Я ни разу им не воспользовалась. В августе было некогда, в сентябре — заказы, в октябре — Соня поругалась с подругой и неделю плакала по ночам, в ноябре — не помню, в декабре — Новый год. Потом был январь.

Потом я убрала его в ящик. Под свитера. Как убирают вещи мёртвых.

А теперь достала.

* * *

Всё из-за игры.

Он сказал — ветер в форточке свистит, как будто дуют в пустую бутылку. И я лежала потом до утра и думала: я никогда так не слушала. Даже теперь. Даже когда уши — это почти всё, что у меня осталось. Я слушаю, чтобы не упасть. Чтобы найти дверь. Чтобы понять, кто идёт по лестнице. Чтобы услышать, когда человек врёт. Я слушаю — как держусь за перила.

А он слушал — чтобы рассказать мне.

И мне вдруг захотелось тоже. Рассказать ему. Не словами — словами я вру, словами я описываю простыни, которых нет. А звуками. Настоящими. Которые нельзя придумать.

Я села на кровать. Включила рекордер. Он пискнул — коротко, высоко. Я нащупала кнопку. Нажала. Щелчок.

И стала слушать, как он слушает мою комнату.

Холодильник. Бублик — вздыхает во сне. Где-то на улице кто-то кашляет. Где-то наверху Аркадий Львович ходит в тапках — шарк, шарк, остановился, шарк. Шопен тявкает. Ветер.

Я записала четыре минуты. Потом нажала стоп. Потом нашла на телефоне, как отправить файл. Это заняло двадцать минут — программа читала мне меню, я путалась, нажимала не туда, начинала сначала. Соня бы сделала это за десять секунд. Соня бы сказала: «Тай, ну ты бабка».

Я отправила.

Подписала — голосом, программа превратила голос в буквы: «Моя комната. Три часа дня. Угадайте, что где».

Он ответил через час. Тоже файлом.

Я нажала. Сначала — тишина. Потом — шорох, будто кто-то поправил телефон. Потом — далёкий, нарастающий, долгий гул. И металлический стук. Тук-тук. Тук-тук. Ближе, громче, быстрее. Потом — гудок. Длинный, низкий, прямо в ухо. И снова — тук-тук, тук-тук, тук-тук. И снова тише. И тишина. И его голос — совсем близко, шёпотом, как будто он прижал телефон к губам:

«Товарный. Сорок два вагона. Я считал. Пока вы угадываете, что у вас где, — вот что у меня».

Я слушала это восемь раз подряд.

Сорок два вагона. Он считал.

* * *

— Ты что, на улицу хочешь? — сказала Лиза. — Сама? Ты? Не до сквера?

— С тобой.

— Тая, ты полгода не соглашалась даже до «Пятёрочки».

— Восемь месяцев, — сказала я. — Я хочу на Покровку.

Лиза помолчала.

— Зачем?

Я показала ей рекордер.

Она взяла его у меня из рук. Я услышала, как она вертит его — пластик тихо цокнул о её кольца.

— Это же Сонькин, — сказала она. Очень тихо. — Который она тебе…

— Да.

— Ты его достала.

— Да.

Лиза молчала. Потом я услышала, как она шмыгнула носом. Громко, некрасиво, по-лизиному.

— Одевайся, — сказала она. — Тепло. Там ветер. Шапку надень. И шарф. И перчатки. Не те, которые у тебя дырявые.

— Они не дырявые.

— Тая, на левой нет большого пальца. Его Бублик сожрал. В марте.

— Я не знала.

— Ну вот теперь знаешь. Надевай мои.

* * *

Большая Покровская в субботу днём звучит как огромная комната, в которой все говорят сразу.

Я этого не помнила. Я ходила по ней тысячу раз — до. На съёмки, с подругами, с Соней за мороженым, одна. Но я её смотрела. Витрины, вывески, лица, свет на брусчатке, отражения в лужах, голуби, дома — бордовые, охристые, голубые, с лепниной и балкончиками. Я её смотрела и никогда не слушала.

А она звучит.

Шаги. Сотни. Каблуки — частые, острые, цок-цок-цок, как дятел. Ботинки — глухие, тяжёлые. Детские сапожки — шлёп-шлёп, неровно, вприпрыжку. Чья-то коляска — скрип колеса, на каждом обороте, раз-два, раз-два. Голоса — обрывками, как радио, когда крутишь ручку: «…а я ей говорю…» — «…до пяти работает…» — «…мам, ну мам, ну купи…» — «…короче, он вообще…»

Где-то играет гитара. Уличный музыкант. Поёт хрипло, громко, мимо нот — что-то про лето, хотя ноябрь. Рядом кто-то кидает монеты в чехол — звяк, звяк.

Голуби — над головой, хлопают крыльями, как будто кто-то трясёт мокрое бельё.

Колокол.

Он пришёл сверху и сбоку — со стороны Ильинской. Один удар. Глубокий, медленный, круглый. Повис в воздухе. Расплылся. Второй. Третий.

Я остановилась посреди улицы. Лиза врезалась в меня сзади. Кто-то обошёл нас, ругнувшись.

— Тая?

— Подожди.

Я держала рекордер над головой. Как ребёнок держит воздушный шарик. Колокол бил. Двенадцать. Полдень.

Я слышала его каждый день. Восемь месяцев. Из окна, из кухни, со своей кровати. Ильинская церковь, в трёх домах от нас. Каждый полдень. Я слышала его, как слышат тиканье часов, — не замечая.

А сейчас я стояла посреди Покровки, подняв руку с рекордером, и слушала его так, как будто это первый колокол в моей жизни.

Двенадцать ударов. Потом — тишина. Не настоящая — гул улицы вернулся, шаги, голоса, гитара, голуби. Но там, наверху, где был колокол, — ещё висел его след. Как запах после того, как человек вышел из комнаты.

— Ты чего? — сказала Лиза.

Я опустила руку.

— Ничего, — сказала я. — Записала.

* * *

Мы сели в кофейне у Театральной. Лиза заказала себе капучино, мне — чай. Без корицы. Я попросила.

Она положила на стол что-то тяжёлое. Стук был знакомый. Такой знакомый, что у меня свело пальцы.

— Это что? — спросила я.

— Камера. Я после тебя на съёмку. Там девочка, выпускница, портреты.

Я протянула руку.

Лиза подвинула её ко мне. Я нащупала. Холодный металл. Шершавая прорезиненная рукоятка — под ладонь, под пальцы. Тяжёлый объектив. Колёсико под указательным пальцем. Кнопка спуска.

Я положила палец на кнопку. Не нажимая. Просто положила.

Я помнила, как это — смотреть в видоискатель. Прижать камеру к лицу, к брови, к скуле. Закрыть второй глаз. Мир сужается до прямоугольника. Остаётся только то, что в нём. Лицо. Свет на лице. Тень под скулой. Блик в зрачке. Всё остальное исчезает, и ты остаёшься наедине с этим лицом, и ждёшь. Ждёшь, когда человек забудет, что его снимают. Когда что-то в нём откроется. Секунду. Полсекунды. И тогда — палец сам.

— Можно? — спросила я.

— Что?

— Нажать.

Лиза помолчала.

— Там ничего не будет. Ты же… Объектив на меня смотрит, я сейчас без макияжа, я страшная.

— Можно?

— Нажимай.

Я подняла камеру. Поднесла к лицу. Прижала к брови.

Темнота. Та же самая, что всегда. Ничего не изменилось. Видоискатель — просто холодный пластик у глаза.

Я нажала.

Щелчок.

Короткий. Сухой. Двойной — сначала открылся затвор, потом закрылся. Чк-чк. Я слышала этот звук сто тысяч раз. Он был мой. Он был как мой собственный голос. Как моё имя.

Я опустила камеру. Положила на стол.

— Тай, — сказала Лиза.

Я не ответила.

— Тая. Там… Получилось. — Голос у неё был странный. — Я посмотрела на экран. Получилось.

— Что?

— Я. С чашкой. Нерезко немножко. Но… Тай. У меня здесь такое лицо, которое я сама у себя никогда не видела. Как будто я… — Она не договорила.

Я сидела, держа руки на коленях, под столом, чтобы она не видела, как они трясутся.

— Сотри, — сказала я.

— Не сотру.

— Сотри, Лиз.

— Нет, — сказала Лиза. — Это твой. Первый. После.

* * *

Вечером я отправила ему колокол.

Двенадцать ударов, шаги, гитару, голубей. Подписала голосом: «Полдень на Покровке. Колокол — с Ильинской, я там живу рядом. Угадайте, что делает человек с гитарой».

Он ответил в десять:

«Поёт про лето. В ноябре. Мимо нот. Это я угадал, это было несложно. А вот почему у вас на записи в самом конце кто-то говорит „нерезко немножко“?»

Я не стерла конец. Не заметила. Рекордер был в кармане, когда мы сидели в кофейне. Он писал всё.

Я сидела на кухне, с телефоном в руке, и думала, что ответить.

Я написала: «Подруга. Фотографировала».

Не соврала. Почти.

Он ответил: «Нерезко — это ничего. Резко — это не главное».

Я не знала, понимает ли он, что сказал. Наверное, нет. Наверное, он просто так. Но я сидела на кухне и смотрела в темноту перед собой — я всегда смотрю перед собой, по привычке, так, чтобы люди не пугались, — и плакала. Тихо. Без звука. Так, чтобы даже Бублик не услышал.

Нерезко — это ничего.

* * *

Одиннадцатого ноября Соне исполнилось бы семнадцать.

Я проснулась в три четырнадцать — как всегда. Не позвонила — он был на смене. Он написал «Здесь». Я ответила через минуту. Мне нужна минута, чтобы найти кнопки, программа зачитывает их по одной, а пальцы дрожат. Он не знает. Он, наверное, думает, что я считаю до шестидесяти, чтобы не выглядеть нетерпеливой.

Я лежала до утра.

Днём мама не позвонила. Я позвонила ей сама. В двенадцать, когда отбил колокол. Она не взяла. Я позвонила в два. Не взяла. В четыре. Олег взял.

— Тая? Это Олег. Ира… Ира прилегла. Ей нехорошо сегодня. Ты понимаешь.

— Понимаю.

— Я передам, что ты звонила.

— Хорошо.

— Тая.

— Да?

Олег помолчал. Я никогда с ним особенно не разговаривала. Он был — мамин муж. Высокий, громкий, пахнущий бензином и одеколоном «Шипр», который никто уже не покупает. Он на Соню орал. Соня на него орала. Из-за этого всё и было.

bannerbanner