О чём скорбит Бессмертный?

— Кузнец звёзд, – медленно произнёс он, словно пробуя форму слов на вкус. – Довольно глуп.

— Он понимал, что самые крепкие узы рождаются не из битвы, а из выбора. Выбора быть рядом день за днём, и продолжать выбирать оставаться, – мягко оспаривает Мегара его слова, стараясь не смеяться, расправляя плечи. – Вот, что значит настоящая любовь. Биться не друг против друга, а друг за друга.

Долгая тишина. Гул крепости, казалось, затихает, оставляя лишь пространство между ними. Деймос молчит, сощурив глаза. Молчание длится так долго, что становится неловко, и она решает заговорить первой.

— Почитать вам ещё? – Мегара слабо улыбается.

Вместо ответа принц коротко кивнул.

Вечер постепенно переходила в ночь.

А Мегара всё читала. До глубокой ночи, пока он не ушёл, оставив её наедине с противоречивыми чувствами, бьющимися внутри о рёбра, словно океанские волны о подножие скалы.

***

Свет раннего утра скользит через окна в класс, падая на детские рисунки на стене.

Юные воины сидят рядами, слушая своего ментора. Фанес, сидящий в дальнем уголке класса, водил цветными мелками по бумаге, создавая очередное “произведение искусства”, что повесят на стену.

Мегара ходит перед доской, продолжая рассказ.

— Итак, «Ночь в заснеженной дали» это история про двух мальчиков-подростков, чуть старше вас. Один из них был южанином, случайно забредшим на территорию северных земель, где его поймал здешний клан варваров. Из-за того, что на нём была мушкетёрская форма, вождь клана хотел потребовать за него выкуп. Но его планам не суждено было сбыться, ведь на их землю обрушилась пурга. Тогда они решили ждать первой весенней оттепели, но до тех юный мушкетёр должен был прожить с ними целую зиму. Сначала его все не принимали. Разумеется, ведь он был чужим для них. Но доброта и веселье этого мальчика были настолько заразительны, а его забота об окружающих не делилась на своих и чужих, что постепенно варвары начали оттаивать к нему. Но мальчика терзали внутренние смятения, ведь он чувствовал себя бесполезным, потому что каждый раз сравнивал себя и крепких мужчин и женщин клана. Он не мог орудовать дубинкой или топором, он не был угрожающим. Единственное, что у него было – это его рапира, настолько тонкая, что больше походила на иглу.

Мегара смачивает губы и проводит подушечкой пальцев по обложке.

— И когда он пытается поохотиться, однако его рапира не протыкает шкуру зверя, и он едва не погибает. Чудом его успевает спасти сын вождя. Он кричит на него за глупость и нерасторопность, но когда понимает, что мушкетёр просто хочет быть полезным, сын вождя смягчается. Он убеждает его в том, что его польза не в мышцах или том, владеет ли он топором, а в его голове. Именно он помог им построить хороший забор, подсказав, где доски стоит подпилить. Именно он рассказывал детям истории на ночь и помогал старикам в тех вещах, которые их клан считал неважными. Отличие от них не было его пороком. Это было его преимуществом. Именно его особенность и делала его полезным, но он не видел этого за стыдом и желанием угодить, пытаться стать тем, кем он никогда не был. Как думаете, что хотел сказать автор?

— Что нужно ковать хорошую рапиру?

— Что не надо бросаться в бой с зубочисткой?

— Нет, – с усмешкой Мегара открывает книгу на нужной странице. – Что мы не должны пытаться переделать себя, чтобы стать кому-то полезными. Порой мы нужны людям именно такими, какие мы есть. И нас примут и будут ценить, даже если мы отличаемся от окружающих.

***

Зимний лес был белым собором тишины, приглушенной свежим слоем снега. Филимон, закутанный в одолженный волчий плащ, двигался с комичной осторожностью, держа перед собой тонкую южную рапиру, словно лозу для поиска. Оружие казалось абсурдным в этом пейзаже — игла против мира меха, клыков и шкур.

Он видел эти едва заметные взгляды за завтраком. Члены клана, тащившие кабана размером с пони, с клыков которого свисал лед. Он видел, как Мегера распределяла мясо, ее взгляд на мгновение остановился на нем с практичной, незлобной оценкой: еще один рот, который нужно накормить, к тому же слабый. Тепло ниши Арктура и одолженный плащ — всё это было благотворительностью. А Филимон, тупица из Южного полка, устал быть нахлебником.

Поэтому он взял свою рапиру и проскользнул в лес. Его целью было существо, которое он слышал как «морозный заяц» – крупное, якобы многочисленное. Он увидел одного, белое пятно на белом фоне, и бросился в погоню.

Оглядываясь назад, он понимал, что катастрофа началась с самого первого шага. Он споткнулся о корень, потерял добычу, а затем, чудо из чудес, наткнулся на другого, грызущего кору. Сердце бешено колотилось, и Филимон бросился вперед, вложив всю свою фехтовальную подготовку в один точный удар.

Острие его рапиры ударило зайца в бок и со свистом соскочило с густой, сгущенной зимой шкуры. Заяц, скорее раздраженный, чем раненый, пнул ему снег в лицо и убежал.

Разочарование переросло в отчаяние. Он двинулся дальше. Именно тогда он увидел саблезубого волка, существо с мерцающей серебристой шкурой. Оно было крупнее обычного волка и сейчас пристально смотрело на него с вершины скалистого выступа. Выглядело вполне управляемым.

Второй рывок Филимона был менее точным. Саблезубый волк увернулся с пугающей скоростью, и его рапира вонзилась в гнилое бревно. Пытаясь вырвать ее, он услышал низкое рычание. Саблезубый волк не убежал. Глаза хищника были черными бусинками злобы, а зубы исказились в оскале.

Он бросился в атаку.

Ужас превратил кости Филимона в воду. Он едва успел вытащить рапиру, крошечную серебряную палку, выставляя её вперёд, чтобы противостоять надвигающейся ярости. Волк отбросил его, врезавшись в мушкетёра головой, сила удара вывернула плечо Филимона, и рапира полетело в сугроб. Горячее, шумное дыхание затуманило его лицо. Он отшатнулся назад, тяжело упав, волчий плащ запутался вокруг него. Это конец. Он умрёт, не в бою, а как глупый, бесполезный

Глухой удар потряс воздух – тяжёлый, глухой звук столкнувшихся тел. Волк взвизгнул и пошатнулся. Возникший словно из ниоткуда Арктур уже был у него на спине. Он обхватил руками мощную шею зверя и сдавил, стискивая его шею почти до хруста. Мышцы на предплечьях Арктура вздулись канатами; саблезубый волк захрипел, забился, когти вспороли снег, но Арктур держал мёртвой хваткой, не давая дышать. Филимон, ошеломлённый, увидел, как ярость в глазах хищника сменяется паникой. Арктур рывком опрокинул волка на бок, откидывая от себя, и прорычал сквозь зубы, пока животное, отчаянно вырываясь, наконец не выскользнуло и, шатаясь, бросилось в заросли, поджав хвост. Арктур тяжело дышал, стоя между Филимоном и бежавшим зверем.

Его лицо выражало не обычный гнев. А настоящую апокалиптическую ярость.

— ТЫ АБСОЛЮТНАЯ, БЕЗМОЗГЛАЯ, ПУСТАЯ ТРАТА ВОЗДУХА! – взревел он, его голос эхом разнесся по деревьям.

Волк, поскуливая, скрылся в чаще. Арктур даже не посмотрел, как он уходит. Он резко обернулся к Филимону, который всё ещё лежал на спине в снегу.

— О ЧЁМ ТЫ ДУМАЛ?! – Он пнул рукоять рапиры Филимона, отчего оружие отлетело в сторону. – ЭТА ИГРУШКА? ПРОТИВ САБЛЕЗУБОГО ВОЛКА? ТЫ С ТЕМ ЖЕ УСПЕХОМ МОГ ПОПЫТАТЬСЯ ЗАЩЕКОТАТЬ ЕГО ДО СМЕРТИ!

Поток ярости обрушился физически – сокрушительный удар после адреналина предсмертного ужаса. Каждое слово было правдой. Он был безмозглым. Он был бесполезным. Отчаянная надежда доказать свою состоятельность рухнула под тяжестью его собственной некомпетентности и обжигающей, оправданной ярости Арктура.

В глазах Филимона нарастало жгучее, острое давление. Он попытался проглотить это, выдавить слабую шутку, но все, что вышло, – это сдавленный вздох. Он свернулся калачиком там, в снегу, великолепный волчий плащ теперь стал саваном, скрывающим его унижение. Горячие, полные стыда слезы хлынули потоком. Он не рыдал, а дрожал, беззвучные слезы прорезали дорожки на его лице.

— Я просто – его голос был прерывистым, дрожащим шепотом, едва слышным. – Я просто хотел вернуть что-то. Не просто взять. Быть полезным.

***

— Итак, в тексте присутствует такой художественный троп, как “сарказм”. Когда принц Арктур говорит Филимону “защекотать саблезубого волка до смерти”, он не имеет в виду, что Филимон действительно должен это сделать. Сарказм используют, когда хотят высмеять что-то, имея в виду полностью противоположное от того, что сказали. Возможно, вы уже говорили сарказмом, но просто не знали, как это называется. Попробуйте теперь сказать что-то сарказмом, но сначала поднимите руку.

Одна из девочек поднимает руку, Мегара кивает ей.

— Мм небо зелёное?

— Ты правильно поняла, что это должно быть неправдой, но сказать “небо зелёное” это не высмеивать кого-то.

— А как тогда?

— Смотри, например, человек говорит что-то глупое по твоему мнению, то ты можешь с насмешливой интонацией согласиться с ним. Так будет понятно, что ты на самом деле не согласна.

Мегара, встав с места, подходит к доске, взяв в руки мел, пишет на ней два слова: “Да, конечно”.

— Всего два слова, но в зависимости от интонации они воспринимаются по-разному. Интонация – это тон голоса, с которым ты произносишь те или иные слова.

Убедившись, что дети внимательно слушают и понимают, о чём она говорит, Мегара продолжает говорить.

— Да, конечно, – произносит она спокойным тоном, без упора на какую-либо эмоцию.

Помолчав несколько секунд, чтобы дети сумели понять разницу, продолжает.

— Да, конечно, – уже с ухмылкой, насмешливым тоном и несколько раз медленно кивая. – Согласитесь, есть разница. Первое было искренним согласием, второе – сарказмом. А теперь попробуйте сами.

Дети пробуют сначала нерешительно, потом всё смелее, видя отдачу Мегары, и в итоге почти каждый из них привёл хотя бы один пример сарказма. Некоторые из их фраз даже сумели насмешить Мегару, и до конца урока она сидела со слабой улыбкой.

— Вы большие молодцы, – срывается с её губ быстрее, чем она успевает опомниться и остановить себя. – Я очень вами горжусь.

Дети замолкают и смотрят на неё, не понимая, о чём она. Один из мальчиков поднимает руку и спрашивает.

— А что значит “горжусь”?

Что-то в груди Мегары болезненно щемит.

— Это – хочет сказать она, но Фанес опережает её.

— Это значит, что кто-то очень за тебя рад. Мама мне такое часто говорит, когда я делаю что-то, что ей нравится.

— Да Можно и так сказать, – Мегара сглатывает вязкую слюну, пытаясь сдержать слёзы, несмотря на жжение в глазах.

Она и не подозревала, что за воинской доблестью может стоять отсутствие ласки и тепла. Насилие в прошлом причинило ей ужасную боль, но дети, не знающие похвалы, разбивают ей сердце совершенно по-другому, особенно болезненно.

***

В коридоре вновь звучит эхо тяжёлых шагов, которые явно не принадлежат ребёнку, а в воздухе витает густая, как патока, аура присутствия. Ей не нужно поворачиваться, чтобы понять, кто это. В конце концов, кому бы ещё пришло в голову наведаться к женщине из Мшаири?

— Ваше Высочество, урок литературы кончился. Если вам нужно, чтобы кто-то прочитал вам вслух военное руководство, боюсь, я не подхожу для этого. Буду путаться в ударениях, – слова звучат с толикой иронии и самоуничижения

— Я пришёл сюда не за литературой.

Деймос не входит, оставаясь у дверного проёма. Из-за наблюдений за ней он понимает, что, переступив эту границу без приглашения, он погрузится в её молчание, столь же непроницаемое, как стены его Каструма. Он видел, как она вздрагивала, когда мужчины-инженеры подходили слишком близко, как её взгляд метался к выходу, прикидывая, как бы сбежать. Поэтому он решил дать ей место. Больше пространства. Больше воздуха. Из вежливости или же уважения к одному из немногих, если не к единственному, кто не смотрел на детей его народа, как на дикарей. Мегара смотрела на них, как на тех, кому не давали возможности изучить что-то, кроме пения клинков и хора войны.

Может быть, Тан Ихеарган и был чужим для неё, но этот класс – её территория, на которую он не ступит без приглашения.

— Тогда зачем вы пришли?

— Я пришёл понаблюдать за вашей операцией.

— Это не операция, а урок литературы. И тут не на что смотреть, Ваше Высочество. Здесь лишь дети, книги и пыль, – она, наконец, поворачивается к нему лицом, но её взгляд был устремлен куда-то за его плечо, отказываясь встречаться с сиянием его янтарных глаз. – Уверяю вас, это далеко не так эффектно и интересно, как ваше военное мастерство.

Деймос молчит, его сосредоточенные глаза, в которых отсутствует даже намёк на похоть, скользит по её фигуре, словно изучая новый вид оружия, прежде чем уйти в сторону – на яркие рисунки Фанеса на стене. Его густые брови опускаются, создавая хмурый вид.

— Вы боитесь меня.

— Я чувствую себя неспокойно в обществе мужчин, Ваше Высочество, – сухо замечает Мегара, но ей становится легче, когда взгляд принца не устремлён прямо на неё, её напряжённые плечи немного расслабляются. – Здесь есть отличие.

— Разве? Вы сжимаете в руке тряпку, словно меч. Ваши плечи напряжены. Вы в любую минуту ждёте нападения, – его янтарные глаза возвращаются к её лицу. – Тело не может врать, как бы ни был остёр твой язык, женщина из Мшаири.

Кровь внутри Мегары становится холодной, как лёд, кадык дёргается, а рука до побеления костяшек сжимает тряпку, которой она ранее вытирала доску. С губ срывается почти циничный смешок.

— Вы наблюдательны, Ваше Высочество, – в её голосе не ощущается искреннего комплимента.

— Я воин. Наблюдательность неразрывно связана с выживанием. Невнимательный солдат – мёртвый солдат, – Деймос указывает на свой торс, словно подчёркивая значимость собственных слов. – Я знаю слабости своих противников. И я знаю, когда кто-то прячет рану.

У неё перехватывает дыхание. Мегара чувствует, будто принц смотрит прямо сквозь неё, мимо учителя, мимо женщины с острым языком, и видит прячущуюся внутри испуганную пятнадцатилетнюю девочку. Она опускает голову и отворачивается, разрывая зрительный контакт.

— Если пришли поиздеваться надо мной, Ваше Высочество, можете делать это, сколько вам угодно. Но не думайте, что у вас есть право лезть ко мне в душу, – нахмурив дрожащие брови, чтобы сохранить хотя бы призрачное наличие гордости в присутствии Деймоса, Мегара поднимает взгляд, и в нём читается решимость, смешанная с почти животным страхом. – Я не полис, который вам нужно захватить. Я – это бьющееся сердце, я – это тело, которое кровоточит, если его ранить. А слова ранить могут не хуже оружия.

Несколько мучительных долгих секунд он молчит. Его янтарные глаза продолжают сверлить её мягкое, немного пухлое лицо, прежде чем веки скрывают их. Принц слегка опускает голову, и с его губ срывается звук, который она никогда не думала услышать от него. Мегара поклялась бы на могиле отца, что Деймос только что издал нечто, похожее на смешок.

— У тебя есть стержень, женщина из Мшаири. Заявлять царской знати о неимении прав на что-то – это высшая степень дерзости, – Деймос кивает то ли самому себе, то ли ей, прежде чем развернуться, чтобы уйти.

Но он останавливается, чтобы бросить через плечо сухое замечание, которое было ни то предупреждением, ни то признанием.

— В тебе живёт дух воина, но он заключён в теле, которое помнит о проигранной битве.

После этого принц уходит, не обернувшись.

Оставшись в одиночестве, в тишине, давящей сильнее обычного, Мегара разжимает пальцы и роняет тряпку, её колени обмякают настолько сильно, что она падает вслед за мокрой тканью на пол, дрожа, как тонкая сухая травинка на ветру.

***

Воздух вокруг полиса Аргос-Гефестос всегда тёплый, даже когда Нюкта укрывает весь мир убаюкивающей темнотой. Всё из-за сотен горящих кузниц, что, казалось, не останавливались ни на мгновение, отдавая честь своему божеству.

Небольшой отряд гоплитов, человек двенадцать, во главе с эномотархом Леандром находится на горе неподалёку от города, смотря на сияющие огни. Личный элитный отряд принца Деймоса, где воины больше полагаются на смекалку и хитрость, чем на открытое противостояние.

Остальные воины спят, на дежурстве остаётся один из них – Мелитон, красивый молодой мужчина с прямым носом, копной прямых серебристых волос и медовыми глазами, которые, казалось, полностью передавали его имя. Из-за ветра, гуляющего в горах, он немного мёрзнет, из-за чего неосознанно потирает плечи. Да и рассвет только наступает, так что земля ещё холодная. Мелитон сзади слышит шаги, но не оборачивается. Вскоре на его голову приземляется плащ с уже знакомым запахом, гоплит приподнимает его край, упавший на лицо, и смотрит на пришедшего.

— Ты опять меня укрыл.

— Не люблю, когда кто-то из моих людей дрожит по утрам, – сухо произносит Леандр, становясь рядом и немного наклоняя голову, чтобы посмотреть на сидящего гоплита.

Мелитон натягивает на себя плащ, кутаясь и утыкается в него носом, продолжая смотреть перед собой, на горящие кузницы. Они должны проникнуть в ряды Аргос-Гефестос и выведать у них информацию, что может сыграть на руку принцу Деймосу. Непонятно, сколько времени займёт их цель и вернутся ли они вообще живыми. Но почему-то Мелитон почти не боится.

— Это опасная миссия. Почему ты выбрал меня? Я ведь

— Ты мягче, – заканчивает за него Леандр. – Значит врёшь убедительно. Сопереживание сложно подделать.

Гоплит замолкает, немного оттягивает плащ и смотрит на красную ткань, проводя по ней большим пальцем. На мгновение его переносит на шесть лет назад – ему восемнадцать, эномотархуЛеандру двадцать два. Они вместе проходили через муштру: Леандр должен был закончить через год и стать полноценным гоплитом, а у Мелитона путь в третьей когорте только начинался. Леандр стал его наставником и надёжным другом, товарищем по оружию.

— Когда-то мы были равными А теперь я должен называть тебя эномотархом на людях.

На какое-то время повисает тишина, нарушаемая только пением птиц. Тёмно-бирюзовые волосы эномотарха Леандра колышет вновь подувший ветер.

— Наедине можно звать друг друга по имени.

— А если кто-то услышит?

— Тогда говори тише.

— Хорошо, – кивает Мелитон с призраком улыбки на губах, шёпотом добавляя. – Леандр

Никто из них не проронил ни слова, пока солнце не взошло.

Украв одежду у проходящих мимо жителей и избавившись от улик, отряд переодевается, маскируясь под местных. Мелитон поправляет ремень на плече Леандра, хотя тот и так сидит идеально. Слишком волнуется. Это его первое серьёзное задание, и он боится подвести Его Высочество. Эномотарх Леандр ловит его запястье, изумрудные глаза смотрят из-под хмурых бровей.

— Если сегодня будет тяжело, — шепчет он тихо, чтобы никто не услышал, — держись рядом. Не геройствуй.

Мелитон кивает, не отводя взгляда.

— Я всегда рядом, когда ты позволяешь Эномотарх.

Леандр отпускает его руку, но на миг их пальцы касаются друг друга – так быстро, что, возможно, лишь невинная случайность.

***

Терапон далеко не нежный человек, да и ленивым его назвать нельзя. Однако, если была возможность не идти в Подземный театр – он с радостью ею пользовался. Смотреть на кровь и страдания там ему не кажется развлечением. С тех пор, как в двенадцать он увидел первую смерть в этом стальном подобии колизея, Терапон решил для себя, что не хочет видеть подобные вещи за пределами войны.

И всё же он вынужден ходить на почти каждую жатву из-за своего звания. Телохранитель принца. Его правая рука. Близкий товарищ. Не принять приглашение Деймоса означало бы показать ему высшую степень неуважения. Да и повергать спину принца опасности он не собирался – его главной обязанностью было защищать жизнь Его Высочества, даже если придётся пожертвовать собственной.

Терапон спускается по широкой лестнице, уходящей прямо под землю, и каждый шаг отдаётся гулким эхом в стальных рёбрах продолговатого коридора. Паровые лампы в форме горящих глаз Ареса словно горят красноватым светом, отбрасывая длинные тени на стены, покрытые заклёпками и стальными пластинами. Где-то глубоко внизу ритмично шипит пар, словно само чрево земли дышит своими широкими лёгкими.

Здесь не было ни чистого воздуха, ни солнца — только огромная овальная чаша, вырубленная в породе и укреплённая толстыми стальными балками. Над ареной нависают массивные решётки и механические мостки, по которым ходят стражники с паровыми луками, за спинами у них висят мешки со стрелами. В воздухе витает мелкая пыль, смешанная с песком и кровью. Она оседает на языке горьким привкусом.

“Лучше десять раз сразиться с Гидрой, чем один раз оказаться здесь.”

Когда Терапон выходит на балкон для приближённых к царской знати, рёв толпы почти оглушает его. Сотни голосов – инженеры, гоплиты, жрецы, парфюмеры, приезжие незнакомые гости – кричат, свистят, бьют кулаками по перилам. Внизу, на арене, очередной преступник – поджарый, хмурый гоплит, который угодил сюда за распитие алкоголя на важной миссии, из-за чего погибло несколько его товарищей – стоит перед большой статуей льва.

Статуя прекрасна и страшна. Высотой больше на голову обычного льва, отлитая из тёмной бронзы, с глазами, горящими тусклым красным светом. Сила Ареса течёт в ней медленно и тяжёло, словно густая кровь бога войны. Но самого присутствия бога там нет – лишь остаточная сила. Когда лев начинает двигаться, сочленения тихо скрипят, а из пасти вырывается клуб горячего пара.

Терапон сжимает челюсти.

Он видит, как “лев” прыгает. Преступник едва успевает откатиться. Бронзовые когти высекают искры из стального пола, усыпанного слоем песка. Толпа взвывает от восторга. Для них это спектакль. Для Терапона – мерзкое извращение всего, во что он верит и когда-либо верил. Божественная сила Ареса, данная для защиты каструма, используется, чтобы оживлять статуи для потехи людей и “искупления” преступников.

Когда лев наконец наносит смертельный удар, разрывая человеку грудь, статуя замирает. Красный свет в глазах гаснет. Через несколько секунд бронза начинает трескаться, рассыпаясь тяжёлыми кусками, словно высохшая глина, и становится песком. Завтра, или послезавтра, она снова окажется на своём обычном месте, стоя, как обычная статуя и будет ждать следующего бойца.

Терапон отводит взгляд, не желая смотреть на следующего выходящего бойца. Нет, ему не страшно. За тринадцать лет в тан ихаэ и две военные кампании он привык к насилию и смерти людей. Но слова “устал” в ихеарганском словаре нет и никогда не было.

— В чём дело? – Деймос отпивает гранатовый сок, глядя на товарища, что выглядит немного поникшим, если это можно было так назвать.

— Ваше Высочество, я бы предпочёл приносить пользу каструму вместо того, чтобы прохлаждаться здесь. Крови мне и на фронте достаточно.

Деймос издаёт тихий звук – то ли хмыканье, то ли мычание в знак согласия. Терапон не смог расслышать из-за шума.

— Традиции нужно соблюдать.

— Да, Ваше Высочество.

Он терпит нахождение в этом кроваво-стальном аду ещё несколько часов, прежде чем покинуть его вместе с принцем Деймосом, идя ровно в двух шагах за его спиной.

***

Поздний вечер укрывает каструм тёмно-синим одеялом, усыпанном звёздами. Стрекотание редких сверчков – музыка, сопровождающая мужчину весь его путь. Вернувшись домой, Терапон бросает взгляд на комнату Алтея – из дверного проёма видно, как та сидит за столом и что-то пишет перьевой ручкой на пергаменте, нахмурив светлые брови и поджав губы. Мягкий свет от паровой лампы падает на её лицо, а края её волос почти сияют оранжевым, отражая его. Он рассматривает её ручку – тонкую, аккуратную, покрытую веснушками, с выступающей косточкой на кисти, – как вдруг та замирает. Переведя взгляд на лицо девушки, Терапон замечает, что она смотрит на него.

— В чём дело?

— Что ты пишешь?

Алтея отворачивается и отодвигает пергамент, явно не желая, чтобы её владелец увидел то, что там написано.

— Ерунда. Ничего, что должно беспокоить благородного воина.

Терапон вздыхает с закатыванием глаз, скрещивая руки на груди. Снова этот разговор. Похоже, лаконичность и краткость с ней не работают. Ему придётся проговорить ту же самую мысль в этот раз немного дольше.

— Пожалуйста, – начинает он тихим голосом, входя в её комнату. – Перестань вести себя так, словно я твой хозяин. Мне достаточно мабэрис, которых я учу. Я не хочу раздавать указы ещё и дома.

— Легко тебе говорить, – фыркает Алтея. – Я тебе принадлежу, как и этот дом, как и стол, за которым я сижу. Ты не можешь говорить мне, как себя вести, потому что ты не знаешь, что значит чувствовать себя куском мяса.

— Ты ошибаешься, – он подходит к ней и встаёт рядом.

Он слегка наклоняется, чтобы не нависать – за двадцать восемь лет он набрался уже достаточно опыта, так что знает, как люди ведут себя в уязвимый момент, и ему вполне хватило полугода, чтобы понять, как ведёт себя Алтея.