
Полная версия:
Оставайтесь на линии

Лия Нарей
Оставайтесь на линии
«Никогда не вешай трубку первым».
Правило, которое Глеб Северин не нарушал ни разу
Пролог
Глеб
Карта вызова № 21-0314 · 17 января · 03:14 · Повод: ДТП · Пострадавших: двое
Метель начинается в половине третьего и к трём уже метёт так, что дворники не успевают.
Михалыч ведёт машину медленно, сорок километров в час, наклонившись к лобовому стеклу, будто так лучше видно. Не лучше. Фары упираются в белую стену, и стена движется на них — косо, быстро, без конца.
— Курорт, — говорит Михалыч. — Сочи.
Глеб не отвечает. Он сидит справа, держит на коленях планшет с картой последнего вызова и не может вспомнить, заполнил ли графу «время доезда». Давление двести на сто двадцать, дед на Ярмарке, восемьдесят четыре года, бабка в халате со свечкой в руке, потому что во всём подъезде вырубило свет. Гипертонический криз. Укол. Дед сказал: «Спасибо, сынок», — и попытался дать ему двести рублей. Глеб не взял. Бабка сунула ему в карман куртки яблоко, пока он надевал ботинки в темноте. Яблоко до сих пор там. Твёрдое и холодное.
Девятый вызов за смену. Без пятнадцати семь утра — пересменка. Ещё четыре часа.
Машина выезжает на Канавинский мост.
Глеб любит этот мост. Не любит — привык. Девять лет он ездит по нему туда и обратно, с той стороны Оки на эту, и всякий раз, когда колёса переходят с асфальта на металл, под машиной раздаётся короткий двойной стук. Тук-тук. Стыки. Как сердце.
Тук-тук.
Арки над головой теряются в снегу. Фонари — жёлтые, расплывшиеся — висят в метели, как фонарики над водой. Мост пустой. Ни одной машины.
Нет. Одна.
Впереди, метрах в двухстах, на правой стороне — красные огни. Габариты. Машина стоит у самого ограждения, и что-то в ней не так, и Глеб не сразу понимает что.
Она стоит на боку.
— Михалыч.
— Вижу.
Михалыч включает мигалку. Синий свет ударяет в метель и отражается от неё, и на секунду весь мост становится синим, мёртвым, ненастоящим.
Ещё дальше, метров за сто от лежащей машины, — вторые огни. Тоже красные. Там стоит другая машина, большая, тёмная, с открытой водительской дверью. Из двери на мост падает жёлтый свет салона. И оттуда — Глеб слышит это даже сквозь вой ветра и рёв собственного мотора — музыка. Что-то медленное. Скрипки. Как будто кто-то забыл выключить радио на похоронах.
У лежащей машины стоит человек.
Высокий. В тёмном пальто. Без шапки. Он стоит, наклонившись над машиной, — и вдруг выпрямляется. Смотрит прямо на синие огни. Глеб не видит его лица — только силуэт в метели, тёмный, длинный.
Человек поворачивается и бежит.
Неловко, скользя, падая на одно колено, поднимаясь, — к той, второй машине. К открытой двери. К скрипкам.
Дверь хлопает. Музыка обрывается. Огни уходят вперёд, к площади Маркина, и тают в снегу.
— Номер видел? — говорит Михалыч.
— Нет.
— Сука, — говорит Михалыч. Тихо, без выражения. И тормозит.
* * *
Глеб выпрыгивает раньше, чем машина останавливается.
Ветер бьёт в лицо снегом — горсть мокрого песка. Под ногами лёд, присыпанный свежим, белым, и он едет на нём, как на коньках, и хватается за борт скорой, и отталкивается, и бежит.
Маленькая машина. Красная — он видит это в свете фар. Старая, круглая, похожая на божью коровку. Лежит на правом боку, вплотную к ограждению. Ограждение выгнуто наружу, к реке, будто кто-то пытался его вытолкнуть. Колёса левой стороны торчат вверх. Заднее ещё медленно крутится.
Пахнет бензином. И чем-то ещё — тёплым, сладким, железным. Глеб знает этот запах. Он знает его лучше, чем запах собственной квартиры.
Лобового стекла нет. Оно лежит на мосту, целое, вывалившееся из рамы, — молочное, в паутине трещин, похожее на лёд с озера.
Глеб падает на колени перед пустой рамой. Светит фонарём внутрь.
Двое.
Наверху — та, что за рулём. Висит на ремне, боком, голова запрокинута. Волосы тёмные, длинные, мокрые — в крови. Лицо в крови. Левая штанина джинсов — чёрная, мокрая, блестящая. Под ней, на двери, которая теперь стала полом, — лужа. Она растёт. Глеб видит, как она растёт. Медленно, толчками.
Бедренная. Или рядом.
Три минуты. Может, четыре.
Внизу — вторая. Пассажирка. Прижатая к двери, к асфальту, к ограждению. Маленькая. Светлая куртка, капюшон с мехом. Лицо — белое-белое, совсем детское. Глаза закрыты.
Он светит на неё. Она открывает глаза.
Живая.
Дышит часто и мелко — как собака в жару. Губы серые. Он тянется к ней, проталкивает руку через сиденья, через осколки, нащупывает шею. Пульс есть. Нитевидный. Быстрый. Под пальцами — как будто кто-то стучит по столу кончиком карандаша. Часто-часто и очень слабо.
Он не видит крови. Нигде. И от этого ему становится холодно — холоднее, чем от ветра. Если крови не видно, а пульс такой — значит, кровь внутри.
Внутри он ничего не может. Ни здесь, ни сейчас, ни через десять минут. Только машина, только стол, только хирург. А до стола — резать железо, вынимать, везти.
— Михалыч! — кричит он, не оборачиваясь. — Вторую бригаду! МЧС! Резать!
— Вызвал уже! — Михалыч бежит с оранжевым ящиком. Ставит рядом. Падает рядом на колени. — Едут. Седьмая ближе всех. Минут десять.
Десять минут.
Глеб смотрит наверх. На ту, что висит на ремне. Лужа под ней растёт.
Смотрит вниз. На ту, что лежит у двери. Белая, маленькая.
Он один. Их двое.
Его этому учили. Сортировка. Кому ты можешь помочь — тому помогаешь. Кому не можешь — не тратишь на него руки. Это не жестокость. Это арифметика. Он знает её наизусть. Он ни разу в жизни не применял её на мосту в метель, в три часа ночи, к двум девочкам в одной машине.
Младшая шевелит губами.
Он не слышит. Ветер. Сирена его собственной машины, которую Михалыч забыл выключить. Скрип выгнутого ограждения.
Он наклоняется ниже. К самому её лицу. Почти касаясь щекой её щеки. Чувствует её дыхание — слабое, частое, тёплое.
Она говорит.
Он слушает.
Потом выпрямляется. Смотрит на неё. Она смотрит на него — спокойно, очень серьёзно, как смотрят взрослые, когда объясняют ребёнку что-то важное.
И кивает. Чуть-чуть. Один раз.
* * *
— Жгут.
Михалыч суёт ему в руку жгут.
Глеб протискивается в салон через пустую раму. Плечами — через осколки, через запах бензина и крови. Колени — на дверь, на лужу, тёплую, скользкую. Лицом к лицу со старшей. Она висит над ним на ремне, как в гамаке.
Он нащупывает её бедро. Мокрое, горячее. Находит место — выше раны, высоко, у самого паха. Заводит жгут. Тянет.
Она стонет. Не открывая глаз.
— Терпите. — Он тянет сильнее. Затягивает. Фиксирует. — Терпите. Знаю. Знаю.
Кровь под его ладонью перестаёт толкаться.
— Время, — говорит он через плечо.
— Три восемнадцать, — говорит Михалыч.
Голова. Он светит ей в лицо. Над левой бровью — рана, глубокая, до кости, через висок. Кровь заливает глаза, течёт по щеке, капает с подбородка на его рукав. Он прижимает к ране салфетку. Держит.
Нужно, чтобы она не уходила. Чтобы оставалась в сознании, пока не приедут, пока не разрежут, пока не вынут. Если уйдёт сейчас — может не вернуться.
— Девушка. Девушка, слышите меня?
Она открывает глаза. Медленно. Глаза залиты кровью. Смотрят мимо него. Мимо фонаря, который он держит в зубах, мимо его лица — в никуда.
— Слышите?
— Темно, — шепчет она.
— Это ночь. — Он вынимает фонарь изо рта. — Ночь. Метель. Вы на мосту. Я фельдшер. Скорая. Я здесь.
— Почему так темно?
— Оставайтесь со мной. — Он держит салфетку на её виске и чувствует, как она пропитывается под пальцами. — Слышите? Оставайтесь со мной.
— Соня…
— Что?
— Где…
— Оставайтесь со мной, — говорит он. Ровно. Медленно. Как говорят с теми, кто стоит на краю. — Не уходите. Слышите мой голос? Держитесь за него. Оставайтесь со мной.
Она ищет его рукой. Слепо, неловко — правой, единственной свободной. Пальцы натыкаются на его куртку. На карман. На твёрдое круглое яблоко в кармане. Сжимают его через ткань.
Он берёт её руку в свою.
— Вот так. Держите. Оставайтесь со мной.
Она держит.
Он говорит. Он не помнит потом, что говорил. Что-то про метель. Про то, что скоро приедут. Про то, что надо дышать. Про то, что всё будет хорошо, — он никогда не говорит пациентам, что всё будет хорошо, это запрещено, это нечестно, — а тут говорил. Раз двадцать. Он держал её руку, прижимал салфетку к её виску и говорил, говорил, говорил, не останавливаясь, как радио, которое забыли выключить.
Внизу, под ним, у самой его ноги, — младшая.
Он чувствовал её коленом. Её плечо в светлой куртке. Сначала — как она дышит. Часто, мелко.
Потом — реже.
Он не мог повернуться. Если повернётся — отпустит салфетку. Если отпустит руку — старшая уйдёт. Она держалась за его голос. Он это чувствовал — как она держится. Как тонущий за край лодки.
Он говорил.
И нашёл свободной рукой — левой, чужой, неловкой — плечо младшей. Потом шею. Потом холодную маленькую ладонь. И сжал её. И держал. Обеих сразу. Одну — правой. Другую — левой. Не глядя.
Он говорил с одной. А держал — обеих.
Ладонь в его левой руке была холодной. И становилась холоднее.
* * *
Седьмая бригада приехала в три двадцать три.
Сирена — сначала далёкая, потом сразу близкая, потом в упор. Синие огни на мосту — вторые. Шаги по льду. Голос Рустама — громкий, весёлый всегда, даже сейчас, даже здесь:
— Северин! Что у тебя?
— Две, — говорит Глеб. Не оборачиваясь. — Старшая — бедренная, жгут в три восемнадцать, ЧМТ, в сознании. Младшая — внутреннее. Пульс нитевидный. Не видел, что там. Не мог.
Рустам ныряет в машину с другой стороны — через заднее стекло, разбив остатки локтем. Лезет вниз. К младшей.
Тишина.
Глеб говорит. Держит старшую за руку. Держит салфетку.
— Северин.
Глеб молчит.
— Глеб, — говорит Рустам. Другим голосом.
Глеб знает этот голос.
Он не поворачивается. Он смотрит на старшую — на её лицо в крови, на глаза, которые смотрят в никуда, — и продолжает говорить. Про метель. Про то, что сейчас приедут спасатели, разрежут железо, вынут её, положат в тёплую машину. Про то, что нужно держаться.
Его левая рука всё ещё держит маленькую холодную ладонь.
Он не отпускает.
Спасатели приезжают в три тридцать одну. Режут стойку. Визг металла — долгий, страшный, на весь мост. Старшую вынимают через крышу. Кладут на носилки. Она всё ещё держит его за руку — и не отпускает, когда её несут, и ему приходится идти рядом с носилками, нагнувшись, по льду, до самой машины.
В машине она отпускает. Сама. Пальцы разжимаются.
— Темно, — говорит она. Очень тихо. В пустоту.
— Это ночь, — говорит Глеб.
Двери закрываются.
* * *
Младшую вынимают последней.
Глеб стоит у ограждения. Выгнутого, холодного. Внизу, под мостом, — Ока подо льдом. Белая, ровная, в метели её не видно, только угадывается — огромная, пустая, мёртвая.
Рустам подходит. Встаёт рядом. Закуривает. Курить нельзя — бензин. Он курит.
— Ты ничего не мог, — говорит Рустам.
Глеб молчит.
— Слышишь? Там аорта, наверное. Или печень. Там с первой минуты было — всё. Ты бы её не вытащил. Никто бы не вытащил. Ты всё правильно сделал. Старшую ты вытащил. Без тебя она бы за четыре минуты ушла. Ты понял?
Глеб молчит.
— Северин.
— Она что-то сказала, — говорит Глеб.
— Кто?
— Младшая.
Рустам смотрит на него.
— Что?
Глеб смотрит вниз. На белую реку, которой не видно.
Не отвечает.
В кармане его куртки лежит яблоко. Твёрдое, холодное, с отпечатками чужих пальцев на кожуре. Он нащупывает его. Сжимает.
— Ничего, — говорит он. — Показалось.
На мосту пахнет бензином и кровью. Метель метёт. Арки над головой гудят на ветру — низко, протяжно, как будто весь мост — огромная струна, и кто-то медленно ведёт по ней смычком.
Мост поёт.
Глеб слушает.
Потом поворачивается и идёт к машине. Им ещё четыре часа до пересменки.
Через месяц он уволится со скорой и больше никогда не выйдет на вызов.
Через девять месяцев, глубокой ночью, в двадцать с лишним минут четвёртого, у него на пульте зазвонит телефон.
Часть первая. Причина: не указана
«Оператор обязан установить причину обращения»
Глава 1
Тая
Слышно: говорящие часы, когти по двери, дыхание Бублика
— Три часа. Четырнадцать минут.
Часы говорят это женским голосом — ровным, вежливым, чуть механическим, как будто голос принадлежит очень воспитанной женщине, которая очень устала. Я нажимаю на кнопку сверху, и она говорит. Я могу нажать ещё раз — она скажет снова. Ей не надоедает.
Мне не нужно нажимать. Я и так знаю.
Я просыпаюсь в три часа четырнадцать минут каждую ночь. Двести восемьдесят ночей подряд. Я считала. Не специально — оно само считается, как ступеньки, когда идёшь по лестнице, и уже не можешь не считать, даже если хочешь. Двести восемьдесят.
Сначала я думала — совпадение. Потом — что-то с нервами. Невролог в областной сказал: «Посттравматическое. Пройдёт». Психотерапевт, к которой меня водила мама, сказала: «Ваше тело помнит. Тело всегда помнит». Я спросила, что мне с этим делать. Она сказала: «Ничего. Просто позвольте ему помнить».
Я позволяю.
Я лежу на спине, натянув одеяло до подбородка, и слушаю, как помнит моё тело. Сердце — чуть быстрее, чем надо. Пальцы — холодные. В левом бедре, там, где шрам, — тянущая тупая боль, которой днём нет. В левом виске — тоже. Как будто кто-то нажал туда пальцем и забыл убрать.
И слушаю дом.
Дом у нас старый. Бабушкин. Двухэтажный, кирпичный, с толстыми стенами и деревянными перекрытиями, которые разговаривают по ночам. Я знаю их голоса наизусть. Половица у порога кухни — короткий сухой щелчок, как будто кто-то переломил спичку. Труба в ванной — длинный вздох, раз в двадцать минут, когда наверху Аркадий Львович спускает воду. Холодильник — гудит, гудит, гудит и вдруг вздрагивает и замолкает, и в наступившей тишине становится слышно всё остальное.
Ветер. Сегодня западный. Он приходит с Ильинской, трогает стёкла, проводит пальцем по водосточной трубе на углу — и труба отвечает ему тонким железным «у-у». Где-то очень далеко, внизу, у реки, проезжает машина. Шины по мокрому. Шшшш — и тишина.
Бублик дышит у кровати. Он спит на коврике, который Соня купила ему на распродаже, — жёсткий, колючий, пахнущий резиной и псиной. Бублик старый. Ему одиннадцать. Он дышит тяжело и громко, с присвистом, и иногда во сне перебирает лапами по полу — цок-цок-цок, — и я знаю, что он бежит. Куда-то бежит во сне. Может быть, за Соней.
Я опускаю руку с кровати. Нахожу его голову. Тёплую, шерстяную, с мягкими ушами. Он вздыхает и лижет мне пальцы, не просыпаясь.
— Спи, — говорю я ему. — Спи, старик.
Три часа пятнадцать минут. Шестнадцать. Двадцать.
Я лежу и жду, когда отпустит. Обычно отпускает к четырём. Иногда к пяти. Иногда — не отпускает совсем, и тогда я встаю, иду на кухню, ставлю чайник, сажусь на подоконник и сижу, пока за окном не начинает шуметь улица. Первый троллейбус. Первые шаги по тротуару. Первая собака. Тогда можно. Тогда ночь кончилась, и я могу спать.
Двести восемьдесят ночей.
Я думала, что знаю про них всё.
* * *
В три двадцать две в дверь кто-то заскрёбся.
Я не сразу поняла, что это. Звук был тихий, низкий, почти у самого пола. Как будто кто-то проводит ногтями по дереву. Медленно. Сверху вниз. Потом ещё раз.
Скр-р-р.
Я перестала дышать.
Бублик под моей рукой проснулся. Я почувствовала это — как он поднял голову, как напряглась шея под ладонью. Как шерсть на загривке встала дыбом. Он не лаял. Он вообще почти никогда не лает — он старый, ленивый, добрый, он любит всех, даже почтальона, даже ветеринара. Он только дышал. Шумно. Носом. Втягивая воздух.
Скр-р-р.
А потом Бублик зарычал.
Тихо. Глубоко. Откуда-то из живота, из самой середины. Я никогда не слышала, чтобы он так рычал. За одиннадцать лет — ни разу. Это был не его звук. Это был звук какой-то другой, чужой, незнакомой собаки, которая вдруг оказалась у моей кровати.
Скр-р-р. И что-то ещё. Тихое. Тонкое. Похожее на всхлип.
Я села на кровати.
Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. Пальцы на одеяле дрожали. Я сжала их в кулаки.
Подумай, сказала я себе. Подумай. Входная дверь — старая, деревянная, обитая дерматином, с двумя замками. Я закрыла оба. Я всегда закрываю оба, я проверяю дважды, я провожу пальцами по каждому язычку — это ритуал, я не ложусь, пока не проверю. Значит, закрыто. Значит, тот, кто скребётся, — снаружи. В подъезде.
Дверь в подъезд не запирается с сентября. Домофон сломался, Аркадий Львович звонил в управляющую четыре раза, ему обещают «на следующей неделе». Значит, в подъезд может зайти кто угодно. Кто угодно может стоять сейчас за моей дверью, в полуметре от меня, и скрести.
Скр-р-р.
Можно позвать Аркадия Львовича. Он наверху, прямо надо мной, четырнадцать ступенек. Можно постучать по батарее — мы договаривались: три удара — значит, что-то случилось. Он проснётся, наденет свой старый халат, спустится, откроет. Он бы спустился. Он всегда спускается.
Ему шестьдесят один. У него сердце. Месяц назад его увозили с давлением, и он потом неделю ходил тихий, бледный, с запахом валокордина, и говорил: «Ерунда, Таечка, ерунда». Если там, за дверью, кто-то есть — кто-то с ножом, кто-то пьяный, кто-то злой, — и он выйдет к нему в халате…
Нет.
Я нащупала телефон на тумбочке. Он сказал своим вежливым механическим голосом: «Разблокировано». Я провела пальцем. Ещё раз. Набрала. Один. Один. Два.
Я никогда в жизни не звонила в сто двенадцать.
Гудок. Один. Второй.
Скр-р-р — у двери.
Третий.
— Служба сто двенадцать, оператор Северин. Что у вас случилось?
* * *
Голос был мужской. Низкий. Не громкий — наоборот, тихий, будто человек на том конце говорил вполголоса, чтобы не разбудить кого-то рядом. Чуть хрипловатый. И очень медленный. Не ленивый — спокойный. Как будто у него было сколько угодно времени. Как будто ничего на свете не происходило такого, на что нужно было бы торопиться.
Я открыла рот и не смогла ничего сказать.
— Алло, — сказал голос. — Я вас слышу. Я здесь. Говорите, когда сможете.
— Кто-то скребётся, — сказала я. Шёпотом. — В дверь. Вот сейчас. Прямо сейчас.
— Понял. Вы дома?
— Да.
— Дверь закрыта?
— Да. На два замка.
— Хорошо. Это хорошо. Вы одна?
— С собакой.
— Собака большая?
— Лабрадор. Старый.
— Что делает собака?
— Рычит. — Я сглотнула. — Он никогда не рычит.
— Понял, — сказал голос. Так же медленно. — Назовите адрес, пожалуйста.
Я назвала. Ильинская, номер дома, квартира один. Первый этаж.
Я услышала, как он печатает. Быстро, тихо, мягкими клавишами. Клик-клик-клик.
— Я отправляю к вам наряд полиции, — сказал он. — Они будут минут через пятнадцать, может, раньше. Сейчас ночь, дороги пустые. А пока они едут, я с вами. Хорошо?
— Хорошо.
— Не открывайте дверь. Не подходите к ней близко. Где вы сейчас?
— На кровати.
— Оставайтесь там. Можете включить свет в прихожей?
Я помолчала.
— Не могу.
— Нет света?
— Нет.
— Ничего, — сказал он. — Не нужно. Посмотрите в глазок, если он есть, — только не прижимайтесь к двери, издалека.
Скр-р-р.
— Я не вижу, — сказала я.
— Темно в подъезде?
Я не ответила.
— Понял, — сказал он. — Не надо смотреть. Тогда давайте послушаем. Вы слышите звук сейчас?
Скр-р-р. Тише. И снова — тот тонкий звук. Всхлип. Скулёж.
— Да.
— Опишите мне его. Как можно точнее. Где он — высоко или низко?
— Низко. У самого пола.
— Какой он? Резкий? Металлический? Как ножом?
— Нет. — Я прислушалась. Я умею слушать. Это теперь единственное, что я умею по-настоящему. — Мягкий. Как ногтями. Медленный. Сверху вниз. И ещё — между — как будто кто-то плачет. Тоненько.
Пауза.
— А ваша собака, — сказал голос, — как она рычит? Зло? Или — тревожно? Шерсть дыбом?
— Дыбом.
— А хвост?
Я протянула руку. Нашла Бублика. Провела по спине — до хвоста.
Хвост не висел. Он медленно, неуверенно, из стороны в сторону, мёл по полу.
— Виляет, — сказала я. — Немножко.
— Так, — сказал голос. И я услышала в нём что-то новое. Почти улыбку. — Абонент, а скажите-ка своей собаке одно слово. Громко, чётко. «Свои».
— Что?
— Скажите: «Свои». Как вы ему говорите, когда приходят знакомые.
Я сглотнула.
— Бублик, — сказала я. Хрипло. — Свои.
Бублик замолчал. Сразу. Как будто его выключили. Я почувствовала под рукой, как он встаёт. Как отряхивается — громко, с хлопаньем ушей. Как идёт к двери — цок-цок-цок по половицам — и нюхает щель под ней. Долго, шумно, с присвистом.
И бьёт хвостом по стене. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.
За дверью — тишина. Потом — короткий, тонкий, отчаянный визг. И снова скрёб. Быстрее, радостнее, двумя лапами сразу.
— Ну вот, — сказал голос. — Познакомились.
— Это собака, — сказала я.
— Похоже на то. Маленькая, судя по всему. Щенок. Замёрз, зашёл в подъезд, почуял вашего — и пришёл проситься в гости.
Я засмеялась.
Я не ожидала. Смех вырвался сам, короткий, нелепый, как кашель, — и я зажала рот ладонью, и сидела на кровати, и смеялась в ладонь, и по щекам почему-то текли слёзы.
— Простите, — сказала я сквозь пальцы. — Простите. Я вас разбудила. То есть не разбудила, вы на работе. Я отняла… У вас же там, наверное, люди. Настоящие. С настоящим.
— У меня сейчас вы, — сказал голос.
* * *
Наряд он отменять не стал.
— Пусть заедут, — сказал он. — Посмотрят. Мало ли. Щенок щенком, а дверь в подъезд у вас, говорите, не запирается. Им по пути.
— Я не говорила, что не запирается.
Пауза.
— Не говорили, — согласился он. — Но если бы запиралась, щенок бы не зашёл.
Я подумала, что он, наверное, хороший оператор.
Полиция приехала через двенадцать минут. Я слышала, как во дворе хлопнули дверцы машины. Тяжёлые шаги в подъезде. Голоса — молодые, сонные, раздражённые. Потом — один голос перестал быть раздражённым и сказал: «О-о, ты ж моя прелесть». Потом — визг, возня, смех.
Я сидела на кровати с телефоном у уха. Оператор Северин всё это время был со мной. Он не говорил много. Он просто был. Иногда спрашивал: «Ещё здесь?» Я говорила: «Здесь». Он говорил: «Хорошо».
В дверь постучали.
— Полиция! Гражданочка, всё нормально! Тут у вас щенок. Мелкий, рыжий. Мы его заберём, отвезём… ну, куда-нибудь.
— Не надо куда-нибудь, — сказала я через дверь.
Пауза.
— А чего тогда?
Я не знала. Я сидела, прижав к уху телефон, и не знала.
— Отдайте его соседу, — сказал вдруг голос в трубке. Тихо. Мне. — У вас есть сосед, которому можно доверить щенка до утра?
— Есть, — сказала я. — Наверху.
— Скажите им.
— Отнесите наверх, — сказала я через дверь. — Во вторую квартиру. Там Аркадий Львович. Скажите — от Таи. Он поймёт.
Шаги наверх. Четырнадцать ступенек. Я посчитала. Стук. Долгий. Ещё стук. Потом наверху щёлкнул замок, и знакомый голос — сонный, испуганный, в халате — сказал: «Господи. Что? Где Тая? Что с ней?»
— Да нормально всё, отец. Вот. Говорит — от Таи. Щенок.
Пауза.
— Господи, — сказал Аркадий Львович. Совсем другим голосом. — Ну давайте. Давайте его сюда. Господи, какой холодный. Ну иди, иди сюда. Ну тихо, тихо.
Дверь наверху закрылась. Шаги вниз. Машина во дворе. Тишина.
Бублик лёг у двери — тяжело, со вздохом — и положил морду на лапы. Обиделся, наверное. Друга увели.
— Всё, — сказал голос в трубке. — Вы в безопасности. Щенок в безопасности. Полиция уехала.
— Да.
— Как вы?
Я подумала.
— Не знаю, — сказала я честно.
— Это нормально.
Мы помолчали.
Я ждала, что он скажет: «Всего доброго» или «Если что — звоните». Что-нибудь такое, после чего вешают трубку. Он не говорил. Я слышала, как он дышит. Тихо, ровно. Слышала что-то вокруг него — далёкие голоса, приглушённые, много голосов, как в большой комнате, где все говорят одновременно, но вполголоса. Слышала, как гудит что-то над ним. Тонко, на одной ноте. Лампа, наверное.
— Вы не кладёте трубку, — сказала я.
— Нет.
— Почему?
— Я никогда не кладу трубку первым.
— Никогда?
— Никогда.
— А если человек не кладёт тоже? Если он будет молчать до утра?

