Санхилл: заражение

– Ты… Какой-то странный сегодня, – сказала Жанна, посмотрев на меня – Зачем ты их выгнал?

– А что им тут делать, – спросил я в ответ чисто автоматически, попутно почёсывая руку в месте недавнего укола – непонятный зуд вновь давал о себе знать, теперь уже практически ворочаясь под кожей, словно некий инородный, но вполне себе жизнеспособный организм – Не выносить же этого страдальца напополам с санитарами?

– Не знаю… Это просто как-то не по твоему…

Я не имел никакого понятия, как я должен был бы поступить по моему, но эта её фраза мне почему-то жутко не понравилась. За стеной опять стали стенать, чесотка же усилилась троекратно, точно согласовала свои действия с крикуном.

Я озлобленно чертыхнулся.

– Мать его, где эти долбанные врачи, – рыкнул я свирепо – Этот Лучано Паваротти сведёт меня с ума.

Жанна не сказала мне ничего в ответ, хотя по её лицу было заметно, что её так и подмывает спросить меня о чём-то… Но пока она не то не могла сформулировать свой вопрос, не то не решила, нужно ли его задавать вообще.

– Сядь, – наконец, предложила она мне – Хватит стоять, как бедный родственник на поминках.

Я обвёл комнату тяжёлым взглядом, затем сел на кровать, продолжая усердно трудиться над своей нещадно зудящей левой.

– Боже, да что там у тебя, лишаи? – не выдержала Жанна – Что ты терзаешь её, как псих – игрушечную машинку?

– Не имею никакого понятия, – ответил я, в досаде и усталости зажимая свербящую руку между колен – Этот чёртов укол… Тебе делали его, Жанна?

– Ты имеешь ввиду тот, что делали всем нам, якобы для того, что бы мы не подхватили туберкулёза? Ну, делали, да, но… А зачем же ты вообще чешешь его? Миссис Хэдкрафт строго-настрого….

– О, да шла бы она к лешему, эта самая Хэдкрафт, – ответил я самым злобным образом – Я не… Чесался так… Мать его… Ни разу… В своей долбанной жизни…

Жанна не которое время обеспокоенно изучала меня, затем, еле заметно вздрогнув, посмотрела куда-то в сторону северо-западного угла комнаты.

– Тихо, – пробормотала она – Слышишь, кто-то идёт…

Слух у неё был куда лучше моего, практически постоянно измученного разного рода отитами и воспалениями, и на данный момент я не слышал ровным счётом ничего – только тихие пристанывания за стеной. Но то, что слышала она, становилось всё громче и громче, и наконец я услышал это тоже – сюда кто-то шёл, поспешными, широкими шагами, вдвоём или втроём, в общем, не суть – и судя по всему, это были совсем не одни из постоянных обитателей мужского общежития.

– Врачи пожаловали, – пробормотал я, впрочем так и не оставляя в покое свою несчастную руку – Наконец-то.

***

Это и в самом деле были врачи – пришли они, конечно, как выяснилось позже, несколько несвоевременно, но, тем не менее, всё-таки пришли.

Ни я, ни Жанна так и не увидели, что произошло там, в соседней комнате, своими глазами – санитары даже и не подумали заглянуть в мою комнату, а сразу же рванулись в обиталище страдальца. Очевидно, что его стоны с медицинской точки зрения были столь ужасающими, что они предпочли не тянуть, а сразу же бросится ему на выручку.

Впрочем, уже назавтра я понял, что спасённый ими вряд ли как-то выиграет от этого спасения.

Жанна ушла от меня сразу же, после того, как в коридоре отгремели и шаги санитаров, и их удивлённые, даже напуганные чем-то восклицания, и их возня с чем-то (я рискнул тогда предположить, что с телом и носилками, но от этого предположения у меня возникли какие-то неприятные похоронно-аутопсические ассоциации, и я тотчас же от него отказался) тяжёлым и довольно неуклюжим даже для довольно-таки широких коридоров Санхилл. Я хотел проводить её, но она отказалась от моей помощи, сказала, что доберётся сама. Я пожал плечами, но на всякий случай, после того, как она покинула мою комнату, проследил за тем, как она удаляется по коридору. Жанна, кажется, ожидала от меня чего-то подобного, и поэтому, всю обратную дорогу оглядывалась на меня, торчащего из дверного проёма, словно горгулья с балкона Парижской Богоматери, и улыбалась мне, словно хотела удостоверить меня тем самым в том, что до сих пор жива, и никуда не провалилась, и даже не подвернула лодыжку, каким-то образом неаккуратно ступив на паркет коридора. Я подождал, пока она не скроется за углом поворота, и уже только потом вернулся в свою комнату, и, как это делал обычно, закрыл входную дверь изнутри на замок.

Ничего особенного или странного я в тот день не заметил, и не замечал до самого исхода дня. Сон, благодаря чесотке, не приходил ко мне где-то до двенадцати часов ночи, и я был вынужден проводить всё это время попеременно то за экраном компьютера, вяло просматривая картинки в поисковых системах Интернета, то валяясь на кровати и перечитывая имевшуюся у меня бумажную литературу и месячной давности журналы. Под конец я осознал, что всё это – несмотря на то, что это не требовало какой-то особенной концентрации и самоконтроля – с моей неведомо откуда взявшейся чесоточной напастью делать крайне неудобно, и решил перейти к телевизору, что бы в уже в который раз пересмотреть старенькую запись сто первого концерта Depeche Mode.

Так закончился моё пятнадцатое октября ****го года – я заснул в кресле перед телевизором, под музицирование и голоса Дэйва Гаана и Мартина Гора, и хотя чесотка к тому времени так и не оставила меня в покое, мой организм воспротивился столь мучительному существованию без сна и отдыха, и отключился практически сам по себе.

С утра я обнаружил, что неведомая напасть, случившаяся с моей рукой после того, как меня привили в кабинете миссис Хэдкрафт, пропала без следа, не оставив от себя ничего, кроме легкого пощипывания. Сонный, я прошёл в санузел напротив моей пары, и, закатав рукава своего свитера, принялся чистить зубы и умываться. После окончания гигиенических процедур я вытерся полотенцем, и было хотел раскатать рукава обратно. Однако ж, когда я коснулся случайно той самой злосчастной левой руки, как раз в том месте, где мне сделали прививку, я невольно ужаснулся, даже, сказать вернее, похолодел от ужаса. Дело было в том, что практически вся та площадь поверхности кожи, которую я ещё вчера столь усиленно обрабатывал собственными ногтями, теперь превратилась в одно большое пятно зеленовато-жёлтой, мутного цвета коросты. Я никогда не был особенно хорошо осведомлен о свойствах прививки Пирке, ничего и не знал о том, что должно было быть в том случае, если плюнуть, как я, на предписания медиков, и приняться старательно расчёсывать столь настырно зудящее место прививки… Но мне, тем не менее, никогда бы не подумалось, что это должно закончиться настолько странно и дико.

Нужно жаловаться, сообразил я, пока ещё удерживаясь от паники, не то администрации, не то самой Хэдкрафт, которая практически наверняка использовала не вполне стерильные иглы, благодаря чему занесла мне под кожу вместе с вакциной какую-то дрянь, вроде лишая или стрептококка. Хотя, подумал я, если кто-то из вышеперечисленных заметит меня с этой штуковиной на руке, то меня и Жанну чёрта с два выпустят с острова на большую землю, и, скорее всего, запрут на все каникулы на карантин в наших же собственных комнатах. Чертыхнувшись, я понял, что ни разу в жизни не пока ещё не попадал в столь идиотскую ситуацию, и в досаде, хлопнув дверью, вышел прочь из ванной комнаты. Зайдя в свою, я отключил всё ещё включенный (хотя запись концерта, само-собой, уже давным-давно закончилась) телевизор, поглядел на часы – 10:40 – и в растерянности сел на край кровати. Если я никому ничего не намерен сообщать, подумалось мне, то нужно собирать деньги и вещи, которые понадобятся мне при путешествии в Педжо, город, что располагался на соседнем острове. Там уже, в конце концов, я мог бы купить что-нибудь вроде стрептоцидной мази, и обработать ею странное пятно, которое, тем не менее, как будто бы не болело, и не чесалось. Может быть, подумал я машинально, подымаясь с кровати, это всего лишь след от расчёса, в конце-концов, вчера я так намаялся, что, мозг мой, отключившись сам, мог забыть дать команду отключиться и всем прочим частям тела, и пальцы одной руки продолжали терзать кожу другой, пока, возможно, я вовсю уже пыхтел и ворочался в кресле во сне… Впрочем, плевать, какая разница, отмахнулся я от этих своих мыслей, а затем, подойдя к платяному шкафу, стал торопливо собирать нужные мне в дороге вещи. Вытащил джинсы, свитер с высоким горлом, пальто из серого драпа, ботинки, одежду положил на кровать, ботинки рядом, вспомнил, что нужно позвонить Жанне, и, добравшись до сотового, набрал на нём его номер…

Но, прежде, чем я сумел нажать кнопку вызова, телефон ожил сам, и беззвучно задёргался в моей руке – Жанна опередила меня на шаг вперёд.

– Ты уже собираешься, – поинтересовался я у неё, отвечая на вызов – Или только недавно проснулась?

– Проснулась я относительно давно, – пробормотала Жанна слегка смущённо, словно бы не ожидала от меня подобного вопроса – Только знаешь, что… Ты, наверное, хотел, что бы мы сначала встретились у тебя?

– Не имею пока никакого понятия, – я сел на кровать рядом с письменным столом, выдвинул верхний ящик, и достал из-под груды учебных книг и распечаток статей из Интернета кошелек с дебитными картами и наличностью – Можем у меня, можем у тебя, можем вообще в кафе-столовой, или на улице… А, что, есть какая-то существенная разница?

Жанна промолчала, а затем внезапно поинтересовалась, не выходил ли я вчера из своей комнаты после ее ухода настолько далеко, что бы пройти до самой вахты, и дальше, до учебной части.

– Нет, – ответил я – Мне вчера, мягко говоря, было не до прогулок… Эта чёртова рука. Ты же помнишь…

– Ну да, я и подумала, что ты решил наведаться к миссис Хэдкрафт повторно…

– Нет, нет, я не показывал вчера за дверь и носа, после того, как ты ушла… Да что такое, Жанна? Ты, я так понимаю, не должна была наткнуться на санитаров, которые выносили того крикуна из его комнаты, ведь верно?

– Нет, и не наткнулась, но я всё равно знаю теперь больше тебя… Ты ведь помнишь, куда выводят окна моей комнаты?

Я помнил – окна её комнаты, в отличие от окон моей, из которых я мог наблюдать и задний двор, и обрывающийся буквально в пятистах ярдах от подножия здания берег острова, и волны практически никогда не бывшей на моей памяти окончательно спокойной Атлантики, выводили прямёхонько во внутренний двор интерната.

– Так, вот, я хочу тебе сказать, что тот парень, который вчера вопил у тебя за стенкой – он, если я всё правильно поняла, убил кого-то… Я, конечно, не могу говорить об этом конкретно, и, в общем-то, никто сейчас подобной информацией и не располагает, но вот что я хочу тебе сказать – пока я завтракала в нашем кафе, я видела, что к проходным воротам подъехал какой-то автомобиль, и из него вылез некий господин, очень нервный на вид… Это, кажется, родственник не то убитого, не то убийцы…

– Стой, не тарахти, – оборвал я её вежливо, но нетерпеливо – Какой ещё родственник, какой ещё убийца? Ты, что, слышала это всё, сидя за столиком в кафе? Ворота КПП находятся чуть ли не в полутора километрах от него…

– Н-нет, конечно же, – споткнувшись, произнесла Жанна – Слушай, мне долго всё объяснять всё это, дело в том, что пока этот мужчина оформлял пропуск на проходных, его видели те, кто занят уборкой во дворе… В общем, сейчас об этом убийстве знает как минимум одна шестая интерната – может быть, и не в подробностях, но, тем не менее, удивляться тут особенно нечему…

Пожалуй, подумал я, чувствуя смутное беспокойство, ведь, если исходить из истории интерната, то никаких убийств в нём не происходило с самого дня его основания, не было, по сути (или это просто никогда не афишировали) даже каких-то жуткого рода смертей и самоубийств, даже травм, настолько красочных в своей отвратительности, что бы это оставалось в чёрных, никому не показываемых, летописях этого заведения. Я вспомнил, как в прошлом году, на первом курсе моего обучения, в комнате одного из учеников нашли бонг для употребления марихуаны и анаши, и вместе с ним – почти фунтов отборной голландки – так вот, надо вам сказать, что после этого администрация интерната устроила такой скандал, что впечатлений ученикам – в том числе и мне – хватило на пару месяцев вперёд. Некоторые с этих самых пор даже бросили курить, или навострились прятать сигареты в укромных уголках своих комнат. Что уж там говорить о убийстве – здесь, в этом замкнутом мирке подобная новость должна была разнестись по пансионату ещё до своего официального появления.

– Ладно, Жан, давай не будем об этом, в общем, – воскликнула Жанна нервно – Мне сейчас не до того, насколько велика крепость слухов, распространяющихся сейчас по Санхилл… Если я всё правильно понимаю, этот самый родственник вознамерился побеседовать с кем-нибудь, кто был хотя бы косвенным свидетелем этой… Фигни… А, поскольку, врачей к этому ненормальному вызывали именно из твоей комнаты, то… Ну, ты, наверное, понимаешь сам, о чём я тебе говорю, правда?

Понимал я всё более чем хорошо, и, поэтому, зажав мобильник между ухом и плечом, стал собираться куда как более торопливее, чем прежде, тут же кое-как натянув джинсы, затем Бог знает как снял «домашнюю» футболку и заменил её на свежую рубашку, затем надел поверх неё свитер, и стал с судорожным видом метаться по комнате, пытаясь найти собственную обувь, которую сам же недавно достал из своего шкафа

Вскоре она нашлась под кроватью – хотя я и сам не понимал, какого чёрта она там оказалась. Когда же я вылез из под кровати с парой своих осенних ботинок, влекомых мной едва ли не зубами, я услышал чьи-то тяжёлые шаги в коридоре, и, как мне показалось, не одного человека, а, как минимум, двух или трёх.

– Жанна, – сказал я настороженным голосом, напяливая один ботинок на ногу одной же рукой – Жанна, ты меня ещё слышишь?

– Да, что такое?

– Как ты думаешь, у меня ещё есть время для того, что бы уйти, – шаги были уже совсем близко, и в какой-то нелепый до смеха момент я подумал, что это меня, а не того свихнувшегося (или какого? – к тому времени я ещё не знал всех тонкостей этого дела) беднягу, нужно воспринимать, как натворившего бед убийцу – Дело в том, что сюда кто-то идёт…

В дверь постучали. Я похолодел, стянул ботинки, затем, подумав, надел их опять. Встал с кровати, подошёл к двери, повернул замок на ней.

– Тебе придётся зайти ко мне, Жанна, сожалею, – пробормотал я, и, отключив связь, приоткрыл дверь, дав себе возможность увидеть того, кто ко мне заявился.

На моем пороге стоял мужчина лет этак под сорок пять, а, может, и поболее. Он был полон и высок, одет в кремовый мятый плащ, расстегнутую у ворота на две пуговицы белую рубашку без галстука, тёмно-синие брюки в полоску, шляпу, которую он почему-то забыл снять, оказавшись в помещении, и, в общем и целом напоминал гипертрофированный до карикатурности образ нуарного детектива. Скорее всего, детективом, он, собственно, и был – Чем могу быть полезен, мистер…

– Мистер Майксон, сынок, – ответил толстяк в плаще, переминаясь на пороге – Я – частный детектив (ох ты, Боже мой, подумалось мне тот час же, а по виду-то и не скажешь), и я пришёл по поводу вчерашнего убийства в соседней с твоей комнате. Ведь ты же в курсе, что вчера произошло убийство, верно?

Я немного поразмышлял над тем, что было бы вернее в этой ситуации – кивнуть или прикинуться непричастным ни к чему валенком, и выбрал вариант номер два, так как, на мой взгляд, сейчас это было мне ближе. То, что вчера в одной из комнат мужского общежития учебного интерната Санхилл кто-то умудрился спровадить на тот свет кого-то другого, по прежнему плохо умещалось у меня в голове, и я не думал, что для меня это было бы менее правдоподобно, если бы это произошло не по соседству со мной, а на другом конце здания, а потому, прежде всего, сейчас я должен был выразить свои невероятные ужас и удивление.

– Я… – промямлил я нерешительно – Вернее, я и мои друзья слышали вчера страшные крики за стеной… Ну, подумали, что кому то там стало плохо, вызвали медпомощь… А что, там в самом деле произошло убийство?

– Да, – лицо толстяка насупилось и закаменело, став похожим на один из портретов, высеченных в скале Рашмор – Один из учеников убил другого… Точнее, другую… Это была моя племянница… Энни Райсверк… Ладно, может быть, я войду?

Сзади, словно призрак, замаячило бледное лицо ректора Бреквина, начальника интерната, и я, наконец, понял, кто шёл сюда вместе с этим злосчастным детективом. Судя по всему, он пребывал в чудовищнейшем смятении, и стремился как можно скорее покинуть поле явно проигранной битвы – сторонним гражданским персонам – даже родителям – было строго-настрого запрещено посещать общежития, но у детектива, судя по всему, оказались при себе какие-то документы, которые сумели сломать эту уставную броню и позволить оному проникнуть внутрь, ко мне в гости.

– Л-ладно, проходите, – выдавил я, пожав плечами. Лицо Бреквина расслабилось, а взгляд перестал метаться из угла в угол, и упал куда-то вниз – Правда, я и моя девушка собирались съездить на Большую Землю, а катер по этим дням недели…

– Я задержу катерщика, Мар… Мор… Морти, – заикаясь, перебил меня ректор – Поговори с этим мужчиной, хорошо?

Этот мужчина, наверное, очень сильно бы удивился, узнай он, что желает провести допрос самого наименее значимого из свидетелей – в конце-концов, это Айко вызывал врачей, а Жанна, судя по её со мной сегодняшнему разговору, сумела косвенно поприсутствовать при выносе тела (или тел?) – но, судя по лицу здоровяка, он не был настроен вникать в нюансы произошедшего до тех пор, пока он не войдёт ко мне.

А потому я покорно отошёл в сторону.

Детектив и Бреквин вошли внутрь комнаты, последний почему-то тут же, словно привратник, встал рядом с пропустившим его дверным проёмом, и, оглядев коридор изнутри, закрыл дверь за собой. Майксон медвежьей походкой вышел на центр комнаты, и оглядевшись по сторонам, каким-то отупелым взглядом уставился в кресла рядом с телевизором.

– Садитесь, что же Вы, – предложил я детективу немедленно, сам внутренне уже съёжившись от факта появления чужаков в моей комнате. Бреквин ещё не казался мне столь чужеродным и неприятным, а вот детектив… Человек в таком состоянии внушал бы мне оторопь даже в том случае, если бы мы ехали с ним в одном вагоне трансконтинентального поезда.

Детектив подковылял к креслу, тяжело сел в него, подобрав полы плаща, а затем, сняв свою дурацкую широкополую шляпу, тусклым взглядом уставился на всё ещё жавшегося в углу Бреквина. О человеке его веса и его душевного состояния я мог бы предположить, что он был либо в предынфарктном, либо в предынсультном состоянии.

– Мистер Бре-квин, – обратился Майксон к нашему ректора, и его фамилия в устах детектива была произнесена так, словно последний сплюнул изо рта какой-то булыжник, или крупную бусину – Я бы хотел, если Вы не возражаете, допросить свидетеля один на один…

– Детектив, – робко заклекотал Бреквин в ответ – Я и без того закрыл глаза на то, что устав интерната запрещает находиться в комнатах общежитий посторонним…

– Мистер Бре-квин, – повторил детектив устало и бесцветно – Полиция даже не станет спрашивать Вас об этом, а просто выгонит Вас с места допроса, но Вы же понимаете… Только лишь этим Ваши неприятности не закончатся…

Бреквин, бледный, как восковая свеча, скривил лицо, и шаткой походкой направился в сторону выхода. Напоследок – словно бы для того, что бы показать, что он ничуть не сдаёт своих позиций – он повернулся к нему у самой двери, и куда более твёрдым и недовольным голосом поинтересовался, сколько Майксон собирается потратить времени на этот самый допрос.

Майксон сказал, что это зависит от обстоятельств, при этом сказал таким тоном, что несчастный Бреквин не покраснел, а побледнел ещё сильнее, и, стиснув зубы, вылетел за пределы моей комнаты, как пробка. Мириться со своевольством кого попало в своём же собственном заведении ему явно приходилось впервые в своей жизни – и это явно ему не понравилось.

– О'кей, сынок, – произнёс Майксон, тяжело вздохнув – Я почему-то догадываюсь, что сейчас ты скажешь мне, что знаешь про эту историю не так уж и много, сколько бы мне хотелось бы, но, поверь мне, это не так уж и важно. Просто выложи мне по максимуму всё то, насчёт чего ты уже в курсе, а уж разбираться со всем этим позволь мне, ладно?

Я пожал плечами. Я действительно не знал про всё это практически ни черта, и вообще – одно лишь осознание того, что за стеной моей комнаты кто-то кого-то убил, приводило меня в лёгкий трепет.

– Ладно, – произнёс я, и присел на краешек своей кровати – Началось это где-то во втором, даже в начале третьего… Сами понимаете, я ничего не видел, слышал только крики…

– Ты находился в своей комнате?

– Да, я как раз вернулся в неё, после того, как ходил в медкомнату нашего интерната…

– Стоп… В медкомнату?

– Ну, да… Нам делали прививки… Знаете, такие штуки, которые могут помочь выявить наличие туберкулёза в организме…

– Хм-мм, а что… В вашей среде возможно его распространение? – с удивлением переспросил меня детектив – И, чёрт возьми, что-то я не слышал о том, что бы туберкулиновые пробы делали в таком позднем возрасте…

– Я – тоже, – ответил я, попутно удивляясь тому интересу, какой возник у детектива к этим несчастным прививкам – Так вот, первые крики я услышал где-то спустя полчаса после того, как вернулся в свою комнату…

– Ещё кто-нибудь слышал это, или ты один…

Я, вот уже в который раз, споткнувшийся об один из его попутных вопросов, поглядел на него с некоторым недовольством. Тот, тут же уловив его, нервно заморгал своими опухшими, покрасневшими не то от недавних слёз, не то от недосыпа глазами, и таким же нервическим жестом взмахнул передо мной одной рукой.

– Ладно-ладно, парень, извини, что перебиваю, – произнёс он смущённо – Я, видишь ли, не в себе, и… Ну, и… По привычке, в общем… Продолжай, пожалуйста…

– Так вот, крики эти были мужскими, – сказал я – Резкие такие крики, но я не придал им ровно никакого значения – знаете ли, человек мог чем-нибудь отравиться – в столовой, или чем-нибудь, что у него было с собой, может быть, порезался, или у него приступ чего-нибудь хронического; народ у нас в интернате далеко не самый здоровый, болезненных, с врождёнными хворями, полным-полно… Я думал, что даже при самом худшем раскладе, у этого парня есть какое-то лекарство, обезболивающее, которое он хранит как раз для таких случаев… В конце-концов, у него есть сосед по паре, который наверняка знает его куда лучше, чем я, и всегда готов прийти к нему на выручку… Почему, кстати, Вы не зашли к нему?

– Потому же, почему он не смог прийти на выручку этому… «Страдальцу», – последнее слово детектив процедил с таким выражением лица, что стало тут же ясно, что страдальцем этот несчастный в его глазах является в той же степени, в какой поп-певица Мадонна является реинкарнацией Девы Марии – Потому что его не было, и нет до сих пор, и, по словам вашего директора, этот тип успел смазать лыжи на Большую Землю ещё позавчера… Так что с него взятки гладки…

– Понятно, – кивнул я, про себя весьма этим фактом раздосадованный – Так вот… По поводу других свидетелей… Я сомневаюсь, конечно, что им может быть мой сосед по паре… Ну, потому что он-то живёт через комнату, и ему, да ещё в его состоянии, было трудновато чего-либо услышать…

– Извини, если перебью тебя ещё раз… В его состоянии – это что значит, если не секрет, конечно?

– Простудился, или что-то в этом духе…

– И что, простуда, по твоему, могла бы помешать ему услышать крики за стеной пусть даже и твоей комнаты?

– Не знаю, но вид у него был весьма не важный. На месте моего соседа, я бы просто принял бы лекарство и заснул, а когда ты спишь…

– Да, я понимаю… – произнёс Майксон с сомнением, а затем задумчиво посмотрел в сторону двери в соседнюю со мной комнату. Он рассматривал её секунды две, или три, а потом вновь посмотрел перед собой, на ковёр под его ногами – Вполне вероятно, что он спит до сих пор… Так продолжай, что там насчёт свидетелей и криков.

Мне жутко не понравилось это его замечание насчёт моего соседа, но, по вполне понятным причинам, я не стал развивать эту тему дальше.

– Где-то через час после моего прихода ко мне явилась моя подружка, и пока мы с ней болтали, этот парень кричал опять, но всего один раз, или два, и я опять пропустил это мимо ушей. Потом ещё зашёл мой приятель… И его приход, судя по всему, совпал с апофеозом происходящего за стенкой моей комнаты – кричать стали часто, сильно и громко… А потом вообще закричала девушка, что-то упало, и разбилось, и мы тогда решили, что нужно вызвать медиков… Потом все разошлись, и… Ну, я не знаю, пришли санитары… И, всё, наверное…

– Ясно-ясно, – пробормотал детектив, озабоченно чертя своим взглядом дугу у себя под ногами – Скажи, а тебе не показался странным весь этот процесс?

– В каком смысле, – переспросил я, которому этот процесс казался не просто странным, а, скорее, фантасмагоричным, как сценарий какого-нибудь фильма Дэвида Линча, при этом весь, начиная с того момента, как я вчера прибыл в свою комнату, и заканчивая тем, как этот странный, дёрганный толстяк ввалился в мою комнату и стал допрашивать меня о убийстве своей несчастной племянницы… Девушки, которую умертвили в мужском общежитие.