Читать книгу Оставайтесь на линии (Лия Нарей) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Оставайтесь на линии
Оставайтесь на линии
Оценить:

4

Полная версия:

Оставайтесь на линии

— Как бутылка из-под «Тархуна», — сказал он.

Она засмеялась.

— Это лучший зелёный в мире, — сказала она. — Я его помню. В детстве бабушка покупала. На праздники. Он был… — Она замолчала.

— Каким?

— Таким, что смотришь сквозь бутылку — и весь мир зелёный. Как под водой.

Он подумал, что у неё странный голос, когда она говорит про цвета. Не такой, как у других людей. Как будто она не описывает — а достаёт из шкатулки. Осторожно. По одному.

Он подумал, что надо бы спросить — почему.

Не спросил.

Она тоже ничего о себе не рассказала. Ни имени, ни возраста, ни почему она не спит в три часа ночи. Он спросил один раз — она сказала: «Долгая история». Он больше не спрашивал. Она тоже не спрашивала про его правило. Как будто они договорились, не договариваясь. Два голоса. Без прошлого. Только сейчас.

В три пятьдесят две она сказала:

— Мне пора. Вам, наверное, кто-то звонит.

— Не звонит.

— Всё равно.

— Абонент.

— Да?

Он не знал, что хотел сказать.

— Ничего, — сказал он. — До свидания.

— До свидания, оператор Северин.

Щелчок. Гудки.

Он сидел и слушал гудки.

Потом снял гарнитуру. Над столом тонко гудела лампа. На той же ноте. Он так и не выяснил, на какой.

* * *

— Северин, — сказала Зоя Павловна. — На минуточку.

Они стояли в коридоре, у кулера. Вода в кулере булькнула — громко, одиноко, на весь пустой коридор. Зоя Павловна держала в руке пластиковый стаканчик и не пила.

— Тридцать восемь минут, — сказала она.

— Я знаю.

— Не перебивай. — Она говорила тихо. Без злости. Как говорят с человеком, который стоит на подоконнике. — Сто двенадцать — это линия для тех, кто тонет, Глебушка. Ты понимаешь? Пока ты тридцать восемь минут говорил с девочкой про жука в шкафу, у нас Катерина взяла два вызова, Дмитрий — три. Один из них — ДТП на Окском съезде. Ничего, обошлось. А если бы не обошлось? Если бы на твой стол упал вызов, а ты занят? Если бы кто-то тонул, а ты кидаешь круг человеку, который сидит на берегу?

— Она не на берегу, — сказал Глеб.

Зоя Павловна посмотрела на него. Долго.

— Откуда ты знаешь?

Он подумал.

— Слышу.

Зоя Павловна вздохнула. Поставила стаканчик на кулер. Сняла очки, и они повисли на бисерной цепочке у неё на груди. Без очков лицо у неё было усталым и очень старым.

— Ещё раз, — сказала она, — и я напишу докладную. Не потому что я злая. Потому что мне за тебя отвечать. Понял?

— Понял.

— Иди работай.

Он пошёл.

У двери в зал она окликнула его:

— Глебушка.

Он обернулся.

Зоя Павловна стояла у кулера, с очками на груди, маленькая, в войлочных туфлях, с зелёным шарфом, перекинутым через руку.

— Если она на берегу не сидит, — сказала она, — так ты ей круг-то не кидай. Ты ей руку дай. Только не с нашей вышки. Понял меня?

Он не понял.

Он понял только утром.

* * *

Утром он шёл домой пешком. Через Канавино, мимо Ярмарки, мимо собора на Стрелке — тёмного, мокрого, с золотыми куполами, которые в сером октябрьском свете были не золотыми, а цвета старой меди. Мимо вокзала. Объявления — теперь близко, громко, на всю площадь: «Электропоезд на Дзержинск отправляется с первого пути».

Его студия — на пятом этаже серой панельки в пяти минутах от вокзала. Одна комната, кухня в нише, матрас на полу, потому что кровать он так и не купил. Двадцать восемь метров. Окно на пути. Ночью, когда не спится — а не спится всегда, — он лежит и слушает, как идут поезда. Товарные — долго, тяжело, по сорок вагонов, тук-тук, тук-тук, тук-тук. Пассажирские — быстрее, легче, с длинным гудком на повороте.

Он лёг на матрас, не раздеваясь. Положил телефон на грудь.

Шесть утра. Небо за окном — серое, как мокрый картон.

Он думал про руку, которую нельзя дать с нашей вышки.

Он думал, что у неё есть его фамилия, а у него — её номер. Он видел его на экране. Две ночи подряд. Он мог бы его запомнить. Он не стал запоминать. Это служебная информация. Это запрещено. Это — то, за что увольняют.

Он его запомнил.

Он лежал на матрасе, слушал, как идёт товарный — тук-тук, тук-тук, бесконечный, на Москву, — и смотрел в потолок.

Он думал: что она видит в три часа ночи? Тополь. Двор-колодец. Жёлтую стену.

Он подумал, что хотел бы увидеть это тоже.

Он не знал тогда, что она этого не видит. Что она видела это последний раз девять месяцев назад и теперь достаёт из памяти, как из шкатулки. По одному. Осторожно. Чтобы не стёрлось.

Он не знал. Он уснул в семь утра, с телефоном на груди, и ему впервые за девять месяцев приснилось не то, что всегда.

Ему приснилась бутылка из-под «Тархуна». И весь мир сквозь неё — зелёный. Как под водой.

Глава 3

Тая

Слышно: жук-точильщик, мамин голос в трубке, пианино через потолок

Я зарабатываю тем, что слушаю чужие голоса.

Восемь часов в день. Иногда десять. Наушники — большие, мягкие, закрытые, такие, в которых не слышно ничего, кроме того, что в них. Ноутбук на коленях. Программа, которая читает мне вслух всё, что на экране, — быстрым, высоким, механическим голосом, который я сначала ненавидела, а теперь разгоняю до такой скорости, что Лиза, когда слышит, говорит: «Это же белка на амфетаминах». Я понимаю белку. Я понимаю её лучше, чем понимала когда-то буквы.

Мне присылают аудиофайлы. Интервью, лекции, совещания, допросы свидетелей для одного адвокатского бюро, разговоры социологов с пенсионерами из деревень, о которых я никогда не слышала. Я слушаю — и печатаю. Слово в слово. С паузами, с «э-э», с кашлем, с «ну вот как бы». Двести рублей за минуту записи. Сложные — триста.

Печатать вслепую я умела и раньше. Это смешно, но да — я печатала вслепую с девятнадцати лет, когда работала администратором в фотостудии и писала клиентам по сорок сообщений в день. «Вслепую». Теперь это слово звучит как шутка, которую никто, кроме меня, не понимает.

Я хорошо работаю. Меня хвалят. Адвокат из бюро однажды написал: «Таисия, вы единственный расшифровщик, у которого в тексте слышно, как человек врёт». Я не знаю, как это получается. Я просто слышу. Когда человек врёт, у него на полсекунды меняется дыхание. Перед словом. Как будто он делает маленький вдох, чтобы набраться смелости. И голос становится чуть-чуть выше. Чуть-чуть ровнее. Как будто он идёт по канату и очень старается не упасть.

Я ставлю в таких местах многоточие. Адвокат говорит, что мои многоточия выиграли ему два дела.

Я слушаю чужие голоса восемь часов в день. А потом снимаю наушники, и мир возвращается — огромный, гулкий, без краёв.

* * *

Мама звонит по воскресеньям, в одиннадцать.

Всегда в одиннадцать. Минута в минуту. Как будто стоит у телефона с десяти пятидесяти девяти, держит палец над кнопкой и ждёт, когда на часах переключится цифра. Может быть, так и есть. Я не знаю. Я не видела маму с февраля.

Нет. Неправильно. Я не видела маму с января. Я её слышала. В феврале она приезжала в больницу, в реабилитационный центр на Нижегородской. Сидела у кровати. Держала меня за руку. От неё пахло её духами — теми же, что всегда, сладкими, тяжёлыми, с чем-то восточным — и ещё валерьянкой. Она говорила про погоду. Про Олега, который сломал палец на работе. Про соседку по даче. Про всё. Только не про Соню.

Она ни разу не сказала «Соня». С января.

— Тая? Это мама.

— Привет, мам.

— Как ты?

— Нормально.

— Ты ешь?

— Ем.

— Что ты ешь?

— Суп. Аркадий Львович принёс.

— Хорошо. Хорошо, что Аркадий Львович. Передай ему спасибо.

— Передам.

Пауза. Я слышу, как у неё на кухне работает телевизор. Какая-то передача — громкие голоса, смех из зала. Слышу, как Олег что-то спрашивает из комнаты — неразборчиво — и мама отвечает, прикрыв трубку ладонью: «Тая. Да. Сейчас».

— Ты гуляешь?

— Гуляю. С Бубликом.

— Одна?

— С Бубликом.

— Тая. Ну я же серьёзно.

— Я тоже серьёзно, мам. Бублик знает дорогу. Мы ходим до сквера и обратно. Каждый день.

— А если упадёшь? Там же лёд скоро.

— Не упаду.

— А если…

— Мам.

Пауза.

— Я на следующей неделе, может, приеду, — говорит она. — В субботу. Или в воскресенье. Посмотрю по Олегу.

Она говорит это каждое воскресенье. С марта.

— Хорошо, — говорю я.

— Ну, ладно. Ты звони, если что.

— Позвоню.

— Целую.

— Пока, мам.

Гудки.

Я сижу на кухне на подоконнике, с телефоном в руке, и слушаю, как жук-точильщик в бабушкином шкафу в коридоре грызёт дерево. Тик. Тик. Тик. Медленно, методично, как часы, которые никуда не торопятся.

Мама не приедет. Она не приезжала сюда с января. Ни разу. Ни на сороковой день, ни на полгода. Сороковой день мы делали в кафе на Автозаводе, недалеко от неё. На полгода мама не приехала. Аркадий Львович испёк пирог. Лиза принесла вино. Мы сидели на кухне втроём и молчали.

Мама не может сюда приехать. Я знаю почему. Здесь, в конце коридора, — дверь. Закрытая. За ней — комната, где Соня жила последние полтора года. С тех пор как поругалась с Олегом и ушла ко мне с рюкзаком и Бубликом, и мама плакала в трубку и говорила: «Таечка, пусть поживёт у тебя, пока не остынут». Они так и не остыли.

Мама не может приехать сюда, потому что здесь эта дверь. И потому что здесь я. Живая.

Я не обижаюсь. Правда. Я бы тоже не смогла.

Если бы у меня было две дочери, и одна из них везла другую в три часа ночи по мосту в метель, и не довезла, — я бы тоже не смогла смотреть на ту, что везла.

Хорошо, что мне не нужно смотреть.

* * *

— Подожди, — сказала Лиза. — Подожди-подожди-подожди. Ты влюбилась в голос из сто двенадцать?

— Я не влюбилась.

— Ты ему звонила. Дважды.

— Трижды. В первый раз — по делу. Со щенком.

— А дважды — без дела.

— Один раз без дела. Позавчера попала на какую-то девушку, она сказала, что так нельзя. Я извинилась и положила. А вчера…

— А вчера?

— А вчера попала на него.

Лиза поставила кружку на стол. Я услышала, как она поставила, — резко, со стуком, так, что кофе плеснул через край. Лиза всё делает резко. Ходит быстро, говорит громко, смеётся так, что на улице оборачиваются, — она сама мне рассказывала. Она свадебный фотограф. Мы вместе работали в студии на Варварке, когда мне было двадцать, а ей двадцать два. Она таскала свет, а я снимала. Потом она ушла на свадьбы, я — в портреты. Потом я ослепла. Она приходит ко мне по четвергам, приносит кофе из кофейни на углу, который я не люблю, потому что он с корицей, но пью, потому что его приносит Лиза.

— И что он сказал?

— Что не кладёт трубку первым.

— Это пароль какой-то? Это что значит вообще?

— Это значит, что он не кладёт трубку первым, — сказала я. — Никогда. Ни с кем.

— И вы проговорили…

— Тридцать восемь минут.

— Тая, — сказала Лиза. Совсем другим голосом. — Ты понимаешь, что это его работа? Его этому учат. Разговаривать с психами по ночам. Чтобы психи не прыгали с крыш. Это техника такая. Он с тобой говорит так же, как с бабкой, у которой кот на шкафу застрял.

— Я знаю.

— И ты понимаешь, что он не знает, что ты…

Она не договорила. Она никогда не договаривает это слово. Ни она, ни мама, ни Аркадий Львович. Все обходят его, как яму на тротуаре. «Что ты… ну». «В твоём… положении». «С твоими… обстоятельствами».

— Не знает, — сказала я.

— Ты ему не сказала?

— Нет.

— Почему?

Я подумала.

— Потому что первый раз за девять месяцев со мной кто-то говорит, как будто я… — Я тоже не договорила. — Как будто я — просто человек, которому не спится.

Лиза молчала. Долго. Потом я услышала, как скрипнул стул — она подвинулась ко мне. И её рука — горячая, с кольцами на каждом пальце, они звякнули о мою кружку — легла мне на запястье.

— Ты и есть просто человек, которому не спится, — сказала она.

— Нет. Я — человек, которому не спится, потому что…

— Тая.

— Ладно.

Мы помолчали. Жук в шкафу тикал. Тик. Тик.

— Он хоть красивый? — спросила Лиза.

Я засмеялась.

— Откуда я знаю?

— По голосу. Ты же у нас специалист по голосам. Многоточия свои ставишь.

Я подумала.

— Высокий, — сказала я. — Голос идёт сверху. Как будто он наклоняется к микрофону. Худой, наверное. Голос не толстый. Не спит. Давно не спит — у него паузы между словами длиннее, чем надо. И он чем-то занимался руками. Раньше. Не головой.

— С чего ты взяла?

— Он говорит, как будто держит. Не знаю, как объяснить. Как будто у него в руках что-то лежит, и он боится уронить.

Лиза молчала.

— Ну ты даёшь, — сказала она наконец. — Тебе бы в ФСБ.

— Мне бы в фотостудию, — сказала я.

Получилось не так, как я хотела. Получилось горько. Лиза сжала моё запястье. Кольца звякнули.

* * *

По вечерам наверху играет Аркадий Львович.

У него старый кабинетный рояль, «Красный Октябрь», который он сам перебирал по винтику двадцать лет назад, — он рассказывал. Рояль стоит прямо над моей кухней. Когда он играет, у меня на кухне тонко звенит люстра — подвески из стеклянных капелек, бабушкины. Я однажды хотела их снять, а потом подумала — пусть звенят. Это как будто люстра подпевает.

Он играет по вечерам с восьми до девяти. Час. Каждый день. Шопен, Шуман, Чайковский — «Времена года», ноябрь, «На тройке», он его любит больше всего. Иногда что-то джазовое, неуверенное, со сбоями — он учится, говорит, на старости лет хочет научиться джазу. Иногда — гаммы. Долго, медленно, вверх-вниз, вверх-вниз, как будто он проверяет, все ли клавиши на месте.

Раньше, до января, по вечерам играла Соня. У нас внизу — у бабушки — тоже есть пианино. Старенькое, «Лирика», с жёлтыми клавишами и подсвечниками по бокам. Соня занималась у Аркадия Львовича с семи лет. Бесплатно. «Таечка, у неё руки, — говорил он мне. — У неё такие руки — Господи. Ей бы в консерваторию». Соня не хотела в консерваторию. Соня хотела в айти, или в дизайнеры, или в Корею, или выйти замуж за корейского певца, или стать ветеринаром — каждый месяц что-то новое. Но играла. Каждый вечер. Говорила — для головы. Чтобы голова не взорвалась.

Я лежала на диване и слушала. Она играла плохо. Сбивалась, начинала сначала, ругалась шёпотом. Я говорила: «Сонька, не матерись». Она говорила: «Это не мат, это терминология».

С января пианино внизу молчит. Я не открываю крышку. Аркадий Львович предлагал его настроить — оно расстроилось, оно у нас всегда расстраивается к зиме, от батарей, — я сказала: «Не надо. Пусть». Он понял. Он больше не предлагал.

Теперь он играет наверху, и люстра у меня на кухне звенит, и Шопен — щенок, не композитор — подвывает ему сквозь потолок тонким голосом. Аркадий Львович сначала его выставлял в коридор. Потом перестал. Говорит — пусть, у мальчика слух. Шопен подвывает в «Ноябре» на одной и той же ноте, всегда на одной, и Аркадий Львович говорит, что это «фа-диез», и что это лучше, чем у половины его учеников.

Я лежу на диване внизу и слушаю.

Иногда мне кажется, что это Соня. Что она там, наверху, сбивается и начинает сначала. Я знаю, что это не она. Я всё равно слушаю.

* * *

Я позвонила ему в третий раз в ночь на тридцатое. То есть — в сто двенадцать. В три четырнадцать.

Я не собиралась. Я лежала в темноте, часы сказали своё «три часа четырнадцать минут», и я лежала и слушала, как помнит моё тело, и считала его голоса — висок, бедро, сердце, — и думала: не звони. Он сказал — нельзя. То есть он не сказал, но та девушка сказала, и я сама знаю. Это линия для тех, кто тонет.

Я не тону, сказала я себе. Я лежу на дне. Это разные вещи.

Я позвонила.

— Служба сто двенадцать, оператор…

Женский голос. Молодой. Та же, что в прошлый раз, когда я на него не попала. Я узнала — у неё чуть-чуть картавое «р» и лапша. Она ела лапшу, я слышала, как она жевала.

— Простите, — сказала я. — Это абонент. Со щенком. Я…

— Ой, — сказала девушка. Не зло. Скорее растерянно. — Подождите.

Щелчок. Тишина. Секунд десять. Я уже хотела положить.

— Оператор Северин.

— Это опять я, — сказала я. — Простите.

— Не извиняйтесь.

— Мне сказали, что вам за это будет.

Пауза.

— Кто сказал?

— Никто. Я сама. Я слышу. В прошлый раз, когда вы говорили «до свидания», у вас кто-то рядом стоял. Дышал. И вздохнул. Так вздыхают, когда собираются ругать.

Пауза. Длиннее.

Потом он засмеялся. Тихо, носом.

— Вы что, по дыханию слышите, кто где стоит?

— Иногда.

— Это была старшая смены.

— Она вас ругала?

— Немного.

— Тогда я положу, — сказала я. — Правда. Простите. Я не хочу, чтобы вас…

— Абонент.

— Да?

— Запишите номер.

Я не поняла.

— Какой номер?

— Мой. Личный. — Он говорил тише, чем обычно. Почти шёпотом. Как будто кто-то мог услышать. — Сто двенадцать — для тех, кто тонет. А вы… Если вам не спится — звоните сюда. Я тоже не сплю. Ночью — даже когда не на смене.

Я сидела на кровати, прижав телефон к уху.

— Это можно? — спросила я.

— Нет, — сказал он. — Нельзя. Записывайте.

Я записала. Я не могу записать на бумаге — я повторила его вслух, медленно, три раза, а потом он продиктовал ещё раз, а потом я повторила ещё раз. Одиннадцать цифр. Я помню их до сих пор. Я буду помнить их, когда забуду всё остальное. Даже свой.

— Как вас зовут? — спросила я.

Он помолчал.

— Глеб.

— Глеб, — повторила я.

Глеб. Не холодное и северное, как фамилия. Тёплое. Круглое. Как хлеб. Как глоток.

— А вас?

Я молчала.

— Не обязательно, — сказал он. — Можно — абонент.

— Абонент, — сказала я. — Пока — абонент. Можно?

— Можно.

— Спасибо, Глеб.

— До свидания, абонент.

Я положила трубку первой. Он же не кладёт.

* * *

В следующую ночь я позвонила ему на номер, который выучила наизусть.

Три часа четырнадцать минут. Я сидела на кровати. Я держала телефон обеими руками. Бублик сопел у ног. Наверху было тихо — Аркадий Львович давно спал, Шопен тоже.

Я набрала одиннадцать цифр. Медленно. Проговаривая про себя каждую. Телефон повторял за мной вежливым голосом: «Восемь. Девять. Ноль…»

Гудок.

Я подумала: он спит. Он сказал «не сплю», но это просто так говорят. Он спит. Сейчас я его разбужу. Он возьмёт трубку сонный, злой, скажет: «Вы на часы смотрели?» — и я провалюсь сквозь землю, сквозь первый этаж, сквозь подвал, прямо в бабушкин погреб с проросшей картошкой.

Второй гудок.

— Не сплю, — сказал он.

Голос был другой. Не тот, что на работе. Без гарнитуры, без гула ламп, без далёких чужих голосов. Близкий. Тёплый. Чуть сиплый — как будто он лежал и давно не говорил вслух. И вокруг — тишина. Не та тишина, что в большой комнате. Маленькая. Квартирная. И где-то далеко за ней — я прислушалась — длинный, глухой, ритмичный стук. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

— Что это? — спросила я.

— Что?

— Стучит. Далеко.

Он помолчал. Прислушался, наверное.

— Поезд, — сказал он. — Товарный. У меня окно на пути. Вокзал рядом.

— Какой?

— Московский.

— Вы на Канавине живёте?

— Да.

Я помолчала. Канавино. Та сторона. На той стороне — Ярмарка, вокзал, Стрелка с собором. Чтобы попасть туда отсюда, с Ильинской, нужно спуститься к площади Маркина и переехать Оку.

По Канавинскому мосту.

Я не была на той стороне с января.

— Абонент?

— Здесь.

— Вы замолчали.

— Слушаю поезд, — сказала я.

Он не стал спрашивать. Он вообще редко спрашивал. Он просто молчал вместе со мной, и мы слушали, как где-то на той стороне реки идёт поезд, бесконечный, на сорок вагонов, тук-тук, тук-тук, тук-тук, и мне казалось, что это не поезд, а сердце. Огромное, медленное. Чьё-то.

— Расскажите, что у вас за окном, — сказал он.

Я подумала.

Я помню, что у меня за окном. Я видела это двадцать три года — сначала из бабушкиных рук, когда она поднимала меня к подоконнику, потом сама. Двор-колодец. Тополь — огромный, старый, наклонённый, как будто прислушивается к чему-то в соседнем окне. Жёлтая стена соседнего дома — облупленная, с проплешинами, сквозь которые проступает красный кирпич. Чья-то сушилка на балконе третьего этажа. Пожарная лестница. Мусорные баки. Кошка.

Я не знаю, есть ли там ещё кошка. Может быть, её давно нет. Может быть, тополь спилили. Может быть, стену перекрасили в синий. Я не знаю. Я помню. Это всё, что у меня есть.

— Тополь, — сказала я. — Старый. Почти голый уже — октябрь. Последние листья жёлтые, как монетки. Наклонился к соседнему окну — как будто подслушивает. Двор-колодец. Стена напротив — жёлтая. Не ярко-жёлтая, а такая… как старая бумага. Как письма в бабушкином сундуке. Облупилась, и под ней кирпич. Красный. На третьем этаже — балкон, там сушат бельё. Сейчас висят простыни. Белые. В темноте — как привидения.

Он молчал. Слушал.

Я придумала простыни. Про простыни я не знала. Я сказала — и мне стало стыдно и страшно, и в то же время — очень хорошо. Как будто я снова стою у окна и смотрю. Как будто мне снова двадцать четыре, и я фотограф, и я ищу свет.

— Красиво, — сказал он.

— Я фотограф, — сказала я.

Я не знаю, зачем я это сказала. Это вырвалось само. Как смех.

— Правда?

— Правда. Портреты. — Я сглотнула. — Снимала. Снимаю.

Снимаю. Настоящее время. Ложь. Первая — настоящая — ложь. Не умолчание, не «темно в подъезде». Ложь, сказанная вслух.

Я слышала, как она звучит. У меня перед ней — маленький вдох. И голос чуть выше. Чуть ровнее. Как по канату.

Он не заметил. Он не мог заметить. Он не ставит многоточий.

— Тогда понятно, — сказал он.

— Что понятно?

— Почему вы так говорите про цвета. Как будто достаёте из шкатулки.

Я замерла.

— Как это?

— Не знаю, — сказал он. — Осторожно. По одному. Как будто они очень дорогие и их мало.

Я сидела на кровати. Держала телефон. Далеко-далеко, на той стороне реки, шёл поезд.

Они очень дорогие. Их очень мало. С каждым месяцем — меньше. Я не помню уже, какого цвета у Сони были глаза. Я помню — «серо-голубые». Слово помню. А цвет — нет. Он стёрся. Как фотография, которую слишком часто доставали из конверта.

— Да, — сказала я. — Их мало.

Он не спросил почему. Он никогда не спрашивал «почему». Он просто был там. На том конце. На той стороне. Не клал трубку.

Мы говорили до четырёх двадцати. Потом я сказала: «Спокойной ночи, Глеб». Он сказал: «Спокойной ночи, абонент».

Я положила трубку первой.

Я легла, натянула одеяло до подбородка и слушала дом. Холодильник. Трубу. Жука в шкафу. Тик. Тик. Тик.

И думала про то, что я ему соврала. И что он сказал «красиво». Про простыни, которых, может быть, нет. Про двор, которого я не видела девять месяцев.

И что это — первое красивое, что я сделала с января.

Глава 4

Глеб

Смена: выходной · Входящий в 03:14 · Длительность: 1 ч 12 мин

Она звонит в три четырнадцать.

Не в три тринадцать и не в три пятнадцать. Каждый раз — в три четырнадцать. Он сначала думал, что она ставит будильник. Потом спросил. Она сказала: «Нет. Я просто просыпаюсь». Он спросил — почему именно тогда. Она сказала: «Долгая история». Он больше не спрашивал.

Но каждый раз, когда телефон на матрасе рядом с его головой начинает вибрировать — ровно, как по часам, три часа четырнадцать минут, — у него внутри что-то сжимается. Он не знает что. Какая-то мышца, которой нет в анатомическом атласе. Сжимается и разжимается. Как кулак.

Он берёт трубку на втором гудке. Всегда на втором. Не на первом — чтобы она не думала, что он лежит и ждёт. Он лежит и ждёт.

— Не сплю, — говорит он.

Это теперь их «алло». Её «алло» — молчание. Секунда. Две. Потом:

— Я знаю.

* * *

В ночи, когда он на смене, она не звонит. Он сказал ей свой график — ночь через ночь, — и она запомнила с первого раза. Он даже не удивился. Она запоминает всё, что он говорит. Цифры, имена, слова. Он однажды упомянул, что Катя у двери ест лапшу со вкусом курицы, и через неделю она спросила: «А Катя всё ещё на курице, или перешла на говядину?»

В ночи, когда он на смене, в три четырнадцать он встаёт из-за стола и идёт в курилку. Зоя Павловна смотрит на него поверх очков. Ничего не говорит. Спицы стучат. Он выходит под козырёк, к ржавой урне и глухой стене склада, и пишет в мессенджере одно слово:

«Здесь».

Она отвечает через минуту. Всегда через минуту — ровно, как будто считает до шестидесяти. Он не знает, почему так долго. Однажды хотел спросить. Не спросил.

«Здесь».

И всё. Больше ничего. Он стоит под козырьком десять минут, держит телефон в руке и смотрит на это слово. Её «здесь». Как будто она стоит рядом с ним под козырьком. Как будто она — где-то в темноте, в двух шагах, просто молчит.

bannerbanner