
Полная версия:
Оставайтесь на линии
Он сидел у стены.
Он думал: позвони ей. Сейчас. Скажи. «Тая. Это был я». Три слова. Это просто. Это честно.
Он думал: и что потом? Она спросит — почему. Он не может ответить. Он скажет — сортировка. Она скажет — я знаю про сортировку, я хочу правду. И он будет молчать. И она поймёт, что он врёт. Она слышит, когда врут. И тогда она… И тогда — что?
Он думал: она возненавидит меня.
Он думал: так мне и надо.
Он думал: нет. Не сейчас. Не ей. Ей нельзя ещё одну беду. Она только начала смеяться. Двести восемьдесят ночей не смеялась — и начала. Он слышал. Он не может это отнять.
Он думал: ты трус. Ты просто трус, Северин. Ты боишься, что она тебя возненавидит. Тебе не её жалко. Тебе себя жалко.
Он думал — и не мог перестать думать. Мысли бегали по кругу, как собака за собственным хвостом.
В восемь утра он встал. Подошёл к окну. Открыл форточку. Холодный воздух ударил в лицо — мокрый, с запахом мазута и снега. Первого снега. Он не заметил, когда пошёл. Мелкий, редкий, тающий на лету.
На путях стоял товарный. Пустой. Вагоны — бурые, ржавые, с меловыми надписями. Ждал.
Глеб стоял у окна.
Она его искала. Девять месяцев.
А он был здесь. На том конце. Каждую ночь. В три четырнадцать.
Он не клал трубку первым.
Он никогда не клал трубку первым.
Он стоял у открытой форточки, и снег падал ему на лицо, и таял, и стекал по щекам, и он не вытирал. Это был снег. Только снег.
Часть вторая. Абонент не отвечает
«Если абонент не отвечает, оператор повторяет вызов»
Глава 7
Тая
Слышно: вдох перед словом «просто», Бублик у порога, кольца Лизы о чашку
После той ночи он стал говорить по-другому.
Не сразу. В первую ночь — четырнадцатого на пятнадцатое — он был на смене и написал «Здесь», как всегда. Я ответила через минуту, как всегда. Всё было как всегда.
А на следующую ночь я позвонила в три четырнадцать, и он взял трубку на втором гудке, как всегда, и сказал «Не сплю», как всегда, — и голос был другой.
Не чужой. Его. Но — осторожный. Как будто он шёл по комнате, где на полу расставлены стеклянные вещи, и боялся задеть. Он говорил меньше. Делал паузы — не те, длинные, от бессонницы, которые я уже знала и любила, а другие. Короткие. Перед словами. Как будто каждое слово он сначала держал во рту и проверял — можно? И только потом отпускал.
Я сказала ему: «Вы устали?»
Он сказал: «Немного».
Не соврал. Вдоха не было.
Я сказала: «Это из-за меня? Из-за того, что я вам рассказала?»
Пауза. Длинная.
«Нет, — сказал он. — Не из-за вас».
Вдох был. Маленький. На полвдоха. И голос — чуть выше.
Я не стала спрашивать. Я лежала и думала: я его сломала. Он слушает чужие беды по двенадцать часов за смену, а я ему ещё и свою — ночью, в его выходной, когда он должен отдыхать от чужих бед. Я взвалила на него мешок, и он теперь не знает, куда его поставить. Это нечестно. Это как прийти к врачу в гости на день рождения и показывать ему свою язву.
Но было ещё что-то. Я это чувствовала — не ушами, а чем-то, для чего у меня нет названия. Что-то, что началось в ту ночь, на слове «Канавинский». Он замолчал — и молчал до самого конца. А потом сказал «просто слушаю». С вдохом.
Он что-то знал.
Или — подумал о чём-то. О ком-то. Он работает в сто двенадцать. Он знает, как всё устроено. Кто дежурил в ту ночь. Какие бригады. Может быть, он даже знает того фельдшера. Может быть, они знакомы. Может быть, сидят в одной курилке, под одним козырьком, у одной ржавой урны.
Может быть, он знает — и не хочет говорить. Потому что тот, другой, ему друг. Потому что тот, другой, не хочет, чтобы его искали. Потому что…
Я не знала. Я лежала в темноте и слушала, как он молчит.
* * *
— Вы узнали что-нибудь? — спросила я на четвёртую ночь.
— Про что?
— Про фельдшера. Вы обещали помочь.
Пауза.
— Это сложно, — сказал он. — Персональные данные. Скорая — не наша система. Это другое ведомство. Я не могу просто так… Мне нужно время.
Вдоха не было. Это была правда. Но не вся. Я слышала — в правде была дырка. Как в перчатке, у которой нет большого пальца. Снаружи — перчатка. Внутри — пусто.
— Хорошо, — сказала я. — Я подожду.
— Тая.
Он первый раз назвал меня по имени. За все ночи после той. Я услышала, как он его произнёс — медленно, осторожно, как будто взял в руки что-то очень горячее.
— Да?
— Зачем вам это? — сказал он. — Правда. Зачем? Он же… Что бы он ни сказал — Соню это не вернёт. И три четырнадцать — может быть, не уйдёт. Может быть, станет хуже. Вы же не знаете, что он скажет.
— Не знаю, — сказала я.
— А если он скажет что-то, после чего… — Он замолчал.
— После чего — что?
— Не знаю. — Голос у него был глухой. — После чего будет только хуже.
Я подумала.
— Хуже, чем не знать, — сказала я, — не бывает.
Он молчал.
— Вы знаете, как это — не знать? — сказала я. — Каждую ночь. Лежать и думать: почему. Почему я. Почему не она. Может быть, у меня было больше крови и он подумал — эту успею. Может быть, она уже умирала и он видел, что поздно. Может быть, он просто не дотянулся. Может быть, она была внизу, и он не мог к ней достать, а ко мне мог. Может быть — просто так. Случайно. Подумал — эта. Монетку бросил. Я перебираю каждую ночь. Как бусины. И каждая бусина — хуже предыдущей. Потому что каждая — это я. Каждая — это «я жива, а она нет». И ни одна не настоящая. Понимаете? Я не знаю, какая — настоящая.
Тишина.
Я слышала, как он дышит. Тяжело. Неровно. Как будто я его ударила.
— Понимаю, — сказал он.
Шёпотом.
Без вдоха.
* * *
Аркадий Львович испугался.
Я спросила его в среду, когда он принёс мне продукты. Спросила просто, между делом, пока он раскладывал по полкам гречку и консервы, — я слышала, как звякают банки, как шуршат пакеты, как он бормочет себе под нос: «Это сюда… Это — Таечка не любит, но надо…»
— Аркадий Львович, а вы не знаете, как найти бригаду скорой? Которая была. Тогда. В январе.
Банка выскользнула у него из рук. Стукнула о полку. Покатилась. Он поймал.
— Что? — сказал он.
— Бригаду. Скорой. Которая приехала на мост. Того фельдшера. Который меня… Вы же читали мне документы. Там не было фамилии?
Тишина.
Я слышала, как он стоит. Неподвижно. Не дыша.
— Зачем тебе, Таечка? — сказал он наконец. Тихо. Хрипло.
— Хочу поблагодарить.
— Господи, — сказал он. — Господи. Ну зачем… Ну зачем ворошить. Девочка моя. Тебе нельзя. Тебе доктор что говорил — нельзя волноваться. Ты только-только… Ты только начала спать. Я же слышу — ты спишь теперь. По утрам. Раньше ты не спала, ходила, я слышал. А теперь спишь. Ну зачем?
Он говорил быстро. Слишком быстро для него. Обычно он говорит медленно, с паузами, с «вот», с «понимаешь», как будто каждое слово ему надо сначала найти на полке. А тут — сыпал. Как горох из порванного пакета.
— Я просто хочу сказать спасибо, — повторила я.
— Ну… — Он выдохнул. — Ну я не знаю, Таечка. Я не помню. Там, в бумагах… Там же медицинское было. Не про бригаду. Я не помню. Правда.
Вдох перед «правда». Маленький.
Я подумала — он просто боится за меня. Он старый. Он столько всего видел. Он похоронил Нину. Он видел меня в марте, когда меня привезли из больницы, когда я не могла встать с кровати и не могла есть, когда я лежала и смотрела в потолок, которого не видела, по двадцать часов в сутки. Он носил мне суп. Он сидел у меня на кухне и читал мне вслух — газеты, книги, документы, всё, что я просила. Он не хочет, чтобы это повторилось.
Он просто боится.
— Хорошо, — сказала я. — Не надо. Забудьте.
— Вот, — сказал он с облегчением. — Вот и правильно. Вот и хорошо.
Он доложил продукты. Поставил чайник. Мы пили чай. Он рассказывал про Шопена, который научился открывать дверцу шкафчика под раковиной и вытащил оттуда мусорное ведро и устроил «концерт для ведра с оркестром». Я смеялась.
Когда он ушёл — шаги, остановка на седьмой ступеньке, шаги, — я сидела на кухне и думала про банку, которая выскользнула у него из рук.
* * *
— Я хочу вас увидеть, — сказала я.
Ночь с девятнадцатого на двадцатое. Три часа сорок минут. Мы уже долго говорили — о Шопене, о ведре, о том, что у Зои Павловны шарф дошёл до пола и она теперь сидит, обмотав его вокруг ног, как кошка хвостом.
Я сказала это — и услышала, как прозвучало. «Увидеть».
Я не говорила этого слова с января. Ни разу. Ни вслух, ни про себя. Я обходила его, как яму. Я говорила — встретиться, поговорить, познакомиться. Никогда — увидеть.
А тут сказала. Нарочно.
Тишина в трубке.
Долгая.
— Глеб?
— Здесь.
— Вы молчите.
— Думаю.
— О чём?
Пауза.
— О том, что это значит, — сказал он.
— Это значит — встретиться. Вживую. Не в телефоне. — Я сглотнула. — Я хочу вас… Я хочу, чтобы вы были не голос. Чтобы — вы.
Он молчал.
— Вы не хотите, — сказала я.
— Хочу.
Без вдоха. Сразу. Как будто вырвалось.
— Тогда что?
Он молчал. Я слышала, как он дышит. Как за окном у него — далеко — что-то объявляет вокзал. Как у него в комнате тикают часы — я раньше не слышала, что у него тикают часы. Значит, тихо. Очень тихо.
— Я не знаю, — сказал он наконец, — какой я. Вживую.
— Это как?
— Голосом я — один. Голосом я умею. А вживую… Я не знаю. Может быть, вживую я хуже. Может быть, вживую вы увидите и…
Он запнулся на «увидите». Я слышала.
— И что?
— И разочаруетесь.
Я засмеялась. Не весело. Тихо.
— Глеб, — сказала я. — Вы не представляете, как мало мне нужно, чтобы не разочароваться.
Он не понял. Я знала, что он не поймёт. Я сказала это — для себя.
— Я тоже, — сказала я, — не знаю, какая я. Вживую. Для вас. Может быть, вы тоже… Может быть, я — не то. Может быть, вы придёте — и захотите уйти.
— Не захочу.
— Вы не знаете.
— Знаю.
— Вы меня не видели.
Пауза.
— Мне не нужно, — сказал он.
Я лежала в темноте. Держала телефон. Мне не нужно.
Если бы он знал. Если бы он только знал, как это прозвучало. Для меня. Для человека, которого больше никто никогда не увидит так, как раньше видели, — потому что все теперь видят сначала трость. Потом — глаза. Потом — шрам у виска. А потом уже, если повезёт, если у них хватит сил, — меня.
Мне не нужно.
— Тогда давайте, — сказала я.
— Где?
Я подумала. Я думала об этом три дня. Я знала, где.
— На канатке, — сказала я. — У нижней станции. На Казанской набережной.
Тишина.
— Почему там?
— Вы рассказывали, — сказала я. — Про кабинки. Про «Лена плюс Саша». Про то, что это единственные двенадцать минут, когда вам не нужно никого держать. Я хочу… Я никогда не каталась. Всю жизнь здесь, а ни разу. Боялась высоты. Соня меня звала — я не шла. Я хочу, чтобы вы меня прокатили. И рассказали, что видно. Сверху. Как тому человеку на крыше. Вы же мне рассказывали.
Он рассказывал. Про Виталия. Не всё — без имени, без адреса, без подробностей. Просто: был человек на крыше, и я попросил его рассказать, что он видит, и он рассказал, и спустился. Я плакала, когда он рассказывал.
— Когда? — спросил он.
— В субботу. Двадцать восьмого. В час дня. Вы не на смене, я знаю. Вы в ночь на двадцать девятое.
Он засмеялся. Тихо, коротко.
— Вы мой график лучше меня знаете.
— Знаю, — сказала я. — Придёте?
Пауза. Долгая.
— Как я вас узнаю?
Я сглотнула.
Вот. Вот этот вопрос. Я знала, что он будет. Я готовила ответ три дня.
Я могла сказать: «Я буду с тростью. Белой. Вы не ошибётесь». Это было бы честно. Это было бы просто. Он бы помолчал — и всё понял. И решил бы — прийти или нет. Ещё до встречи. Ещё по телефону. Где он не кладёт трубку первым — и поэтому не уйдёт, даже если захочет. Он бы сказал: «Хорошо». Из вежливости. Из своего правила. И пришёл бы — из вежливости. И я бы никогда не узнала, пришёл бы он, если бы не правило.
А вживую — нет правила. Вживую — можно уйти. Повернуться и уйти. Не кладя никакой трубки.
Я хотела знать. Я должна была знать.
— Я буду с собакой, — сказала я. — С лабрадором. Палевым. Старым. Его зовут Бублик. Вы его слышали. Он будет сидеть у моих ног и вздыхать. Вы его ни с кем не перепутаете.
Правда. Всё правда. Только не вся. Перчатка без пальца.
— Хорошо, — сказал он. — В субботу. В час.
— Вы придёте?
— Приду.
Без вдоха.
Я положила трубку первой. И лежала до утра, и слушала, как сердце колотится — быстро, глупо, как у Шопена, когда Аркадий Львович открывает холодильник.
* * *
— Ты ему не сказала, — сказала Лиза.
— Нет.
— Тая.
— Лиз.
— Он придёт, а ты — с тростью.
— Вот и посмотрим.
— Что посмотрим?
— Уйдёт он или нет.
Лиза поставила чашку. Резко, со стуком. Кольца звякнули о фаянс.
— Ты что, его проверяешь? — сказала она. — Это проверка такая? Тест? Тая, ты с ума сошла. Ты понимаешь, что это… Человек придёт, ожидая одного, а увидит другое — и у него будет секунда. Одна секунда, понимаешь? Чтобы сделать лицо. И если он в эту секунду сделает не то лицо, — а он может, кто угодно может, это не со зла, это просто от неожиданности, — ты всё равно не увидишь, какое у него лицо, но ты услышишь. Ты всё слышишь. И ты потом всю жизнь будешь помнить, какое у него было лицо в эту секунду. Которое ты не видела.
Я молчала.
— Скажи ему, — сказала Лиза. — По телефону. Заранее. Дай ему время. Это честно.
— Это нечестно, — сказала я.
— Почему?
— Потому что по телефону он не уйдёт. — Я говорила тихо. — У него правило. Он не кладёт трубку первым. Никогда. Ни с кем. Он будет со мной говорить, даже если не хочет. Даже если ему противно. Даже если ему жалко. Он будет — из-за правила. Он придёт в субботу — из-за правила. Из вежливости. Из жалости. Как к той бабке, у которой кот застрял на шкафу. А я не хочу из жалости, Лиз. Я хочу — по-настоящему. Или никак.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

