О чём скорбит Бессмертный?

Говорит он ровно, почти лениво, и по его губам скользит тень улыбки. Но взгляд его остаётся цепким, как у ястреба. Терапон знает, что слова во время боя так же опасны, как и пропущенный удар. Он использует их намеренно.

— Куб не поддаётся?

Деймос не отвечает сразу. Его лицо – обычно строгое и замкнутое – сейчас кажется высеченным из камня. Глаза, янтарные, как два куска льда, политых мёдом, сужены, а скулы напряжены. Он делает резкий шаг вперёд, сокращая дистанцию в долю секунды, и наносит серию мощных рубящих ударов: первый – сверху, второй – сбоку под углом, третий – диагональный снизу, целясь в рёбра.

Каждый удар тяжёл, как кузнечный молот. Дерево глухо ударяется о дерево, и по саду разносится низкий гул. Терапон парирует все три – чисто, без паники, но каждый блок заставляет его отступать на полшага назад. Он чувствует отдачу в локти и плечи. Принц сегодня бьёт не для тренировки. Он бьёт с холодной, сдерживаемой яростью, выпуская эмоции, бушующие под мирной поверхностью, как ураган, заключённый в стеклянную банку.

— Нет, – выдыхает Деймос, когда они наконец разрывают дистанцию и замирают друг напротив друга, восстанавливая дыхание. – Вчера просидел над ним до третьей стражи. Не поддаётся.

Он проворачивает спату в кисти, разминая запястье.

— Я не понимаю.

Терапон не отвечает. Деймос атакует снова. На этот раз удар низкий, под колено – быстрый, почти незаметный, за которым немедленно следует колющий выпад в грудь, призванный добить упавшего противника. Комбинация, отработанная до рефлекса. Но Терапон не падает. Он уходит в сторону, пропуская оба удара в воздух, и тут же отвечает косым ударом по плечу. Дерево звонко щёлкает по наплечнику Деймоса, оставляя на коже свежую отметину. Балл Терапону. Он не радуется, лишь позволяет себе едва заметно приподнять уголок рта.

— Я видел, как вы справлялись с вещами сложнее, – замечает он спокойно, снова уходя в защитную стойку, спата перед грудью. – Может, ключ не в силе, а в хитрости?

Деймос не отвечает. Его глаза сужаются ещё сильнее, и воздух вокруг него, кажется, накаляется. Он переходит в яростный натиск. Два лучших воина каструма закружились в центре сада. Удары сыплются один за другим – быстрые, точные, выверенные до миллиметра. Деревянные клинки стучат, словно барабанная дробь перед казнью. Ни одного лишнего движения. Ни одного удара, нанесённого просто так. Каждый выпад рассчитан, каждый блок поставлен с минимальной затратой сил. Терапон отбивает, отступает, иногда нарочно открывается, проверяя реакцию принца – но Деймос не попадается на провокации. Его стиль остаётся жёстким, экономным, почти безупречным. Однако Терапон, правая рука Его Высочества и лучший мечник каструма после самого принца, замечает то, чего не заметил бы никто другой: крошечную задержку перед ударом слева. Принц чуть дольше группируется, чуть заметнее переносит вес. Там, в глубине сознания, копошится мысль о кубе, и эта мысль стоит Деймосу доли секунды. Терапон не атакует эту слабость. Он лишь запоминает её.

Несколько минут они бьются почти без пауз. Пот стекает по вискам, дыхание становится тяжёлым и горячим. Ткань хитонов темнеет от влаги. Даже птицы, обычно щебечущие в кронах кипарисов, умолкают, будто не решаясь мешать этой молчаливой, яростной симфонии. Это уже не бой, это уже вальс из мечей и воли.

Наконец Терапон ловит момент. Он делает обманное движение влево – корпус уходит, плечо проворачивается, и кажется, что удар последует именно оттуда. Деймос ведётся, смещая вес на правую ногу. Но в последнее мгновение Терапон резко меняет траекторию, приседает и подсекает левую ногу принца. Деревянная спата описывает короткую, хлёсткую дугу и цепляет лодыжку.

Деймос теряет равновесие. Падение длится всего секунду, но в бою этого хватило бы, чтобы противник нанёс смертельный удар. Однако принц успевает перекатиться через плечо, уходя из зоны поражения, и вскочить на ноги прежде, чем Терапон делает шаг вперёд. Движение плавное, текучее, уверенное, без единой дрожи. Даже в падении Деймос остаётся смертоносным.

Терапон не добивает. Он останавливается, опуская оружие, и на его лице появляется то самое выражение, которое Деймос знает слишком хорошо: лёгкая, почти незаметная улыбка. Не насмешливая. Скорее понимающая.

— Довольно, – тяжело выдыхает Деймос, опуская спату остриём в землю.

Он проводит ладонью по мокрым волосам, отбрасывая их назад. Грудь вздымается часто. На боку, куда пришёлся удар Терапона, расплывается красное пятно – будет синяк, но Деймос не обращает на это внимания.

Терапон тоже опускает оружие. Дышит он ровнее принца, хотя грудная клетка ходит ходуном.

— Вы сегодня хороши, как всегда, Ваше Высочество, – произносит он, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

Деймос не принимает похвалы. Лишь короткий, сухой кивок. Он подходит к фонтану, наклоняется и плещет ледяной водой в лицо. Капли стекают по подбородку, падают на землю, смешиваясь с песком. Терапон следует за ним, но к воде не притрагивается – вместо этого опирается плечом на ствол старой оливы и складывает руки на груди.

Тишина между ними повисает плотная, как предгрозовой воздух. Но Терапон умеет с ней обращаться. Он ждёт, пока принц заговорит первым. Деймос выпрямляется, стряхивает воду с пальцев и смотрит на свою спату, оставленную у фонтана.

— Я перепробовал всё, – повторяет он глухо, обращаясь не столько к Терапону, сколько к самому себе.

Терапон медленно отталкивается от дерева и делает шаг к принцу. Его голос звучит мягче, чем обычно – но без слабости, без лести, лишь с той спокойной прямотой, которую он может позволить себе только наедине с Деймосом.

— Я думал об этом, – говорит он. – Если куб Талоса всё ещё не сдаётся может, стоит показать его мисс Мегаре?

Деймос поднимает голову. Янтарные глаза впиваются в Терапона — не гневно, но с пристальным, испытующим вниманием.

— Она из Мшаири, – продолжает Терапон, выдерживая этот взгляд без усилия. – У них там свои древние механизмы, старше наших. Иные принципы, иные мастера. Возможно, она видела нечто подобное. Или, по крайней мере, знает, с какой стороны подойти.

Он делает паузу.

— Вы сами говорили: она упряма. Упрямство и загадки – хорошая пара.

Принц не отвечает мгновенно. Его взгляд скользит к фонтану, к медленно расходящимся по воде кругам, к отражению неба в чаше. Затем снова возвращается к Терапону.

— Возможно, – произносит он наконец. – Завтра. Я подумаю.

Он подходит к спате, поднимает её, взвешивает в руке. Деревянный клинок всё ещё хранит тепло его ладоней. Затем Деймос направляется к выходу из сада – широким, размашистым шагом, не оглядываясь.

Терапон провожает его взглядом. В чёрных глазах – тихое, спокойное беспокойство. Он знает Деймоса достаточно давно, чтобы понимать: даже после такой схватки, даже выплеснув ярость в бой, принц остаётся закрытым. Словно железные ворота Каструма – массивные, неподъёмные, холодные на ощупь.

Он наклоняется, поднимает свою спату, кладёт её на плечо и идёт следом, на шаг позади. Как всегда.

***

Самое сложное для Мегары – это смириться с тем, что завтрак в Тан Ихеаргане — не церемония. Никто не сидит за длинными столами, не читает стихи под звон кифары и не пьёт вино, наслаждаясь солнечным утром. Воины едят быстро, стоя или на корточках, держа миски в одной руке и ложки в другой. Полба со свининой, щедро сдобренная жиром и солью, дымится в больших котлах, установленных прямо во дворе перед казармами. Очередь движется живо, каждый получает свою порцию и отходит в сторону, освобождая место следующему.

Мегара стоит в этой очереди, чувствуя себя пазлом, который идеально встал по форме, но был совершенно из другого набора, чем портил общую картину. В своём кремово-бежевом хитоне с золотой стрелой в волосах она выглядит так, будто сошла с фрески, что по ошибке повесили в тренировочном лагере. Вокруг неё – загорелые, мускулистые, покрытые шрамами люди в грубой одежде, и каждый из них знает своё место и свою роль. Она – нет. Из-за того, что Фанес остался дома, ей немного тревожно и одиноко, несмотря на то, что вокруг много людей.

Когда подходит её очередь получить порцию густой, пахнущей дымом кашей и, помедлив, обращается к раздатчику – сухому, жилистому мужчине с седыми висками и отсутствующим левым ухом.

— Прошу прощения. Я могу взять еду с собой?

Мужчина поднимает на неё глаза — мутные и скучающие, как у старого пса, который уже много лет видел одну и ту же картину.

— Все едят здесь.

— Я понимаю, но мой сын

— Все. Едят. Здесь, – отрезает он, и за его спиной раздаются смешки.

Мегара не отступает. Она стоит, держа пустую миску обеими руками, и смотрит раздатчику прямо в глаза. Она не возмущается и не угрожает, но и не уходит. Она просто продолжает объяснять.

— Ему пять лет. Он остался один. Он не знает ваших правил. Я прошу вас, позвольте мне поесть вместе с ним.

— Правила для всех одни, голубка, – бросает кто-то из очереди.

— Тогда я откажусь от еды и пойду к нему, – Мегара ставит миску обратно на край котла.

Это останавливает смех. Отказ от пищи – жест, который даже здесь, в мире, где еда это, пусть и не церемония, но важная часть распорядка дня, не могут проигнорировать. Раздатчик поднимает бровь. Вокруг начинают собираться люди. Кто-то смотрит с любопытством, кто-то — с насмешкой. Им скучно, они устали от однотипных событий каждого своего дня. Они хотят зрелищ.

Высокий воин с выбритой по бокам головой и горбатым носом выходит вперёд. Он скрещивает руки на груди и оглядывает Мегару с головы до ног, как оглядывают новобранца перед строем.

— Хочешь исключение, голубка? – его голос скрипучий, с издёвкой. – Заработай его.

— Что нужно сделать? – Мегара спрашивает спокойно, хотя внутри у неё всё сжимается.

— Планка. Минуту. Простоишь – заберёшь еду с собой.

По толпе прокатывается волна смеха. Планка для них – разминка, даже не упражнение. Они стоят в планке по пять минут, по десять, на кулаках, с грузом на спине. Для воина это смешно. Для Мегары, которая ни разу в жизни не проходила через силовые тренировки и чьи мышцы ни разу не подвергались поистине тяжёлым испытаниям, не считая гимнастики и стрельбы из лука, это насмешка в чистом виде. Разумеется, они уверены, что она провалится или вообще струсит отвечать на вызов – мшаирианцы носили репутацию изнеженных, что ничего тяжелее лиры не держали.

Она смотрит на воина, потом на миску в руках, потом на лица вокруг – весёлые, любопытные, безжалостные. На мгновение её пальцы касаются перстня под хитоном. Тяжёлый, тёплый от тела. Одно движение – и она покажет его. Все отступят, и она возьмёт еду. Никто не посмеет спорить. Деймос дал ей это право. Мегара может им воспользоваться. Но вместо этого она ставит миску на край стола и опускается на землю. Камешки впиваются в ладони. Она вытягивает ноги, ставит носки на землю, поднимает корпус. Планка.

В первую секунду это кажется выполнимым. И в десятую. И в пятнадцатую.

На двадцатой секунде – терпимым. Пусть она и не воин, но умение хорошо стрелять играет свою роль – её плечи и грудь достаточно крепкие, чтобы до тридцатой секунды стоять почти без проблем.

На тридцатой секунде руки начинают дрожать.

На сороковой – дрожь переходит в тремор, плечи горят, живот сводит судорогой. Мегара смотрит в землю перед собой, считая про себя удары сердца, и каждый из них отдаётся в мышцах болью. Дыхание сбивается. Поясница начинает прогибаться вниз, она ловит себя на этом и выравнивается рывком, тратя на это последние силы.

Воины вокруг замолкают. Не потому, что впечатлены, а потому, что наблюдают. Как грифы за держащейся на последнем издыхании жертвой, что вот-вот свалится. Мегара, женщина, которая до вчерашнего дня не держала ничего тяжелее книги и ручки сына, стоит в планке посреди каструма, и никто не смеётся. Кто-то качает головой. Кто-то переглядывается. Это не уважение – ещё нет. Но это любопытство, смешанное с чем-то похожим на ожидание. Они уже не издеваются, а испытывают её на прочность.

На пятидесятой секунде её руки подкашиваются. Она падает, плашмя распластавшись по земле. Ловит воздух ртом, по лицу градом течёт пот.

— Слабо, – бросает кто-то сзади.

Мегара не встаёт. Она тяжело дышит, упираясь лбом в каменистую землю, и чувствует жгучую, обжигающую злость – не на них, не на каструм, а на себя. Она должна была продержаться. Она должна была

— Забирай, – доносится голос раздатчика.

Мегара поднимает голову. Он уже накладывает кашу в оставленную ею миску и протягивает ей. Несмотря на то, что она не справилась. В его мутных глазах Мегара замечает нечто похожее на веселье.

— Но я ведь

— За упрямство.

Неподалёку, в тени одной из казарм, стоят двое. Деймос наблюдает за происходящим, скрестив руки на массивной груди. Его янтарные глаза не выражают ничего – ни одобрения, ни осуждения, ни удивления. Он смотрит так, как смотрят на тренировочный бой: оценивая, запоминая, делая выводы.

Терапон стоит рядом, на полшага позади, и тоже наблюдает. На его губах держится слабый намёк на улыбку.

— Перстнем не воспользовалась, – произносит он сухо, не отрывая взгляда от сцены. – Принципиальная.

Деймос не отвечает сразу. Он смотрит, как Мегара, шатаясь, поднимается на ноги, как принимает миску, прижимая её к груди, как уходит – не гордо, не победоносно, но и не сломлено. Уходит с той же привычной осанкой, что, казалось, высечена в её костях.

— Принципиальная, – повторяет он наконец, и в его низком голосе едва уловимо проскальзывает что-то, чего Терапон раньше не слышал. – Или глупая.

Терапон позволяет себе короткий, почти бесшумный смешок. Деймос поворачивает голову и смотрит на него. Взгляд тяжёлый, но не гневный. Скорее задумчивый.

— Пятьдесят секунд. Для неё это как для нас – час с полной выкладкой.

— И всё же она встала. Зная, что проиграет.

Деймос переводит взгляд обратно на удаляющуюся фигуру в кремово-бежевом хитоне. Она так бережно несёт миску, будто это сокровище, а не обычная воинская похлёбка.

— Это интересно, — задумчивым голосом произносит он наконец.

Терапон поднимает бровь. За всё время, что он служит Деймосу, он слышал от него “приемлемо”, “допустимо”, “бесполезно” и другие слова, оценивающие исключительно эффективность. “Интересно” – слово, которым принц не разбрасывается. Это что-то более личное, выходящее за рамки безучастного размышления о полезности.

— Интересно?

— Интересно, – повторяет Деймос, разворачивается и уходит в сторону котельной, давая понять, что разговор окончен.

Терапон провожает его взглядом, потом снова смотрит туда, где недавно была Мегара. На земле, где она стояла в планке, остались две маленькие ямки от её ладоней. Он задерживает на них взгляд на пару секунд, а затем уходит следом за принцем.

***

Вечерний каструм прекрасен – паровые фонари освещают тёмные улицы, отбрасывая длинные тени на металлический пол класса, где сидит Мегара. Сон в последнее время ускользал от неё, гонимый прочь беспокойной энергией новой жизни в странном, суровом мире. Но, что странно, её ни на минуту не посещала мысль о желании вернуться обратно в родной город.

Сидя в тихом святилище своего класса, с потрёпанной книгой в кожаном переплёте, раскрытой на коленях. Это была её личная и любимая лиро эпическая поэма, которую она перечитывала сотни раз; её страницы стали мягкими от частого использования, а корешок потрескался во всех тех местах, где её пальцы задерживались на протяжении многих лет. “Песнь о бескрайних звёздах”. История о королеве-воительнице Зене и кузнеце звёзд Агапите, что объединили свои королевства клятвой вечной любви.

Она не ждала компании.

Перемена в воздухе была едва уловимой, но Мегара довольно быстро научилась её распознавать – ощущение присутствия, знакомая поступь тяжёлых металлических сапогов. Она не поднимает взгляда от книги, но её голос, тихий, мягкий шёпот, чтобы не разбудить сына, дрожит всего на мгновение.

— Ваше Высочество.

Деймос стоит в дверях. Не входит. Не говорит. Он просто... смотрит. Его глаза, видимые даже в тусклом свете, устремлены на неё с напряжённостью, которая должна бы тревожить. Вместо этого она становится... привычной. Странный, безмолвный ритуал между Принцем Тан Ихеаргана и ментором из Мшаири.

— Что вы читаете?

— Мою любимую поэму. “Песнь о бескрайних звёздах”, – Мегара застенчиво вжимает голову в плечи, словно прячась. – Х-Хотите, я почитаю вам?

Она заикается. Деймос молчит несколько мгновений, его глаза потухают в задумчивости. Мегара поднимает взгляд на него, рассматривая хмурое лицо. Мужчина спустя ещё какое-то время кивает.

— Хорошо

Мегара тихо вздыхает и продолжает читать, её голос теперь был увереннее, хотя она остро ощущала его присутствие. Слова поэмы льются с её губ, древние и мелодичные, описывая первую встречу королевы-воительницы и кузнеца звёзд — встречу подозрения и любопытства, двух могучих сил, кружащих друг вокруг друга, не зная, напасть или раскрыть объятия.

И она взглянула на него, создание из света и пламени,

И не преклонила колен, хоть тяжесть его взора была целым миром.

“Я не добыча”, – промолвл”

Чёрт, она закинулась. Она никогда не заикалась, когда читала. Ей нужно взять себя в руки. Он ведь не пытается прикоснуться к ней. Просто стоит у входа. Даже в класс не вошёл. Его Высочество не представляет угрозы для неё. Он далеко.

Мегара прикрывает глаза и делает глубокий вдох.

— Извините.

Она продолжает, стараясь не обращать внимание на покалывание в охладевших пальцах, сжимающих книгу слишком сильно.

“Я не добыча”, – промолвила она, и голос её был острым, как и её клинок. – “Я прилив, что лепит берег. Я буря, что крушит горы”.

И он, кователь звёзд, улыбнулся. Трещина в броне неба.

“Тогда станем бурей вместе”, — сказал он. – “Пусть наш гром сотрясёт небеса, и наши молнии выкуют новый мир из пепла старого”.

Женщина продолжает читать ещё около пятнадцати минут. Деймос в её класс так и не входит, всё это время стоя у двери и слушая довольно внимательно для человека, не особо заинтересованного в искусстве. Постепенно её тревога успокаивается, и запинки больше не возвращаются. Возможно, потому что он, имея безграничную власть здесь, оставляет ей собственный клочок земли, куда не ступает без разрешения.

Голос Мегары смягчается на последних строках; слова отдают надеждой, которую она, как казалось, давно похоронила. Она прикрывает книгу, её пальцы, уже расслабленные, задерживаются на тиснёной обложке.

— Это красиво, — тихо говорит она, скорее себе, чем ему. — Мысль о том, что двое людей, таких разных, могут найти способ стать единой бурей вместо того, чтобы уничтожить друг друга.

Тишина затянулась, и она почувствовала, как вес его взгляда сместился, стал как-то тяжелее.

— Зачем ты читаешь? – Его голос, когда наконец звучит, похож на низкий рокот. – Детям – я понимаю. Образование. Стратегия. Но одна, в темноте... зачем?

Мегара поднимает на него взгляд – на холод его глаз, на то, как тусклый свет ловит рыжие концы его волос. Она подумывает дать вежливый ответ. Расслабляет. Привычка. Помогает скоротать время. Но что-то в его неподвижности, в его подлинном любопытстве заставляет её захотеть предложить нечто настоящее.

— Потому что слова – единственное, что у меня есть, – Мегара гладит обложку книги большим пальцем. – Это бальзам для моей души. Обмен чувствами. Напоминание самой себе, что сила может быть мягкой, а власть может быть тихой И что любовь действительно существует.

Он долго молчит, перерабатывая её слова с той же аналитической сосредоточенностью, с какой, возможно, изучил бы тактический доклад от гоплитов.

— Могу ли я спросить, почему вы попросили двенадцать рукописей, Ваше Высочество?

— Эта книга, – Деймос кивает на стол Мегара, где лежит книга с надписью “Ночь в заснеженной дали”. – О чём она?

Не совсем тот ответ, что женщина ожидала получить. Скорее больше похоже на то, что Деймос прослушал её вопрос мимо ушей и вместо этого задал собственный. Впрочем, она была не против ответить.

— О двух мальчиках из двух враждующих поселений. Они смогли подружиться и даже помочь друг другу пережить зиму. О том, что мы можем любить и ценить друг друга при всех различиях.

— В ней есть скрытый смысл, послание к читателю, она заставляет думать. Немногочисленная литература моего каструма довольно... прямолинейна. Она ему изменила. Он убил её и пошёл мстить мужчине, с которым она ему изменила. Конец, – замолчав ненадолго, словно обдумывая, как лучше донести мысль, принц продолжает. – Такие книги не заставляют думать. Они просто позволяют скоротать время, пока ты не можешь провести его с товарищами в пабе или поехать в военную кампанию, потому что у тебя сломана нога.

Вот, в чём дело – обычное человеческое любопытство. Желание повелителя каструма в поиске знаний вполне естественно – все люди тяготеют к знаниям в той или иной мере, пусть иногда и совершенно в разных вещах.

И всё же, Мегара ненароком подмечает, что это, было, на удивление длинно для него. Возможно, при большом желании принц Деймос умел разговаривать продолжительно, просто редко пользовался. Или же редко для него появлялась возможность поговорить.

— Вы хотите создать собственную библиотеку, Ваше Высочество? Поэтому вы попросили двенадцать рукописей?

Деймос кивает.

— Культурное обогащение эффективно.

— И какая рукопись вам понравилась больше?

— А вам?

— Вопросом на вопрос отвечать невежливо.

— Не поймите меня неправильно. Я спросил, потому что понятие «нравится» далеко от меня так же, как от вас военные построения. Я делю рукописи на эффективные и неэффективные.

— Ну, как я уже сказала, моя любимая рукопись это “Песнь о бескрайних звёздах”. Когда я впервые прочитала её, я страдала от безответной любви, и безоговорочная и очаровательная преданность кузнеца к королеве воинов покорила меня. Мне, возможно, хотелось побыть на её месте. Чтобы... Чтобы кто-то точно так же заботился обо мне и сковал для меня небосвод.

Мегара едва слышно хихикает. Звук выходит подавленным и жалким.

— Глупо.

Деймос наблюдает за ней, облокотившись на дверь, его глаза скользят по женскому силуэту, замирая на лице, прежде чем он выдыхает:

— Читайте дальше.

— Что?...

— Хочу, чтобы вы читали дальше.

Мегара не решается переспрашивать, она послушно открывает книгу на оставленной странице и продолжает читать, чувствуя, что щёки начинают немного гореть от застенчивого румянца.

Королева-воительница и кузнец звёзд становились ближе, их подозрения уступали место чему-то хрупкому и новому. Они делились историями своих миров, своих ран, своих надежд. Они узнали, что сила – это не отсутствие страха, а отказ быть им управляемым.

Деймос не двигается из дверного проёма. Он не садится, не просит разрешения войти, не даёт никаких признаков того, что он нечто иное, нежели статуя, изваянная из металла и крепкой воли. Но Мегара чувствует, что он слушает каждое слово, каждую едва заметную запинку, каждую смену интонации, каждую тихую паузу.

Когда она доходит до отрывка об одиночестве кузнеца звёзд, о тяжести создания света во вселенной, которая часто предпочитает тьму, она слышит мягкий выдох из дверного проёма. Это было настолько по-человечески уязвимо, что Мегара решает, что ей это лишь показалось. Она не поднимает на него глаз, не спрашивает, всё ли в порядке. Делает вид, что не заметила, позволяет ему быть уязвимым в этом тихом, интимном моменте. Позволяет ему быть понятым и, возможно, не таким одиноким. Мегара читает дальше ровным голосом, пусть её сердце и бьётся немного быстрее, она сильнее вжимает голову в плечи, сутулясь, словно стараясь стать меньше.

“Кажется, будто я застукала его за чем-то личным и сокровенным”.

Она читает о шрамах королевы-воительницы — физических и иных, — и о том, как кузнец звёзд проводил по ним пальцами не с жалостью, но с благоговением. Она читает об их первом поцелуе — столкновении огня и звёздного света, обещании, скреплённом не цепями, но выбором.

“Ты не моё спасение”, — прошептала она в его губы.

“Нет”, — согласился он. — “Я твой соратник. Тот, кто встанет рядом с тобой, когда мир будет гореть, и поможет тебе построить нечто новое из пепла”.

Мегара закрывает книгу; в горле у неё сжимается комок. Последние слова висят в воздухе, хрупкие и глубокие. Она поднимает взгляд. Деймос всё ещё стоит в дверном проёме, но что-то в нём изменилось – жёсткая линия его плеч смягчилась почти незаметно. Его руки, обычно сжатые в кулаки по бокам или тесно скрещенные на груди, выглядели расслабленно. И его глаза... его глаза больше не оценивали, не анализировали, не категоризировали. Они просто... смотрели куда-то в пустоту.