
Полная версия:
Оставайтесь на линии
— Значит, до утра, — сказал он.
Я сидела на кровати, в темноте, и слушала, как он дышит.
— Это правило? — спросила я. — У вас такое правило? На работе?
— Это моё правило.
— Почему?
Он помолчал.
— Долгая история.
— У меня до четырёх утра свободно, — сказала я. — Иногда до пяти.
Он засмеялся. Тихо, коротко, носом. Как будто не ожидал от себя.
— Вы всегда не спите в это время? — спросил он.
— Всегда.
— Почему?
— Долгая история, — сказала я.
Он опять засмеялся. Чуть громче.
— Справедливо.
* * *
Мы проговорили сорок минут.
Я потом посмотрела. То есть — не посмотрела. Телефон сказал мне своим вежливым голосом: «Последний вызов: сто двенадцать. Длительность: сорок одна минута». Сорок одна минута.
Я не помню, о чём мы говорили. Это неправда — я помню всё. Но если бы меня спросили, я бы не смогла пересказать. Это был разговор ни о чём. О ночи. О том, что в октябре ночи длиннее, чем в сентябре, и это чувствуется даже в комнате, без окон. О том, что щенку надо будет дать имя. Он предложил «Сто двенадцать». Я сказала — это слишком длинно для щенка. Он предложил «Северин». Я сказала — это уже занято.
О том, что у него на работе гудит лампа над столом. Он сказал, что она гудит на ноте «ля». Я спросила, откуда он знает. Он сказал — у него была соседка по общежитию, скрипачка, она настраивала скрипку по этой лампе. Я спросила — правда? Он сказал — нет, конечно. Он сказал — просто хотел, чтобы было интереснее. Я засмеялась в третий раз.
Три раза за сорок одну минуту.
За двести семьдесят девять предыдущих ночей — ни разу.
Он не спрашивал моего имени. Вернее, спросил один раз, в самом начале, когда я диктовала адрес, — «Как вас зовут?» — и я сказала: «Неважно». И он больше не спрашивал. Он называл меня «абонент». «Абонент, вы ещё здесь?» Мне нравилось. Абонент — это никто. Абонент — это просто голос в трубке. У абонента нет прошлого, нет шрама на бедре, нет закрытой комнаты в конце коридора. У абонента есть только сейчас.
Я тоже не спрашивала его имени. Я знала фамилию. Северин. Он сказал её первым словом — «оператор Северин», — и я её запомнила, и повторяла про себя, и она звучала как что-то северное. Холодное и чистое. Как снег, на который ещё никто не наступил.
В четыре ноль три я сказала:
— Мне кажется, я смогу уснуть.
— Это хорошо, — сказал он.
— Спасибо.
— Не за что.
— Есть за что, — сказала я. — Вы не знаете. Есть.
Он помолчал.
— Тогда — пожалуйста, — сказал он.
Я держала телефон у уха. Он молчал. Он ждал. Он не кладёт трубку первым.
— До свидания, оператор Северин, — сказала я.
— До свидания, абонент.
Я нажала на кнопку.
Тишина.
Бублик вздохнул у двери. Холодильник вздрогнул и замолчал. Где-то наверху, через потолок, тоненько и жалобно тявкнул щенок, и Аркадий Львович что-то забормотал — ласково, неразборчиво, сквозь сон.
Я легла. Натянула одеяло до подбородка.
Голос остался в ухе. Как бывает, когда долго слушаешь музыку в наушниках, а потом снимаешь, — и она ещё звучит. Тихий. Медленный. Чуть хрипловатый. «У меня сейчас вы».
Я уснула в четыре одиннадцать.
Первый раз за двести восемьдесят ночей — до пяти.
* * *
Утром Аркадий Львович спустился ко мне со щенком за пазухой.
Я услышала его ещё на лестнице. Его шаги я знаю лучше, чем свои: тяжёлые, шаркающие, с остановкой на седьмой ступеньке — там он всегда держится за перила и переводит дух. И его запах я знаю. Он вошёл, и в прихожую вошли вместе с ним войлок, канифоль, табак, который он бросил курить пять лет назад, но который навсегда въелся в его вязаную кофту, и валокордин. И ещё — сегодня — мокрая псина. Молодая, кислая, щенячья.
— Таечка, — сказал он. — Господи. Ты как? Ты не испугалась? Они мне в три часа ночи — щенка! В дверь! Я думал — всё, с тобой что-то. Сердце в пятки.
— Я испугалась, — сказала я. — Сначала. Потом нет.
— Ты почему меня не позвала? Мы же договаривались — по батарее. Три раза.
— Не хотела вас будить.
— Господи, — сказал он. — Да я не сплю всё равно. Я в мои годы не сплю, а лежу и думаю. Это разные вещи.
Он сел на табуретку в прихожей. Я слышала, как она скрипнула под ним. Он вытащил щенка из-за пазухи — тот завозился, запищал — и положил мне на колени.
Тёплый. Совсем маленький. Невесомый, как варежка. Шерсть мягкая, короткая, чуть влажная. Уши — крошечные треугольники, тонкие, горячие на просвет — нет. Не на просвет. Просто горячие. Лапы — огромные по сравнению с телом, неуклюжие. Нос — холодный, мокрый, тыкался мне в ладонь, в запястье, в подбородок. Пахло молоком. Аркадий Львович его покормил.
Бублик подошёл. Ткнулся носом в щенка. Щенок пискнул и вцепился ему в ухо.
Бублик вздохнул и лёг рядом. Терпеливо. Как дедушка.
— Рыжий, — сказал Аркадий Львович. — Совсем рыжий. Как морковка. С белым пятном на груди, вот тут. — Он взял мою руку и положил щенку на грудь. — Вот тут. Чувствуешь, шерсть другая? Мягче. Это белое.
— Чувствую.
— Я его в клинику свожу. На Белинского. Там девочка-волонтёр, она пристраивает. Найдём ему хозяев.
— Хорошо.
— Или… — Он помолчал. — Или, может, оставишь? Бублику компания.
— Бублику одиннадцать лет, — сказала я. — Ему компания нужна, как вам — щенок.
— А мне бы, может, и нужна, — сказал Аркадий Львович. Тихо.
Мы помолчали. Щенок грыз Бублику ухо. Бублик терпел.
— Это кто тебе посоветовал? — спросил вдруг Аркадий Львович. — Мне отдать. Полиция?
— Нет. Оператор.
— Какой оператор?
— Сто двенадцать.
— Ты звонила в сто двенадцать? — Голос у него стал испуганным. — Господи, Таечка. Ну зачем? Позвала бы меня…
— Он хороший, — сказала я.
— Кто?
— Оператор. Он со мной сорок минут разговаривал.
Аркадий Львович помолчал.
— Сорок минут, — повторил он. — Надо же. Им разве можно столько?
— Не знаю.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Хорошо, что хороший. Ты чаю хочешь? Я поставлю.
Он пошёл на кухню. Половица у порога щёлкнула под ним — сухо, как сломанная спичка. Зашумела вода. Звякнул чайник.
Я сидела в прихожей на полу, со щенком на коленях и с Бубликом под боком, и держала ладонь на маленьком тёплом животе. Сердце там колотилось — часто-часто, быстро, как у птицы.
Я думала про голос.
Про то, как он сказал: «Посмотрите в глазок». И как я ответила: «Я не вижу». И как он решил — темно в подъезде.
Я не стала его поправлять. Сама не знаю почему. Наверное, потому что первый раз за девять месяцев кто-то говорил со мной и не знал. Не знал — и говорил со мной как с человеком, который может посмотреть в глазок. Просто — не сейчас. Просто — темно в подъезде.
Темно было не в подъезде.
Девять месяцев назад, семнадцатого января, в три часа четырнадцать минут ночи, я ослепла.
Совсем. Навсегда. Без надежды, без «может быть», без «давайте попробуем». Я не вижу ни лиц, ни букв, ни света. Даже света. Мне говорят: «Солнце вышло», — и я поворачиваю лицо и чувствую тепло на щеке. Только тепло.
Я больше ничего не вижу.
Но в ту ночь, в три двадцать две, впервые за двести восемьдесят ночей, кто-то посмотрел вместе со мной в темноту — и увидел там щенка.
Глава 2
Глеб
Вызов № 5102 · 03:14 · Длительность: 38 мин · Причина: не указана
В зале четырнадцать столов, и над каждым гудит лампа.
Не все одинаково. Глеб знает их голоса так же хорошо, как голоса операторов. Над столом Кати, у двери, лампа почти не слышна — сухой тихий шелест, как будто кто-то перелистывает книгу. Над Диминым — дребезжит, с перебоями, раз в несколько минут взвизгивает и затихает; Дима третий месяц пишет заявки на замену, заявки уходят куда-то наверх и не возвращаются. Над столом Зои Павловны, в дальнем углу, у окна, которого нет — вместо окна там висит большая карта области в пластиковой раме, — лампа гудит басом, низко, солидно, как старый холодильник.
Над его собственным столом — чисто, тонко, на одной ноте.
Он сказал абоненту, что это «ля». Он не знает, «ля» это или нет. У него нет слуха. Мама говорила, что ему медведь на ухо наступил, — давно, ещё когда она говорила длинными фразами. Он просто хотел, чтобы абоненту было интересно. Чтобы она ещё раз засмеялась.
Она засмеялась.
Он сидит перед двумя мониторами, в гарнитуре, и слушает гудение своей лампы, и думает, что надо бы спросить у кого-нибудь, какая это нота на самом деле. На всякий случай. Если вдруг она спросит.
Она не спросит. Она больше не позвонит. Это был вызов. Один из ста сорока за смену. Щенок в подъезде, страшно ночью одной, наряд выехал, проблема решена. Карточка закрыта. Причина: «Консультация». Он сам вписал это слово и долго смотрел на него, прежде чем нажать «Сохранить». Консультация. Сорок одна минута.
— Служба сто двенадцать, оператор Северин. Что у вас случилось?
* * *
Ночью звонят по-другому, чем днём.
Днём звонят те, у кого что-то сломалось: машина, нога, водопровод, жизнь. Днём голоса торопливые, деловые, раздражённые. Днём люди знают, чего хотят: приезжайте, помогите, сделайте. Днём сто двенадцать — это справочное бюро с мигалками.
Ночью звонят те, у кого сломалось что-то, чему нет названия.
В двадцать три сорок звонит мужчина — пьяный, вежливый, очень обстоятельный — и спрашивает, может ли сто двенадцать вызвать ему такси, потому что «у меня в телефоне такси не грузится, а вы же государственные, у вас должно грузиться». Глеб объясняет, что не может. Мужчина извиняется. Долго, витиевато. Потом говорит: «А можно я просто ещё немножко с вами побуду? У вас голос хороший». Глеб говорит: «Можно. Минуту». Мужчина молчит минуту. Потом говорит: «Спасибо, брат», — и отключается.
В ноль сорок звонит бабушка из Сормова — упала в ванной, не может встать. Говорит бодро, почти весело: «Сынок, я тут лежу как жук. Пришли кого-нибудь, а то стыдно, я голая». Глеб отправляет скорую и МЧС — дверь вскрывать. Остаётся на линии. Бабушка рассказывает ему про внука в Москве, который не звонит. Про кота, который сидит рядом и смотрит «как прокурор». Про то, что ей восемьдесят три, а в голове всё ещё двадцать. Когда в дверь начинают ломиться спасатели, она говорит: «Ой, мужчины пришли. Спасибо, сынок. Ты хороший. Позвони внуку моему, скажи, что бабка его дура». Глеб не может позвонить внуку. Он говорит: «Скажу».
В час двадцать — драка на Звездинке. В час сорок — пожар в частном секторе на Бору, сарай, никто не пострадал. В два ноль пять — женщина, которая не говорит ничего, только дышит в трубку. Глеб ждёт. Минуту. Две. Он знает это дыхание. Он говорит: «Вы можете не говорить. Если вам опасно говорить — нажмите любую кнопку». Кнопка пищит. Он отправляет наряд по адресу, который выдала система, и не кладёт трубку, пока не слышит в ней мужские голоса в форме и женский плач. Потом трубку берёт полицейский и говорит: «Всё, оператор. Забрали его».
Глеб снимает гарнитуру. Трёт уши. Надевает обратно.
Это его работа. Восемь месяцев. До этого он девять лет сам ездил по этим адресам — по ванным, дракам, сараям, по квартирам, где женщина дышит в трубку, а в соседней комнате кто-то ходит. Теперь он сидит в комнате без окон, на канавинской стороне, в двух кварталах от Ярмарки, и отправляет туда других.
Он думал, что так будет легче.
Так не легче. Так — по-другому. На вызове у тебя есть руки. Ты можешь затянуть жгут, сделать укол, положить ладонь на грудь, держать. Здесь у тебя нет рук. Здесь у тебя есть только голос. И ты учишься делать голосом всё, что раньше делал руками. Держать. Останавливать кровь. Не отпускать.
* * *
В два сорок звонит ребёнок.
— Алло, — говорит тонкий голос. Мальчик. Лет восьми, может, девяти. — Это скорая?
— Это служба спасения, — говорит Глеб. — Меня зовут Глеб. Как тебя зовут?
— Тимур.
— Тимур, что случилось?
— Мама не просыпается.
Глеб перестаёт дышать.
На секунду. Не больше. Потом начинает снова — медленно, ровно, носом. Так, чтобы мальчик не услышал.
— Понял, Тимур. Ты молодец, что позвонил. Ты всё правильно сделал. Где ты сейчас?
— Дома.
— Ты знаешь свой адрес?
Мальчик знает. Он диктует его медленно, по слогам, как в школе учили: улица, дом, квартира. Глеб вбивает. Одновременно — второй рукой — переключает на «ноль-три». Диспетчер скорой отвечает сразу: «Слушаю». Глеб коротко: ребёнок, мать без сознания, адрес. Диспетчер: «Принято. Бригада выезжает, восемь-десять минут».
Восемь-десять минут.
— Тимур, ты меня слышишь?
— Да.
— Скорая уже едет. Через десять минут будет у тебя. А пока я с тобой. Хорошо? Я никуда не уйду.
— Хорошо.
— Где мама?
— На кухне. На полу.
— Ты можешь к ней подойти? С телефоном?
Шорох. Шаги — маленькие, босые, шлёп-шлёп по линолеуму.
— Подошёл.
— Посмотри на неё. Она дышит? Посмотри на живот. Он поднимается?
Пауза. Длинная. Глеб слышит, как мальчик дышит — часто, сбивчиво.
— Поднимается, — говорит Тимур. — Медленно.
Глеб закрывает глаза.
— Хорошо. Это очень хорошо, Тимур. Слушай меня. Сейчас мы с тобой положим маму на бок. Ты сильный?
— Да.
— Встань на колени рядом с ней. Положи телефон на пол, рядом. Громкую связь включи — вот так, кнопка с динамиком. Включил?
— Да.
Голос мальчика теперь — снизу, гулкий, с эхом пустой кухни.
— Возьми маму за плечо. За то, которое дальше от тебя. И тяни к себе. Медленно. Как будто переворачиваешь большую подушку.
Пыхтение. Шорох. Стук — что-то упало.
— Не получается.
— Получится. Ещё раз. Тяни.
Пыхтение. Долгое. Детское. Отчаянное.
— Получилось!
— Ты молодец. Теперь — её верхнюю ногу согни в колене. Вот так, чтобы она не перекатилась обратно. Сделал?
— Да.
— Всё. Ты всё сделал. Ты лучше многих взрослых, Тимур, я тебе честно говорю. Теперь сядь рядом. Возьми её за руку. И просто говори со мной. Хорошо?
— Хорошо.
Они говорят.
Глеб спрашивает, в каком он классе. В третьем. Какая у него любимая игра. Какая-то, Глеб не знает такую, мальчик объясняет долго, сбиваясь, там надо строить из кубиков и убегать от зомби. Есть ли у него кот. Нет, есть рыбки. Две. Как их зовут. Никак, они рыбки.
Глеб смотрит на таймер на мониторе. Три минуты. Пять. Семь.
Он говорит — и где-то внутри, глубоко, в том месте, куда он не заглядывает, начинает открываться дверь. Медленно. Скрипя.
Кухня. Линолеум в клетку, бежевый с коричневым. Холодильник «Бирюса», на нём магнит в виде клубники. Мама на полу. В халате. Одна рука под головой, другая вытянута. Лицо — неправильное. Перекошенное. Левый угол рта — вниз. Тапок слетел с ноги.
Ему девять лет. Он держит в руке тяжёлую трубку домашнего телефона, кремового, с витым проводом, и провод не дотягивается до мамы, и он стоит на коленях, растянув провод до предела, и тянется к маме свободной рукой, и не достаёт.
— Ноль-три, слушаю.
— Мама упала.
Женский голос. Немолодой. Тёплый. Немного с хрипотцой, как будто она много курит или много говорит.
— Как тебя зовут?
— Глеб.
— Глебушка. Я здесь. Я никуда не уйду. Ты меня слышишь? Я с тобой, пока не приедут. Не клади трубку.
Двадцать две минуты.
Скорая ехала двадцать две минуты, потому что был гололёд и потому что это был девяносто какой-то год, нет, уже две тысячи шестой, но машин всё равно не хватало. Двадцать две минуты голос не отпускал его. Говорил с ним. Спрашивал про школу, про собаку, которой у него не было, про то, какой мультик он любит. Объяснял, как положить маму на бок. Хвалил. Когда в дверь позвонили, голос сказал: «Это они. Беги открывай. А трубку не клади, положи рядом. Я подожду».
Он открыл. Бригада — двое мужчин в синем, чемоданы, запах холода и табака — прошла на кухню. Он потом, через полчаса, когда маму уже унесли, когда соседка тётя Люба сидела с ним на диване и гладила по голове, — вспомнил про трубку. Подошёл. Взял.
— Алло?
Тишина. Короткие гудки.
Она положила трубку. Конечно. У неё были другие звонки. Другие дети, другие мамы на других полах. Это нормально. Это правильно.
Но в ту секунду, когда он стоял в пустой прихожей и слушал короткие гудки, — он решил. Сам не понимая, что решил. Решил на всю жизнь.
Он никогда не положит трубку первым.
Никогда.
— Дядя Глеб?
Он открывает глаза.
— Я здесь, Тимур.
— Звонят. В дверь.
— Это они. — Голос у него ровный. Он сам удивляется. — Беги открывай. А телефон не выключай. Оставь рядом с мамой. Я подожду.
Шлёп-шлёп-шлёп — босые ноги по линолеуму. Щелчок замка. Голоса — мужской, женский, деловые, быстрые. «Где мама? Здесь? Молодец, парень. Кто её так положил? Ты? Ну ты даёшь». Стук чемодана об пол.
Глеб сидит в гарнитуре и слушает.
Он ждёт десять минут. Пятнадцать. Голоса в трубке уходят — в комнату, на лестницу. Носилки. «Осторожно, угол». Хлопает дверь.
Потом тонкий голос — запыхавшийся, совсем близко:
— Дядя Глеб?
— Здесь.
— Вы ещё здесь?
— Я же сказал — подожду.
Пауза.
— Маму увезли. Сказали — диабет. Сахар. Сказали — я молодец. Бабушка сейчас приедет.
— Ты правда молодец, Тимур.
— Спасибо, — говорит мальчик. Серьёзно. Как взрослый.
— Положи трубку, когда будешь готов.
— А вы?
— А я подожду.
Мальчик дышит в трубку. Долго. Потом говорит «пока» — и гудки.
Глеб снимает гарнитуру. Кладёт на стол. Сидит, глядя на монитор. На карточку вызова. Длительность: восемнадцать минут. Причина: «Медицинская — ребёнок сообщает».
Он вписывает в графу «Примечание»: «Ребёнок действовал правильно». Хотя графа для другого.
* * *
— Северин.
Зоя Павловна стоит у его стола. Он не слышал, как она подошла. Она ходит бесшумно — в мягких туфлях без каблука, войлочных, как домашние тапки. В руках у неё вязание: спицы, клубок, длинный зелёный шарф, который свешивается до колен. Она вяжет этот шарф третий год. Каждую ночь, между звонками. Шарф уже, наверное, метра четыре. Никто не знает, для кого он. Никто не спрашивает.
— Иди покури.
— Я не курю.
— Тогда иди постой там, где курят. Десять минут. Я за тебя посижу.
— Я в порядке.
Зоя Павловна смотрит на него. Поверх очков. У неё очки на цепочке — бисерной, разноцветной, кто-то из внучек сплёл. Глаза за очками — светлые, почти прозрачные, внимательные. Она тридцать с лишним лет на телефоне. Сначала — на «ноль-три», потом, когда открыли сто двенадцать, перешла сюда. Она слышала всё. Она знает, как звучит человек, который в порядке, и как звучит человек, который говорит, что в порядке.
— Ребёнок, — говорит она. Не спрашивает.
— Нормально всё. Сахар у матери. Увезли.
— Знаю. Я слушала.
Глеб поднимает голову.
— Я всех слушаю, Глебушка, — говорит Зоя Павловна. Мягко. — Работа у меня такая. Иди. Десять минут.
Он идёт.
Глебушка. Его так никто не называет. Только она. С первого дня, с марта, когда он пришёл сюда в новой рубашке и с трудовой книжкой, где последняя запись была «Уволен по собственному желанию», — она посмотрела на него поверх очков и сказала: «Ну, Глебушка, садись. Показывать буду». Он тогда подумал — она всех так. Потом заметил — не всех. Катю она зовёт Катериной. Диму — Дмитрием. А его — Глебушкой.
Он не спрашивал почему.
Он не уверен, что хочет знать.
* * *
Курилка — это бетонный пятачок за железной дверью, под козырьком, с ржавой урной и видом на глухую стену соседнего склада. Пахнет мокрым бетоном и чужим табаком. Октябрьская ночь — холодная, сырая, с мелким дождём, который не падает, а висит в воздухе. Где-то за складом, за путями, за Канавином, — вокзал. Ночью, когда ветер оттуда, слышно объявления. Женский голос, металлический, размытый расстоянием: «…поезд номер… прибывает… на третий путь…»
Глеб стоит под козырьком, сунув руки в карманы куртки.
Он думает про абонента.
Он не хочет про неё думать. Он думает.
Про то, как она сказала: «Я не вижу». И он решил — темно в подъезде. А потом, позже, когда они говорили о ночи, он спросил: «Что у вас за окном?» — просто так, чтобы было о чём, — и она помолчала, и сказала: «Тополь. Двор-колодец. Жёлтая стена соседнего дома». И голос у неё был странный. Как будто она не смотрела в окно, а вспоминала.
Он сказал себе — показалось.
Про то, как она засмеялась в первый раз. Внезапно, нелепо, сквозь слёзы. Как будто смех застрял в ней давно и наконец вырвался. Он знает этот смех. Он слышал его у людей, которых доставали из машин живыми, когда они понимали, что живы.
Про то, как она сказала: «Вы не знаете. Есть за что».
Он не знает. Он поймал себя на том, что хочет знать.
Это неправильно. Это вызов. Причина: «Консультация». Она больше не позвонит.
Объявление на вокзале: «…отправляется… с пятого пути… провожающих просим…»
Он возвращается внутрь через восемь минут. Зоя Павловна сидит за его столом и вяжет, гарнитура у неё на шее. Видит его — кивает, встаёт, уходит в свой угол. Ничего не говорит.
* * *
Она не позвонила.
Ни в следующую его смену.
Он не ждал. Он просто, в три часа ночи, когда в зале становилось тихо, когда даже Дима переставал щёлкать мышкой и сидел, уставившись в монитор, с открытым ртом, — смотрел на часы в правом нижнем углу экрана. Три ноль-ноль. Три десять. Три двенадцать. Три тринадцать.
Три четырнадцать.
Он не знал, почему смотрит именно на эти цифры. Она позвонила в три двадцать две. Не в три четырнадцать. Но что-то — какая-то заноза, которую он не мог нащупать, — заставляло его смотреть на часы ровно в три четырнадцать. Как будто это время что-то для него значило.
Оно значило. Он не хотел об этом думать.
* * *
В ночь на двадцать восьмое Катя у двери сняла гарнитуру с одного уха и повернулась к нему через зал.
— Глеб. Тут девушка. Тебя просит.
Он посмотрел на часы. Три четырнадцать.
— Какая девушка?
— Не знаю. Говорит — абонент. Со щенком. — Катя пожала плечами. — Она вчера уже звонила, спрашивала оператора Северина, я сказала — у нас нет такой функции, звоните — кто ответит, тот и ответит. Она извинилась и положила. А сегодня опять. Говорит — у неё не срочно, она подождёт, если вы заняты. Я ей говорю — девушка, это экстренная линия. Она говорит — я знаю. Извините. — Катя помолчала. — Голос такой… Ну, не знаю. Переключить?
Глеб посмотрел через зал на Зою Павловну.
Зоя Павловна вязала. Не поднимала головы. Но спицы у неё в руках замерли.
Потом снова застучали.
Она не сказала «нет».
— Переключай, — сказал Глеб.
Щелчок в гарнитуре.
— Оператор Северин, — сказал он.
Тишина. Дыхание. Неровное. Как будто человек долго бежал по лестнице.
— Это абонент, — сказал голос. — Со щенком. Вы, наверное, не помните.
— Помню.
— Правда?
— Правда.
Пауза.
— У меня ничего не случилось, — сказал голос. Быстро, как будто боялась, что он перебьёт. — Я не в опасности. Никто не скребётся. Щенок у соседа. Его зовут Шопен. Сосед назвал. Он настройщик, ему можно. Со мной всё хорошо. Я просто… — Она замолчала.
Он ждал.
— Мне просто не с кем поговорить, — сказала она тихо. — В три часа ночи. Простите. Я знаю, что так нельзя. Это экстренная линия. Я знаю. Я сейчас положу.
— Не кладите, — сказал Глеб.
Он сам не знал, что скажет это. Слова вышли раньше, чем он подумал.
Тишина.
— Вы же не кладёте трубку первым, — сказала она. — А я — положу. И будет по правилам.
— Не кладите, — повторил он. — Пожалуйста.
* * *
Они говорили тридцать восемь минут.
Он не помнил потом, о чём. Это неправда. Он помнил всё.
О Шопене, который за два дня сгрыз у Аркадия Львовича — так звали соседа — левый тапок и ножку табуретки, и который скулит, когда сосед садится за пианино, — то ли подпевает, то ли протестует. О том, что Аркадий Львович теперь играет щенку колыбельные, а щенок под колыбельные засыпает, а под Шопена — того, настоящего, — нет. О том, что по ночам за стеной у неё что-то тикает, — она думала, часы, а потом выяснила, что это жук-точильщик в старом шкафу, и теперь не может спать, потому что слушает, как он ест бабушкин шкаф.
Она спросила, что вокруг него. Он рассказал. Комната без окон. Четырнадцать столов. Лампы. Карта области вместо окна. Катя у двери, которая каждую ночь ест одну и ту же лапшу из стаканчика. Дима, у которого дребезжит лампа. Зоя Павловна в углу, которая вяжет шарф.
— Какой шарф? — спросила она.
— Длинный.
— Какого цвета?
— Зелёного.
— Какой зелёный? — Голос у неё вдруг стал жадным. Внимательным. — Их же сто разных. Травяной? Бутылочный? Как мох? Как ёлка? Как море, когда штормит?
Он посмотрел через зал. На Зою Павловну. На шарф, свешивающийся у неё с колен.

