О чём скорбит Бессмертный?

На площади перед преторием на невысокой сцене из обожжённого камня на коленях стоят три человека. Их головы склонены вниз, но не пристыженно, скорее со злобой. Принц Деймос смотрит на них сверху вниз, скрестив руки на массивной груди, тёмно-коричневая туника развевается у него за спиной.

— Вы знаете, почему вы здесь. Правила Тан Ихеаргана написаны кровью и должны оставаться нерушимы.

Он подходит к крайнему левому мужчине и показывает на него длинным указательным пальцем, облачённым в медную перчатку.

— Ты, – раздаётся его бас громким голосом. – Напился во время важной миссии и подверг своих товарищей опасности. Два наших воина погибло из-за твоей безответственности. Просто казнить тебя будет милостью, которую ты не заслуживаешь. Твою участь решит жатва. Если сумеешь пройти испытания живым – получишь шанс очистить своё имя от позора.

Деймос делает два шага вперёд, останавливаясь перед мужчиной посередине.

— Ты, – обращается он ко второму. – Убил другого человека во время потасовки. Убийства вне Подземного Театра и войны запрещены. Убийство товарища приравнивается к помощи нашим врагам. Тебя тоже ждёт жатва. Если сумеешь пройти испытания живым – получишь шанс восстановить свою честь.

Принц делает ещё пару шагов вперёд, смотрит на третьего мужчину, и его взгляд, казалось, становится более суровым, как будто преступник перед ним лично его оскорбил.

— Ты сбежал с линии фронта, бросив своих товарищей, – угрожающим голосом цедит Деймос сквозь зубы. – Ты предал глубинные принципы нашего народа. Трусливый солдат – мёртвый солдат. Твоё имя невозможно очистить. Ты запятнал его посмертно.

Мегара едва успевает прижать Фанеса лицом к своему платью, закрывая его уши, прежде чем принц выхватывает меч из ножен и под восторженные крики наблюдающих сносит голову дезертира с плеч. Голова с глухим звуком падает на твёрдую поверхность сцены, прокатываясь по ней и оставляя за собой кровавый след. Небрежным движением смахнув кровь с лезвия, Деймос вкладывает меч обратно в ножны.

Её карие глаза сужаются от страха и непонимания, внутри всё холодеет от ужаса. Перстень на шее внезапно становится непосильно тяжёлым, словно огромная гиря. Неужели дезертирство из страха и желания жить было грехом страшнее, чем убийство? Она чувствует под ладонями и бедром дрожь маленького тела её сына, пока она трясёт его за плечи, бормоча.

— Пойдём отсюда. Быстрее.

Она сжимает его тонкое плечо и повела прочь от сцены, стараясь подавить рвотный рефлекс. Перед глазами всё ещё мелькает образ отрубленной головы молодого парня с опустевшими и безжизненными глазами. То, что они не моргали, кажется неправильным. Мегара пытается успокоить себя, убедить себя, что она знала, куда ехала. Она должна была подготовиться к этому. Но к такому, как ей казалось, нельзя быть готовым.

Деймос жестом показывает двум недалеко стоящим солдатам на труп и кивает в сторону. Плечистые мужчина и женщина кивают, поднимаются на сцену и берут под руки начавшее остывать тело, мужчина подхватывает свободной рукой его голову за испачканные алым чёрные волосы. Мегара даже не подозревала, насколько незавидная судьба его ждёт.

Будучи в шоке, Мегара спотыкается и случайно врезается в кого-то, чьё лицо она не успевает рассмотреть. Грубая и широкая ладонь подхватывает её под локоть, не позволяя упасть. Голос незнакомца звучит словно из-под толща воды. Мегара осознаёт, что ей говорят, только когда чужая рука встряхивает её, выбивая из глухой пустоты в голове.

— Ты в порядке? – доносится до ушей Мегары наконец, и она поворачивается лицом к высокому крепко-сложенному – сплошные мышцы, как и принц – солдату с длинными и волнистыми каштановыми волосами, собранными в хвост, торчащая во все стороны чёлка спадала на его лицо, отбрасывая тень на чёрные глаза.

— Да – она свой голос не узнаёт, настолько скрипучим и сухим он выходит. – У вас тут очень мило.

Мужчина издаёт глухой звук, словно сдерживая смешок, в его уголках глаз появляются морщинки. Он помог Мегаре выпрямиться и убрал руку, выпрямив её по шву металлического нагрудника.

— Правила нужно соблюдать.

Мысли гудят от попыток собраться в кучу.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Дрожь в руках постепенно успокаивается.

— Разве это не чересчур? – её голос звучит нерешительно, а глаза избегают зрительного контакта, плечо горит в том месте, где её держала рука мужчины, хотя он не бил её. – Неужели желание жить – преступление?

“Молодец, конечно, но в чужой монастырь со своим уставом не ходят,”– насмешка над собой сама приходит на ум, непрошенная и нежеланная. Хочется в душ, чтобы смыть с себя стыд и остаток прикосновения.

— Ты не местная, поэтому не понимаешь, – это не вопрос, по одежде её легко отличить от женщин каструма.

Тон обманчиво мягкий, но пристальный взгляд даёт понять, что здесь нет места для каких-либо споров или возражений с её стороны. Это неоспоримая истина.

— Идиоты лучше предателей. Идиота можно перевоспитать, а предатель предаст ещё раз.

В этих словах, как бы ни хотелось Мегаре этого не признавать, есть смысл. Но смысл ни коим образом не лишает жестокости. Судорожно кивнув, она спешит уйти, но её останавливает голос мужчины.

— Ты Мегара?

Мегара чувствует, как её кровь застывает от этого вопроса, а дрожь в пальцах возвращается с новой силой. Откуда он знает её имя? Они встречались раньше? Нет, исключено. Он следил за ней? Что ему нужно? Зачем он спрашивает? Во рту пересыхает, и Мегара приоткрывает рот, чтобы ответить, но голос отказывается звучать, а язык – двигаться. Фанес, глядя в лицо окоченевшей от ужаса матери, мягко трясёт её за руку, вынуждая вспомнить о нужде моргать. Увидев, что женщина молчит, однако стоит, как вкопанная, незнакомец продолжает. Видимо, её эмоции слишком хорошо видны на её лице. Немудрено — врать она никогда не умела.

— Я не представился. Моё имя – Терапон, правая рука Его Высочества. Он упоминал тебя.

Скованность немного спадает, она нервно облизывает губы и кивает, оборачиваясь через плечо, но всё ещё смотря не в лицо, а куда-то в район его нагрудника. Мегара насчитывает четыре заклёпки на его плечах.

— Могу чем-то помочь? – бормочет под нос, отводя взгляд.

— Хотел поздороваться. Твоё письмо нас порядком удивило, – Терапон слегка наклоняется, выражая своё уважение. – Не думал, что кто-то захочет этим заниматься.

— Не думала, что вы согласитесь, – Мегара чувствует иронию от этого ответа и, кажется, не она одна.

— Его Высочество заинтересован куда больше, чем может показать. Но я этого не говорил, – Терапон подмигивает, прежде чем кивнуть в знак прощания. – Крепкой руки, Мегара. И тебе, маленький воин.

— Спасибо! – Фанес дарит ему щербатую улыбку.

— Он не воин, – машинально отвечает женщина, но Терапон, кажется, уже не слышит её, уходя к принцу.

Проводив ушедшего мужчину взглядом, она и сама направляется домой, утягивая за собой мальчика. Ребёнок не сопротивляется, но то и дело оглядывается назад, с любопытством рассматривая принца Деймоса, возле которого стоял Терапон и о чём-то говорил ему.

Еду в каморке готовить негде, так что Мегара берёт мешочек с парой тысяч драхм и вместе с Фанесом отправляется на поиски какого-нибудь ларька с провизией, какие были на её родине. Однако улицы на удивление пусты, хотя ещё пару часов назад здесь было людно. Да и купить еду оказалось негде. По крайней мере, так кажется женщине, пока она не видит в конце соседней от её дома улицы столпотворение. Даже здесь она слышит шум, хотя их разделяет как минимум пара кварталов. С каждым шагом, приближаясь к людям, Мегара и Фанес начинают чувствовать запах еды, понимая, что толпятся они вокруг общей столовой. Ихеарганцы громко ругаются, толкают друг друга, кто-то просто отвлечённо разговаривает, пытаясь перекрикивать стоящих рядом незнакомцев, однако очередь остаётся ровной и чёткой, несмотря на царящий вокруг хаос. Встав в конце очереди, Мегара оглядывается по сторонам, стараясь не слишком глубоко дышать, чтобы не чувствовать запах еды вперемешку с чересчур ярким запахом мыла. Слова родителей про необразованных и грязных обезьян тут же всплыли в её голове. Насколько же неправильными они оказались на самом деле. Судя по запаху, один воин каструма мылся тщательнее, чем весь Мшаири вместе взятый.

Очередь двигается довольно бодро.

— Голубка, твоя одежда непрактичная.

— Не думала переодеться? О такую юбку легко споткнуться.

Мегара не отвечает на их слова, вместо этого пытаясь рассмотреть еду на столах. Какая-то тяжёлая, густая и мутная похлёбка, возможно из дроблёного ячменя. С кусками мяса и жира. Рядом с мисками, либо в руках у воинов, свежеиспечённая лепёшка. Еда, по скромному мнению Мегары, выглядит, мягко говоря, отвратительно. Так далеко от красивой внешне, аккуратно уложенной еды, как ей от места, где она стоит, пешком до солнца. Женщина сглатывает, уже чувствуя на языке привкус этой еды – настолько сильный запах здесь стоит.

— Что такое? Принцессе не нравится еда простых смертных?

— Просто не привыкла видеть нечто подобное. Это?...

— Полба на костном бульоне со свининой. Сытно и готовится быстро.

— Я удивлена, что у вас еду готовят мужчины. На моей родине готовят женщины.

— Наш народ готовить учится раньше, чем берёт в руки оружие. Воин, не умеющий обращаться с ножом, бесполезен для армии.

Мегара чувствует, как её брови взлетают куда-то в зону роста волос, прежде чем она опускает их, надеясь, что никто не замечает степень её удивления. Здесь всем было наплевать, мужчина или женщина – здесь мыслили иными рамками. Насколько ты полезен для армии, насколько умело обращаешься со своим ремеслом. Пощады и снисхождения не будет. Взяв две пустых миски со стола, Мегара ждёт своей очереди на раздачу. Фанес ютится рядом с ней, держась за её юбку и рассматривая стоящих рядом людей. Его любопытный взгляд, кажется, привлекает чьё-то внимание, потому что Мегара слышит справа:

— Чего тебе, сопляк?

Фанес, достаточно взрослый, чтобы понять, что сопляк – это он, улыбается и показывает пальцем на кулон в виде змеи.

— Это Ареса, да?

Мужчина выгибает бровь и касается украшения, словно забыл о том, что вообще носил его.

— Мелочь из Мшаири знает кого-то, кроме Аполлона?

— Угу! – Фанес бодро кивает и улыбается чуть шире. – Мама мне с детства читает про разных богов. Арес очень сильный. Я тоже хочу стать сильным, когда вырасту.

Мужчина бормочет что-то неразборчивое под нос и фыркает. Он отворачивается, чтобы не смотреть на это прозорливое и смышлёное лицо.

— Как тебя зовут?

— Фанес.

— Крепкой руки, Фанес, – бросает мужчина, уходя с полной миской к столу.

— И вам тоже! – Фанес машет рукой, приподнявшись на одной ноге, улыбаясь во все маленькие зубки.

Мегара удивлённо смотрит сначала на сына, потом оглядывается на спину уходящего воина, подходя к раздатчику.

— Понятия не имею, где ты этому научился.

— Чему?

— Очаровывать людей, – Мегара протягивает миски раздатчику, и тот двумя большими ложками шлёпает туда густую похлёбку. – Не знаю, откуда это у тебя. Мне кажется, я их только отталкиваю.

— Но ты же их не толкаешь.

— Что я тебе говорила про метафору, Фанес?

— Ой, извини, мам.

Они проходят к широкому деревянному столу и занимают своё место там, где недавно сидели два широкоплечих воина. Поставив миски на стол, Мегара хочет по привычке взять сына за руку, чтобы вместе помолиться Аполлону, но останавливается на полпути. Вместо этого она берёт ложку и начинает есть. Еда на вкус не так плоха, как Мегара думала, но непривычно жирная и плотная. Проглотить удаётся с огромным трудом, если быть честной. Фанес, вскинув брови, тыкает ложкой в похлёбку, словно пытаясь собрать эту массу в кучу.

Никто за столами не разговаривает, разве что временами можно услышать громкое “подвинься” или “убери локоть”, правда, сказанное более грубо. Мозг Мегары просто отказывался воспринимать эти слова. Но прижала локти к телу она так сильно, будто сказано было именно ей. Сама Мегара поела довольно быстро, однако Фанес, избалованный бабушкой и дедушкой медленными трапезами и постоянными разговорами, осилил едва лишь половину.

— Давай я тебе помогу, – Мегуми тянется, чтобы забрать у сына ложку и помочь ему быстрее есть.

— Не позорь парня. Пусть сам ест, – мужчина, сидящий напротив, указывает на неё ложкой, его щёки слегка выпирают из-за жевания. – Иначе немощным вырастет.

— Но он ест медленно.

— Он не научится есть быстрее, если ты будешь лезть.

— Но

— Ребёнок не научится, если родитель всё делает за него.

Верно. Как она могла быть столь глупой? Её сын не сможет привыкнуть к новому ритму жизни, если она постоянно будет мешать ему. Иногда единственное, что может сделать родитель – это просто сидеть и смотреть, как ребёнок делает сам, пусть если медленно, пусть если с ошибками, но сам. Мегара убирает руки от сына и кивает.

— Вы правы. Спасибо.

Фанес под ворчание окружающих о том, что он медленная черепаха, которая всех задерживает, доедает похлёбку, то и дело морщась. Но его маленькая рука со временем двигается всё чаще и чаще.

***

Мегара заходит в класс, окидывая его меланхоличным взглядом. Пустое помещение давит на плечи тишиной и осознанием. Осознанием, что всё это по-настоящему. Она действительно стала ментором. Она действительно с разбегу прыгнула в пасть Харибды. Теперь ей нужно искать новых слушателей, знакомиться с ними, выстраивать интерес к творчеству у людей, что не знают даже разницы между лирикой и прозой.

— Что ж, – шепчет Мегара себе под нос, беря мел и начиная писать на доске. – Это будет интересно. Надеюсь, Аполлон будет мной гордиться.

Сзади слышится шуршание. Мегара не поворачивается, но на её губах появляется мягкая улыбка, а голос становится теплее.

— Что? Не хочешь сидеть один?

— Слишком тихо, – Фанес садится за заднюю парту и ложится на неё головой. – Дома веселее.

— Я знаю, малыш Но теперь наш дом здесь. Так что давай нарисуем что-нибудь вместе и украсим стену, хорошо?

— А чудовищ рисовать можно? – оживляется мальчик, садясь прямо.

— Только если они будут улыбаться, – Мегара берёт кипу бумаг со стола и несколько карандашей. – Давай, помоги мне украсить здесь всё.

***

Первая ночь в новом месте для Мегары становится целым испытанием. Кровать слишком жёсткая и отличается от тех пуховых перин, на которых она привыкла спать, но это всё ещё лучше сна сидя за время поездки в карете.

Фанес ворочается у неё под боком, дует губы и тихо скулит.

— Мама, уснуть не могу Жёстко

— Иди сюда, – шепчет Мегара, устроив его у себя на груди. – Давай я спою тебе твою любимую песню. И буду петь её, пока ты не уснёшь.

Поцеловав сына в макушку, она начинает тихо мурчать под нос. Её мелодичный голос заполняет комнату.

Спи, малыш, под светлый лад,Аполлон играет в небе.Звёзды тихо ему вторят,Серебром в тиши звенят.

Атлант плечи расправляет,Мир на них легко качает.Так и ты усни спокойно,С волью в сердце непокорной.

Спи, мой милый, спи, любимый,В нашем доме нету тьмы.Только музыка и счастье,Только вечные сады.

***

Раннее утро в Тан Ихеаргане начинается не с солнца – его здесь почти не видно за облаками – а с тяжёлого, протяжного звона колоколов. Низкий гул разносится над металлическими крышами, проникает сквозь стены складов и казарм, забирается под кожу и вытряхивает из сна даже самых уставших. Это не мелодичный перезвон мшаирианских храмов, возвещающий начало очередного праздника. Это команда – подъём.

Мегара вздрагивает от первого же удара. Койка под ней жёсткая, непривычная, одеяло колючее, пахнет стальной пылью и чем-то едким – ни то спиртом, ни то ещё какой-то промышленной дрянью. Фанес спит рядом, свернувшись калачиком, совершенно не потревоженный. Кажется, его не сможет разбудить даже молния Зевса. Он не просыпается, когда она поднимается, посильнее натягивая на него одеяло и целуя в макушку. Она не будит его, хотя остальные дети наверняка поднялись вместе с родителями. Он не воин. Пусть спит дальше. А ей самой нужно увидеть, как живёт этот город, прежде чем учить его детей.

Она выскальзывает за дверь, кутаясь в гиматий, и почти сразу натыкается на группу женщин. Явно из гоплитов. Это видно по осанке и собранным в строгие причёски волосам. На Мегару они смотрят без враждебности, но с каким-то оценивающим прищуром, как на сломанное копьё, которое непонятно зачем притащили на шествие вместо того, чтобы отнести кузнецу.

— Ты чего такая мятая? – рявкает одна из них, та самая, что вчера на площади на неё рыкнула. — Колокола слышала? В баню.

— Я не воин, – Мегара пытается говорить ровно, но голос всё равно звучит тоньше, чем ей хотелось бы.

— И что? Ты среди нас. Воняет от тебя дорогой, а должно – мылом. Иди.

Её не спрашивают. Её берут под локоть широкой, грубой ладонью и тащат за собой. Сопротивляться бесполезно, да и неловко – она ведь сама хотела наблюдать.

В женской бане пар густой, как суп-пюре по мшаирианскому рецепту.

Мегара жмурится, пытаясь хоть что-то разглядеть, сбрасывает хитон и гиматий, складывает их на лавку, проходит к скамьям. Вокруг неё женщины трут себя мочалками с такой силой, будто сдирают ржавчину с доспеха. Кожа у них красная, распаренная, но лица довольные. Никто не разговаривает о пустяках. Тишина, только шум воды и шорох мочалок.

Мегара садится на свободное место, набирает пригоршню горячей воды, плещет на плечи. Она делает это медленно, аккуратно, как её учили дома: вода, масло, лёгкий скребок, снова вода. Кожа у неё нежная, привыкшая к бережному уходу, и она не собирается обходиться с ней иначе только потому, что оказалась в крепости.

— Ты что творишь? – голос справа.

Та самая женщина, что притащила её сюда, стоит над ней, уперев руки в бока. Капли воды стекают по её мускулистым плечам. Имя ей – Алекто. Мегара слышала, как её окликали у входа.

— Я моюсь, – Мегара отвечает спокойно, даже не оборачиваясь.

— Ты грязь размазываешь, а не моешься, – Алекто присаживается рядом, выхватывает у неё из рук скребок и вместо него протягивает жёсткую мочалку из конского волоса.

— Вот этим. Круговыми движениями. Сильно. Поняла?

Мегара берёт мочалку, смотрит на неё с сомнением, но решает не спорить. Она делает несколько неуверенных движений по предплечью – слишком мягких, слишком осторожных. Алекто издаёт звук, похожий на фырканье раздражённого быка, вырывает мочалку обратно и без предупреждения проводит ею по спине Мегары. Та взвизгивает. Это не мытьё, это пытка в чистомвиде. Мочалка впивается в кожу, как сотня крошечных игл, и Алекто трёт с такой силой, что Мегаре кажется, будто с неё стирают не грязь, а саму плоть. Она пытается вырваться, но хватка у Алекто будто полностью отражает её имя – непримиримая и неумолимая.

— Больно! – выкрикивает Мегара, и её голос эхом разносится по бане. – Хватит, я сама!

— Сама ты не можешь, – Алекто продолжает тереть методично и безжалостно. – Кожа у тебя белая, а мёртвого слоя – как на старом коне. Не вякай и терпи.

Мегара кусает губу. Глаза слезятся, но она не плачет. Не здесь. Не перед ними. Она терпит, пока Алекто не заканчивает, и когда мочалка наконец откладывается в сторону, кожа на спине и плечах горит, как после ожога, но при этом дышит так, как не дышала никогда в жизни. Мегара трогает своё плечо – оно гладкое, чистое до скрипа, покрытое красными пятнами, которые точно не сойдут ещё долго.

— Вот так надо, – Алекто встаёт, уходит к своему месту.

Мегара смотрит ей вслед и не находит в себе искренней злости. Только сильное возмущение и ошеломление. Она чувствует себя так, будто с неё сняли не только старую кожу, но и что-то ещё.

После бани, в предбаннике, Мегара одевается медленно, через силу. Ткань липнет к распаренному телу, волосы влажные, на спине всё ещё горит. Она закалывает хвост, продевая через него стрелу, и в этот момент замечает, что к ней приближается девушка. Невысокая, почти на голову ниже самой Мегары. Белая кожа, почти странно белая для здешних, хотя на её щеках всё ещё выступает краснота от банного жара. У неё голубые глаза — острые, пронзительные, в душу смотрят. Веснушки покрывают лицо и тело так густо, будто кто-то брызнул на неё золотистой краской. Светлые волосы, чёлка, спадающая на лоб. И грация какая-то кошачья. Будто леопард, принявший форму человека. Одета она в серую тунику, как и почти все здесь.

— Ты привыкнешь, – сухим голосом подмечает она. – Не вольёшься в ритм – они тебя заставят.

— Звучит очень обнадёживающе.

— Они простые, как три драхмы, не обременённые эстетикой люди, – девушка замечает золотую стрелу и усмехается уголком губы едва заметно. – Хотя последователю Аполлона без эстетики явно будет тяжело.

— Ты знаешь?...

— Я из деревни недалеко от Мшаири. Меня сюда привезли полгода назад.

— Как понять «привезли»?

Незнакомая девушка понимает, что говорит лишнего, но её слишком манит возможность поговорить с кем-то похожим на неё. Это видно по тому, как она, кажется, внутренне мечется между желанием сохранять безразличие и открыться хоть кому-нибудь. Отведя взгляд в сторону, она тихо бормочет.

— Не здесь.

— Эй, Веснушка, – доносится знакомый грубоватый голос. – Ты вчера за завтраком почти ничего не ела. Тебя ветром унесёт.

— Уморительно, Алекто, – “Веснушка” стреляет в неё взглядом близким к угрозе телесными тяжкими, если бы эта девушка хотя бы на йоту была похожа на бойца, а не на осиновую веточку. – К твоему сведению, парфюмеры не так часто выходят на улицу, чтобы об этом беспокоиться.

— Что значит “парфюмер”? – разумеется, Мегара знала, что это за слово, но, как ей показалось, в Тан Ихеаргане оно носит особое значение.

— Люди, которые помогают местным не задохнуться, – скучающе ответила та, потягиваясь. – Одевайся и пойдём отсюда.

Они находят уединённый уголок в месте, отведённом Мегаре под класс, где могут поговорить без присутствия чужих ушей. Алтея – так зовут девушку – сидит за одним из детских столиков, нервно постукивая пальцами по дереву.

— Я жила в деревушке Сэннос. Была травником. Мне с детства твердили, что у меня так много веснушек, потому что я «поцелована Дионисом», – Алтея тихо вздыхает, её кадык дёргается, когда она сглатывает, как будто заставляя себя говорить через силу.

Мегара смотрит на неё с неприкрытым сочувствием. Она приехала сюда по своей воле и понятия не имела, как вести себя с теми, кого привезли насильно.

— Меня решили отдать в качестве трофея Принцу Деймосу, потому что я «самая красивая и умная, и вообще благословенная божеством», – она делает кавычки пальцами, и на её лице отражается неприкрытое отвращение. – Ему это явно было даже на малую долю не интересно, потому что он передал меня своей правой руке, как только мы приехали.

— Ты знаешь Терапона?

— Знаю больше, чем хотелось бы. Мы живём вместе. Он устроил меня на работу здесь, потому что решил, что это поможет мне не чувствовать себя предметом мебели.

— Помогает?

Алтея замолкает, сведя брови к переносице. Она думает над ответом несколько секунд, её голос становится тише, когда она продолжает. Будто делится какой-то тайной.

— Это похоже на то, чем я занималась дома. Пусть и со своими особенностями. Но я не могу перестать думать о том, что меня передают из рук в руки, как никому не нужную вещь.

У Мегары сердце болит за неё. Несмотря на то, что она знает Алтею меньше дня, уже странным образом прикипает к ней. Возможно, здесь виновата её предвзятость, как к землячке. Либо как к человеку, который тоже здесь чужой. Мегара с ровесниками давно не общалась – весь её круг последние шесть лет состоял из соседских детей, родителей, сестры и сына, но она старалась поддержать, как могла.

— Приходи ко мне, когда будет возможность. Я буду очень счастлива тебя видеть.

Алтея поднимает взгляд от пола и видит на лице Мегара пусть и слабую, но искреннюю улыбку, взгляд размягчается. Она чувствует, будто какой-то узел внутри неё ослабевает. Может быть, самую малость.

— Я подумаю над этим, – Алтея отворачивается, слегка нахмурившись.

Поняв, что её новоиспечённая знакомая не очень хочет продолжать этот разговор, Мегара доброжелательно решает заговорить о чём-то отвлечённом. Тема приходит сама собой – она ведь так и не поняла, что сказал ей Терапон.

— Слушай, а ты не знаешь, что такое «крепкой руки»?

— Ихеарганцы так прощаются и желают удачи. Крепкая рука у них – залог того, что с тобой всё будет в порядке.

Мегаре кажется, что это почти мило. Терапон пожелал им с Фанесом сохранять крепкую хватку, чтобы они точно могли здесь устроиться. Но ей стало стыдно, что она не пожелала того же. Алтея, словно услышав её мысли, добавляет.