
Полная версия:
Оставайтесь на линии
— Мне жаль, — сказал Олег. Неловко, хрипло. — Что я на неё тогда. Ну. Ты знаешь. Мне жаль.
Я не знала, что ответить.
— Мне тоже, — сказала я.
Он положил трубку.
* * *
В восемь вечера Аркадий Львович не стал играть «Ноябрь».
Я лежала на диване, как всегда. Ждала — люстра на кухне зазвенит, Шопен подхватит свой фа-диез. Восемь ноль-ноль. Тишина. Восемь пять. Восемь десять.
Потом — шаги наверху. Медленные. От окна к роялю. Скрип табурета.
И он заиграл.
Не Чайковского. Что-то другое. Я сначала не узнала. Медленное, плавное, кружащееся. Три четверти — раз-два-три, раз-два-три, — как вальс, но не вальс. Мелодия начиналась высоко, тихо, и спускалась, и снова поднималась, и снова спускалась, — как снег, который ветер подхватывает у самой земли и уносит вверх. Грустная. Нет — не грустная. Хуже. Нежная. Такая нежная, что от неё было больно.
Люстра на кухне тонко звенела.
Я лежала на диване.
И мне стало холодно.
Сразу. Целиком. Как будто кто-то открыл окно и в комнату ударил ветер — со снегом, с ледяной крошкой. Пальцы — ледяные. Колени. Затылок. В левом виске — там, где шрам, — что-то кольнуло, тонко и глубоко, как иголка.
Я села.
Сердце колотилось. Во рту стало кисло. Меня затошнило — резко, сильно, как в машине на серпантине.
Наверху играла музыка. Нежная, кружащаяся, раз-два-три.
Я не знала эту музыку. Я была уверена, что не знаю её. Я никогда её не слышала.
Тело знало.
Я встала. Пошла в ванную — по стенке, быстро, задевая плечом косяк. Нашла раковину. Открыла холодную воду. Плеснула в лицо. Ещё раз. Ещё.
Наверху музыка кончилась. Последняя нота — высокая, тихая — повисла и растаяла.
Тишина.
Потом шаги. От рояля к окну. Скрип половиц. Шопен заскулил — тонко, жалобно. Аркадий Львович что-то сказал ему — я не разобрала. Голос был тихий, хриплый.
Больше он в тот вечер не играл.
Я стояла в ванной, вцепившись в раковину, и ждала, когда пройдёт. Прошло минут через десять. Не совсем. Осталось — где-то в груди, под рёбрами. Как осколок.
* * *
— Что вы играли вчера? — спросила я наутро.
Аркадий Львович принёс мне молоко и хлеб. Он стоял в прихожей, шуршал пакетом, ставил что-то на полку. Шопен у него на руках вертелся и пищал — хотел к Бублику.
Пакет перестал шуршать.
— Вчера? — сказал Аркадий Львович.
— Вечером. Не «Ноябрь». Что-то другое. Медленное. На три четверти.
Пауза. Короткая. На полвдоха.
— Свиридов, — сказал он. — «Метель». Романс. Это… Нина любила. Жена. Я иногда… для неё.
— Красиво, — сказала я.
— Да, — сказал он. — Красиво.
Он поставил пакет на полку. Звякнуло стекло — бутылка молока о бутылку.
— А что? — спросил он. Голос был обычный. Мягкий, хрипловатый. — Тебе мешало? Ты скажи, Таечка. Я не буду, если мешает.
— Не мешало.
— Ты бледная.
— Не выспалась.
— Господи, — сказал он. — Ну ты хоть чаю попей. С мёдом. Я мёд принёс, вон, на полке, гречишный. Нина всегда говорила — гречишный от всего.
Он ушёл наверх. Шаги. Остановка на седьмой ступеньке. Шаги.
Я стояла в прихожей.
Перед словом «Свиридов» у него была пауза. Маленькая. На полвдоха. Как будто он набирал воздух, чтобы сказать. Как будто шёл по канату.
Я подумала — ерунда. Это я. Это у меня. Я всё слышу через свои многоточия. Мне везде мерещится канат.
Это просто музыка. Его жена её любила. Он её играет. Иногда. Для неё. Это нормально. Это красиво.
Я пошла на кухню. Поставила чайник. Нашла на полке банку с мёдом — тяжёлую, стеклянную, с бумажной наклейкой.
Чайник зашумел.
Под рёбрами сидел осколок. Тихий. Холодный.
Я налила чай. Положила мёд. Пила медленно.
Не помогло.
* * *
В три четырнадцать я позвонила ему.
Ночь с одиннадцатого на двенадцатое. Его выходная. Я знала его график лучше, чем свой.
— Не сплю, — сказал он.
— Я знаю, — сказала я.
Голос у меня был не такой. Я сама услышала. И он услышал.
Он ничего не сказал. Подождал.
— Сегодня плохой день, — сказала я. — Вчера. То есть — сегодня. Уже прошёл. Но плохой.
— Понял.
Тишина.
— Вы не спросите почему?
— Нет.
— Почему?
— Потому что вы скажете, если захотите.
Я лежала на спине. Смотрела в темноту. Бублик сопел у кровати. Наверху было тихо — так тихо, что я слышала, как скрипит тополь во дворе.
— У сестры сегодня день рождения, — сказала я. — Было бы. Семнадцать.
Он молчал. Долго. Я слышала, как он дышит. Как у него за окном проходит поезд — пассажирский, быстро, с длинным гудком.
— Хотите, я вам расскажу, какое сейчас небо? — сказал он. — Над Канавином.
Я не ответила. Я не могла.
Я слышала, как он встал. Как скрипнул пол. Шаги — босые, пять шагов. Щелчок. Скрип — открылась форточка. Холодный воздух — я слышала его, как он ворвался к нему в комнату: шум улицы, далёкий, приглушённый, и ветер.
— Облаков нет, — сказал он. — Первый раз за неделю. Небо — чёрное. Не совсем чёрное. Над вокзалом — рыжее, от фонарей. Как будто там внизу что-то горит, но не страшно. Тепло горит. А выше — чёрное. И звёзды. Мало. Штук пять. Город мешает. Но одна — яркая. Прямо над водокачкой. Мигает. Не белая — голубоватая. Как будто кто-то оттуда подаёт сигнал. Фонариком. Точка-точка-тире.
Я лежала с закрытыми глазами. Не потому что это что-то меняло. По привычке.
— И луна, — сказал он. — Половинка. Справа. Низко, над крышами. Жёлтая, но не как фонари. Холодная. Как кусок масла из морозилки. С краю — как будто откусили.
Я засмеялась. Сквозь слёзы. Тихо.
— Это ей, — сказал он. — Сестре. С днём рождения.
Я не могла говорить. Я лежала и держала телефон у уха, и плакала, и смеялась, и в груди, под рёбрами, где сидел осколок, — стало тепло. Немножко. Как будто кто-то подышал на замёрзшее стекло.
Он не клал трубку. Он стоял у открытой форточки — я слышала ветер — и молчал вместе со мной.
— Глеб, — сказала я наконец.
— Здесь.
— Можно я в следующий раз расскажу? Всё. Почему три четырнадцать. Почему не сплю. Почему «была». Можно?
— Можно.
— Не сегодня. В следующий раз. Мне надо… собраться.
— Я подожду.
— Вы всегда ждёте.
— Это моя работа, — сказал он.
— Нет, — сказала я. — Не работа. Я знаю, как звучит работа. Это — не работа.
Он помолчал.
— Нет, — согласился он. — Не работа.
Я положила трубку в пять ноль две. Первой.
Я лежала и думала, что в следующий раз скажу. Всё. Про мост, про метель, про три четырнадцать. Про Соню. Может быть — даже про то, что я не вижу. Что простыней нет. Что «снимаю» — неправда. Может быть.
Наверху было тихо.
Под рёбрами, где был осколок, — ещё держалось тепло. Луна, как кусок масла из морозилки. С краю откусили.
Я уснула, улыбаясь.
Я не знала, что музыка на три четверти — раз-два-три, нежная, кружащаяся, как снег, — уже нашла меня. Что она будет приходить. Каждую неделю. Сверху. Сквозь потолок.
Что тело помнит.
Тело всегда помнит.
Глава 6
Глеб
Смена: выходной · Входящий в 03:14 · Длительность: 47 мин
Тринадцатого ноября, в час сорок семь ночи, на крышу шестнадцатиэтажки в Верхних Печёрах вышел человек и позвонил в сто двенадцать.
— Я на крыше, — сказал он. — Я сейчас прыгну. Я звоню, чтобы вы потом не искали долго. Адрес запишите.
Голос был спокойный. Совершенно спокойный. Деловой. Как будто он звонил в управляющую компанию сообщить о протечке.
Глеб записал адрес. Одной рукой. Второй — уже отправлял: полиция, МЧС, скорая. Переговорщик. На мониторе карточка заполнялась сама собой — его пальцы знали, куда нажимать, раньше, чем он успевал подумать.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Неважно.
— Мне — важно. Я не могу говорить с человеком, у которого нет имени. Я так не умею.
Пауза.
— Виталий.
— Виталий. Я Глеб. Вы где сейчас стоите, Виталий? У края?
— У края.
— Сидите или стоите?
— Стою.
— Можете сесть? Ветер сегодня. Я по сводке смотрел — порывы до двенадцати. Вас сдует раньше, чем вы решите. Это же будет нечестно. Вы решили сами — а получится, что ветер.
Пауза. Длинная. Ветер в трубке — гулкий, сильный, на высоте он всегда другой.
— Сел, — сказал Виталий.
— Спасибо.
Глеб снял очки, которых у него не было, — это был жест, который он перенял у Зои Павловны и сам не заметил. Потёр переносицу. Посмотрел на таймер. Минута двадцать. Наряд будет через двенадцать. МЧС — через пятнадцать. Переговорщик — неизвестно, переговорщик в эту ночь был один на весь город и сейчас сидел где-то на Автозаводе, с другим.
Пятнадцать минут. Как минимум.
Нужно не уговаривать. Он знал это. Его учили — и он сам знал, без учёбы. Не говорить «не делайте этого». Не говорить «подумайте о близких». Не говорить «всё будет хорошо». Человек на крыше всё это уже слышал — от себя самого, сто раз, тысячу. Он уже со всем этим поспорил и выиграл. Если ты начнёшь спорить — ты проиграешь.
Нужно просто держать. Голосом.
— Виталий, — сказал Глеб. — Можно я вас попрошу? Не про это. Про другое.
— Про что?
— Я сижу в комнате без окон. Двенадцать часов. Неба не видел неделю — я с ночей на ночи, днём сплю. Опишите мне, что вы видите. Оттуда. Сверху. Мне правда интересно.
Тишина. Ветер.
— Вы издеваетесь? — сказал Виталий.
— Нет. Честно. Шестнадцатый этаж, Печёры. Это же над самым откосом. Оттуда должно быть видно — всё.
Тишина.
— Волгу видно, — сказал наконец Виталий. Неохотно. — Тёмная. Как асфальт. Только блестит местами. Где фонари на набережной.
— А на том берегу?
— Бор. Огоньков мало. Там спят все. Мост видно. Борский. Подсвеченный.
— Каким цветом?
— Голубоватым. Как лёд.
— А канатку видно?
Пауза.
— Видно. Опоры. Красные огоньки наверху мигают. Для самолётов.
— Кабины едут?
— Ночью не ездят. Висят. Тёмные. Как… — Виталий замолчал.
— Как что?
— Как ёлочные игрушки. Которые с ёлки сняли, а убрать забыли.
Глеб закрыл глаза.
— Красиво, — сказал он.
— Ничего не красиво, — сказал Виталий. И голос у него дрогнул. Первый раз.
Глеб услышал это. Трещину. Маленькую. В спокойном, ровном, деловом голосе — трещину. Он вцепился в неё. Не голосом — всем собой.
— Виталий. А что вы видели с этой крыши раньше? Вы же туда не в первый раз вышли. Я слышу. Вы там ходите как дома.
Долгая тишина.
— С сыном выходили, — сказал Виталий. — Летом. Ему восемь было. Звёзды смотреть. Он телескоп хотел. Я ему купил. Китайский. Плохой. Мы в него Луну смотрели. Он кричал — папа, там кратеры! Как в кино!
— Сколько ему сейчас?
— Двенадцать.
— Где он?
— С матерью. В Кстово. Она его забрала. В апреле.
— Вы с ним говорите?
Тишина.
— Он мне вчера написал, — сказал Виталий. Голос треснул совсем. — Спросил — папа, а телескоп у тебя? Можно я его заберу? У нас тут в Кстове небо тёмное, звёзды видно.
— И что вы ответили?
— Ничего. — Виталий плакал. Глеб слышал. Ветер, и сквозь ветер — как плачет мужчина, который не умеет плакать. Захлёбываясь, некрасиво, стыдясь. — Ничего не ответил. Я не знаю, где он. Телескоп. Я не знаю, куда я его… Я всё… Я ничего не помню, что куда… Я…
— Виталий. Послушайте меня. — Глеб говорил медленно. Очень медленно. Как будто держал на весу что-то тяжёлое и хрупкое. — Телескоп можно найти. Можно купить новый. Хороший. Не китайский. Но ваш сын спросил не про телескоп.
— А про что?
— Он спросил — папа, можно я приеду? Он только по-другому сказал. Двенадцать лет — так не говорят. Так говорят — а телескоп у тебя?
Тишина. Ветер. Плач.
Минута. Две.
— Виталий?
— Здесь.
— Вам нужно ему ответить. Он ждёт. Он вчера спросил — и ждёт. Вы же знаете, как это — ждать ответа. Это хуже всего.
* * *
Наряд поднялся на крышу через четырнадцать минут. МЧС — через семнадцать. Глеб слышал всё это в трубке: железную дверь чердака, голоса, шаги по рубероиду. Виталий сидел в метре от края, спиной к городу, лицом к двери чердака. Он сам так повернулся — Глеб попросил: «Сядьте лицом к двери. Чтобы видеть, кто идёт. Чтобы вас не напугали».
Когда полицейский подошёл, Виталий не встал. Он сидел и держал телефон у уха. Полицейский присел рядом на корточки. Что-то сказал — тихо, Глеб не разобрал.
— Глеб, — сказал Виталий.
— Здесь.
— Они пришли.
— Я знаю. Идите с ними. Они хорошие.
— А вы?
— А я подожду, пока вы спуститесь.
Шаги. Железная дверь. Лестница — гулко, эхом. Лифт. Скрежет. Двери лифта. Снова шаги. Снова дверь — уже подъездная, с писком домофона. Улица. Голоса. Мотор машины.
— Глеб?
— Здесь.
— Вы правда подождали.
— Я никогда не кладу трубку первым.
Тишина.
— Спасибо, — сказал Виталий. — Я напишу ему. Сейчас. Из машины.
Гудки.
Глеб снял гарнитуру. Положил на стол. Посмотрел на таймер.
Шестьдесят четыре минуты.
Руки у него тряслись. Не сильно. Чуть-чуть. Как будто он час держал на вытянутых руках что-то тяжёлое — и только что опустил. Он положил ладони на стол, плашмя. Прижал. Подождал, пока перестанут.
Зоя Павловна стояла рядом. Он не слышал, как она подошла.
— Иди постой, — сказала она.
Он встал. Пошёл.
У двери она его окликнула:
— Глебушка.
Он обернулся.
— Ты руками говоришь, — сказала Зоя Павловна. — Знаешь? Голосом — а руками. Я тридцать лет слушаю. Так мало кто умеет. Голос у тебя — как будто ты держишь.
Он постоял в дверях.
— Абонент тоже так говорит, — сказал он. Сам не зная зачем.
Зоя Павловна посмотрела на него. Поверх очков. Ничего не сказала. Кивнула.
* * *
Он спал днём тринадцатого до трёх часов дня. Без снов. Проснулся с ощущением, что что-то должно случиться. Как перед экзаменом. Как перед первым выездом, девять лет назад, когда ему было двадцать и он сидел на подстанции в новенькой синей форме, и колено у него прыгало само по себе, и Михалыч сказал: «Не ссы, студент. Первый раз — не страшно. Страшно — сотый».
Он сварил гречку. Не стал есть. Сходил в магазин. Ничего не купил. Вернулся. Помыл пол — зачем-то, первый раз за месяц. Лёг на матрас.
«В следующий раз расскажу. Всё».
Он лежал и смотрел в потолок, и ждал ночи.
Он думал: что бы она ни сказала — это ничего. Он слышал всё. Он видел всё. Девять лет на скорой. Он видел, как люди теряют детей, родителей, ноги, глаза, разум. Он держал их за руки, когда они теряли. Он знает, как звучит любая беда. Её беда — тоже какая-то из этих. Он узнает её. Он её выдержит.
Он думал, что готов.
* * *
Три часа четырнадцать минут.
Второй гудок.
— Не сплю, — сказал он.
Тишина. Секунда. Две. Три. Дольше, чем обычно.
— Я знаю, — сказала она. Голос — тихий, ровный. Слишком ровный. Как у человека, который репетировал. — Глеб. Я обещала.
— Можно не сегодня.
— Нет. Сегодня. Если не сегодня — я никогда.
— Хорошо.
Он сел на матрасе. Прислонился спиной к холодной стене. Подтянул колени.
Она дышала в трубку. Он слышал — она тоже села. Скрип пружин. Большая собака вздохнула.
— Меня зовут Тая, — сказала она.
Тая.
Он не сразу понял, почему что-то внутри — та мышца, которой нет в атласе, — вдруг дёрнулась. Как от удара током. Не сильно. Чуть-чуть. Тая. Таисия. Он слышал это имя… Он не помнил где. Где-то. Давно.
— Тая, — повторил он.
— Таисия. Миронова. Мне двадцать пять. В августе исполнилось.
Миронова.
Таисия Миронова.
Он не дышал.
— У меня была сестра, — сказала она. — Соня. Софья. Младше на восемь лет. Мы жили вдвоём, здесь, у бабушки, после того как Соня поругалась с отчимом. Полтора года жили. Ей было шестнадцать.
Он не дышал.
Где-то далеко, за окном, шёл товарный. Тук-тук. Тук-тук.
— В январе, — сказала она. — Шестнадцатого. Пятница. Она отпросилась к подруге на ночь. День рождения у подруги. На Канавине, у Мещерского озера. Я разрешила. Она взрослая уже, думала я. Шестнадцать. Пусть.
Тук-тук. Тук-тук.
— Она позвонила мне в два сорок. Ночью. Плакала. Говорила — Тай, забери меня. Пожалуйста. Забери. Я не поняла, что случилось. Поругались с кем-то. Я потом узнала — с подругой. Из-за мальчика. Ерунда. Шестнадцать лет. Но она плакала так, что я… Я оделась и поехала.
Тук-тук.
— У меня была машина. Старая. Маленькая. «Киа». Красная. Как божья коровка — Соня так говорила. Я её на первые деньги купила, со съёмок. Мела метель. Сильная. Я ехала медленно. Я забрала её. Она села, и молчала, и плакала, и я не спрашивала. Я включила печку. И мы поехали домой. Через мост.
Он не мог дышать. Он сидел, прижавшись спиной к стене, и стена была ледяной, и он не чувствовал холода.
— Канавинский, — сказала она. — Канавинский мост. Три часа четырнадцать минут. Я помню время. Я посмотрела на часы на панели. Три четырнадцать. Я подумала — через десять минут будем дома.
Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.
Поезд за окном — бесконечный. Сорок вагонов. Он не считал.
— Слева что-то ударило. Большое. Я не видела — что. Свет. Удар. Нас понесло. Я помню, как Соня закричала. Один раз. Коротко. Потом — ограждение. Скрежет. Нас перевернуло. Я помню, как мир лёг на бок.
Она замолчала. Он слышал — она дышит. Часто. Как будто бежала.
— Потом я помню плохо, — сказала она. — Кусками. Было темно. Очень темно. Я висела на ремне. Нога — горячая, мокрая. Голова — как будто в ней что-то лопнуло. Я звала Соню. Я не знаю, ответила она или нет. Я не слышала.
Тук-тук.
— Потом — музыка, — сказала она. — Откуда-то. Скрипки. Как по радио. Медленная. И кто-то рядом. Мужчина. Он сказал… — Она запнулась. — Он сказал «Господи». Два раза. «Господи. Господи». Так — как будто ему очень страшно. А потом — шаги. Убегающие. Скользят по льду. И музыка оборвалась. И стало тихо.
Глеб закрыл глаза.
Высокий человек в тёмном пальто. Без шапки. Стоит, наклонившись над машиной. Выпрямляется. Смотрит на синие огни. Бежит. Падает на одно колено. Поднимается. Открытая дверь. Скрипки. Хлопок. Огни уходят к площади Маркина.
— А потом пришёл другой, — сказала она.
Тишина.
Её голос стал другим. Тише. Мягче. Как будто она говорила о чём-то, что держала в ладонях.
— Я не помню лица, — сказала она. — Совсем. Было темно. Я помню только голос. Он сказал — я фельдшер. Скорая. Я здесь. Он что-то делал с моей ногой — было очень больно, я помню. Потом держал мне голову. И говорил. Всё время говорил. Не останавливаясь. Я не помню слов. Только — одно. Он повторял его много раз. «Оставайтесь со мной». «Слышите? Оставайтесь со мной». И я — оставалась. Я держалась за его голос. Как за… Я не знаю как. Как за верёвку. Я схватила его за что-то. За карман. Там было что-то твёрдое, круглое. Я держала.
Яблоко.
Он сидел на матрасе, в темноте, прижав телефон к уху так, что болела скула.
Яблоко. Твёрдое, холодное. С отпечатками пальцев на кожуре. Он выбросил его через неделю. Оно лежало в кармане куртки, он не мог его вынуть, а потом однажды утром вынул и выбросил в урну у вокзала, не глядя. И потом стоял у урны полчаса. И хотел достать. И не достал.
— А Соня, — сказала Тая, — умерла. Там. В машине. Пока он держал меня.
Тишина.
Поезд за окном кончился. Последний вагон. Тук-тук. Тишина.
Абсолютная.
— Глеб?
Он не мог ответить.
— Глеб. Вы здесь?
Он открыл рот.
— Здесь, — сказал он.
Голос был не его. Чужой. Сухой, как бумага.
— Вот, — сказала она. — Вот почему три четырнадцать. Каждую ночь. Двести девяносто… я не помню. Почти триста. Тело помнит. Психотерапевт так говорит. Тело помнит, во сколько. Я просыпаюсь — и лежу. И слушаю. И жду, что сейчас будет удар. Слева.
Он молчал.
— Я его ищу, — сказала она.
— Кого? — Он сам не узнал свой голос.
— Того фельдшера. С голосом. — Она помолчала. — Не того, который убежал. Того — пусть полиция. Хотя полиция никого не нашла. Дело приостановили, мне письмо приходило. Не установлено лицо. Пусть. Я ищу другого. Который «оставайтесь со мной».
— Зачем? — Его голос. Чужой. Бумажный.
Она молчала долго.
— Я хочу спросить у него одну вещь, — сказала она. — Только одну. Я знаю, что он не виноват. Я знаю, что он спас меня. Мне сказали — если бы не он, я бы за четыре минуты… Ну. Я знаю. Я благодарна. Правда. Я хочу ему сказать спасибо. Но сначала — спросить.
— Что?
— Почему меня?
Глеб перестал существовать.
Он сидел на матрасе, у ледяной стены, с телефоном у уха, — и его не было. Было тело. Было сердце, которое колотилось так, что он слышал его в ушах, в висках, в зубах. Были руки, которые тряслись. Но его — Глеба — не было. Он был там. На мосту. На коленях в луже — тёплой, скользкой. Он держал правой рукой — руку той, что наверху. Левой — холодную маленькую ладонь той, что внизу.
Младшая открывает глаза. Шевелит губами. Он наклоняется к самому её лицу.
— Почему меня, а не её? — сказала Тая. Тихо. — Она же была внизу. Он же мог… Он же мог к ней. Ей шестнадцать. Она бы… У неё всё было впереди. Консерватория, Корея, айти, ветеринар, корейский певец — она каждый месяц новое придумывала. Ей было шестнадцать, Глеб. А мне — двадцать четыре. Я уже… Я уже что-то успела. Почему он выбрал меня?
Он молчал.
— Мне сказали — сортировка, — сказала она. — Что есть такое правило. Помогают тому, у кого больше шансов. Что у меня была кровь, а у неё — внутри, и там ничего нельзя было. Я знаю. Мне Аркадий Львович читал заключение. Я понимаю. Головой. Но я… Я хочу услышать от него. От него самого. Его голосом. Почему меня. Может быть, тогда я перестану просыпаться в три четырнадцать.
Он молчал.
Он не мог сказать ни слова. Ни одного. Если он скажет хоть слово — оно будет правдой. А правду он не может сказать. Не сейчас. Не так. Не по телефону, в четыре утра, ей, которая ищет его, — и не знает, что нашла.
И не может сказать другой правды. Той, что глубже. Той, которую он девять месяцев носит в себе, как яблоко в кармане. Того, что сказала младшая.
Он обещал.
— Глеб?
— Здесь.
— У вас голос изменился.
Он закрыл глаза.
— Я… просто слушаю.
Пауза.
Он услышал — она услышала. Перед словом «просто» у него был вдох. Маленький, на полвдоха. И голос — чуть выше. Чуть ровнее. Как по канату.
Она услышала. Он знал, что она слышит такое. Она ему рассказывала — про многоточия. Про адвоката. Про то, как звучит, когда человек врёт.
Она ничего не сказала.
Тишина. Долгая.
— Простите, — сказала она наконец. — Я вам всё это… в четыре утра. Это тяжело. Я понимаю. Вы же тоже не железный. Вы каждую ночь это слушаете — чужое. А я ещё и своё.
— Не извиняйтесь.
— Я найду его, — сказала она. — Я решила. Я ещё не знаю как. В полиции, может быть. Или на подстанции. Или… Не знаю. Найду.
Он молчал.
— Глеб, вы поможете мне? — спросила она. — Вы же знаете, как это всё устроено. Скорая, сто двенадцать. Где искать. Кто был в ту ночь. Вы поможете?
Он сидел у стены.
За окном было тихо. Ни одного поезда. Как будто вся железная дорога остановилась и слушала.
— Помогу, — сказал он.
Он не знал, правда это или ложь. Он сам больше не слышал разницы.
* * *
Она положила трубку в четыре ноль одну. Первой. Как всегда.
Сорок семь минут.
Он сидел у стены, с телефоном в руке. Экран погас.
Он сидел так до рассвета. До того, как небо за окном стало серым, мокрым, картонным. До того, как по путям прошёл первый пассажирский — на Москву, с длинным гудком на повороте.
Он вспоминал.
Не мост. Мост он помнил всегда — каждую ночь, каждую секунду, каждый звук. Мост был с ним, как шрам на брови. Он вспоминал другое. Утро после. Восемнадцатое января. Подстанция. Новости на телефоне у Михалыча — Михалыч читал вслух, громко, с выражением, как всегда читал новости. «На Канавинском мосту ночью произошло смертельное ДТП. Неизвестный водитель скрылся с места происшествия. Погибла шестнадцатилетняя пассажирка. Водитель автомобиля „Киа“, двадцатичетырёхлетняя Таисия М., госпитализирована в тяжёлом состоянии…»
Таисия М.
Он тогда не запомнил имени. Он запретил себе запоминать. Он не стал узнавать, что с ней. Выжила ли. В какой больнице. Ничего. Он сказал себе — я сделал, что мог. Дальше — не моё. Он закрыл эту дверь. Заколотил гвоздями.
А потом в октябре, в три двадцать две ночи, у него на пульте зазвонил телефон. И голос сказал: «Кто-то скребётся».
Он сидел у стены и смотрел, как светлеет окно.
Она его ищет.
Она хочет спросить: почему меня.
Он знает ответ.
Он единственный на земле, кто знает ответ. И он обещал — шестнадцатилетней девочке, на мосту, в метель, наклонившись к самому её лицу, чувствуя щекой её дыхание, — что никогда его не скажет.

