Санхилл: заражение

Лев Марна

Санхилл: заражение

***

В тот прохладный октябрьский день было холодно, холодно на улице, холодно внутри. Вообще-то Санхилл отапливается автономно, в здании есть огромная бойлерная в его обширных подвальных помещениях, которая, судя по всему, функционирует и поныне, и, теоретически, ни каких проблем с её функционированием возникать не должно было, однако в этот раз там что-то сломалось, а с починкой и устранением неполадок почему-то никто не торопился. Все – и ученический, и учительский состав – были вынуждены щеголять в теплых вещах, которые порой здорово стесняли как и процесс обучения, так и обычную повседневную жизнь, даже сон – мы были вынуждены укутываться тремя слоями одеял, что бы не замерзнуть и не подхватить простуду, и расплачивались за это тем, что выбирались из под них, покрытые тремя же слоями пота, которые, в свою очередь, принуждали нас тут же, с утра, принимать душ, что, как вы сами понимаете, при такой комнатной температуре, было сущей пыткой. Теперь уже, после всего происходящего, не так уж и сложно догадаться о том, что всё это, скорее всего, было организованно именно вами, потому как именно после того, как проблема с холодом стала слишком уж очевидной, миссис Хедкрафт, обеспокоившись, предложила поголовную вакцинацию всех учащихся в интернате, не то каких-то витаминизированных – для укрепления иммунитета – веществ, не то – под предлогом того, что кроме холода, в Санхилл появилась ещё и высокая влажность – нечто вроде теста Пирке, якобы для того, что бы проверить нас на наличие туберкулёза. Некоторые из нас – особенно те, кто обучались на медицинском факультете, почуяли неладное сразу – дело в том, что развиться сам по себе туберкулёз может лишь в том случае, если в вашем доме холодно и влажно два или три года кряду, а подхватить его через какого-либо носителя здесь было ещё сложнее, так как никто из нас никогда не жил в таких условиях, что бы случайно стать им. Впрочем, лопухам вроде меня, если честно, эта проблема была совершенно безразлична – ну, если уж так сказал педагогический состав, то Бога ради, они, в конце концов, гораздо старше и организованее, чем мы.

Но, так или иначе, закатывать толстенный рукав своего свитера, что бы он, не дай Бог, не сполз обратно, и не сполз обратно, сшибив при этом прижатую к месту укола вату, и (что, как сообщила сделавшая её медсестра, было ещё страшнее) задев саму треклятую «пуговку», мне было весьма и весьма неприятно. К тому же, делать это приходилось на ходу, и, в довершении всего, при наличие жуткого, подцепленного из-за холода, насморка, и усталости, внезапно сильной и плотной волной накатившей на меня сразу же после того, как я вышел из медицинского пункта.

Утешало лишь одно – сегодня начинались выходные, а после них начинались осенние каникулы продолжительностью в полторы недели. Не факт, конечно же, что в их течение я смог бы отдохнуть как следует, или полностью посвятить их исключительно на свои собственные нужды, но, по крайней мере, я, во-первых, мог хотя бы надеяться на это, а во-вторых, мог спокойно проспаться в течение последующих трех дней.

Но, для этого, правда, было мало просто выйти на выходные, а после них – и на каникулы. Кроме этого, мне было нужно, прежде всего, как-то добраться до своей комнаты в общежитии, там – отключить внутренний телефон, Интернет и локальную сеть, и вытащить Картузику из телефона. Прервать мой запланированный отдых мог кто угодно, благо, знакомых, внезапно возжаждавших как раз-таки в эти дни моего участия и внимания было предостаточно – от всё того же Айко Филлипса, до несчастной Лизи Айнуллене, которая могла взять меня за жабры для решения более конкретных вопросов. Я неплохо относился и к тому, и другой, но существовали некие пределы разумного, а я всё равно не смог бы выполнить всего того, о чём они просили, будучи уставшим и не в форме. Даже отдохнуть – так, как по представлениям Айко Филлипса, должны были «отдыхать» приличные люди.

Да, в тот день я очень торопился. Последняя неделя выдалась для меня не особенно благополучной – я никогда не был непривычен к холодам и влажным океанским ветрам, но их присутствие в помещении, предназначенном для жизни людей, угнетало, и меня, и внутреннее состояние моего организма. Я подумывал о том, что если отопление не включат ближайшие два дня, мне придется ехать на ближайшие населённые острова, и покупать там электрический обогреватель. Я не имел никакого понятия, как это согласуется с нормами проживания в наших общежитиях, но при этом никогда и не видел ни слова об обогревателях в официальном уставе правил поведения. Это утешало, и придавало мне уверенности в моих планах. Перед ними, правда, существовали ещё два дня выходных, за время которых я мог передумать, или же могли включить отопление – однако ж, если всего этого бы не случилось, я мог бы уже не беспокоиться на этот счёт.

Сейчас же я, даже не в курсе, насчёт чего мне стоило бы взволноваться на самом деле, слегка пошатываясь, упорно двигался в сторону общежития. Я уже завернул за угол по коридору, легонько пнув дверь, разделявшую крыло обучения от другого, жилого, и едва ли не в лоб в лоб столкнулся с Мобо Тринитом, очевидно, узнавшем о прививке совсем недавно, и двинувшем на него только сейчас, и впопыхах. От столкновения он тут же едва не опрокинулся наземь, при этом выронив из рук какую-то библиотечную книгу – кажется «Энтомологию» Фабра. Я, было, наклонился помочь поднять её, но в тот же момент (хотя, если исходить из скоростей наших движущихся друг навстречу другу тел, виноват в этом был отнюдь не я) был одарён столь леденящим взглядом светло-зеленых глаз этого несчастного негра-альбиноса, что тут же выпрямился во весь рост, успокаивающе полуподнял свою только что провакцинированную руку, и немного ускорив шаг, двинул дальше. Мобо, чертыхнувшись, поднял книгу за моей спиной, а затем хлопнул дверью, удаляясь прочь из жилого крыла. Я пожал плечами, почти стопроцентно уверенный в том, что у него вновь не сложились отношения с его «лучшим другом» – здоровенным – то ли русским, то ли польским – громилой Яном Бондаревым. Собственно, как и всегда. Негр не любил Бондарева, а Бондарев не любил негра – и дело было вовсе не в каких-то там расистских предубеждениях, какие в Санхилл обычно выбивали из своих будущих учеников ещё прямо с порога. Мобо, по сути, и негром-то можно было назвать с трудом, так как благодаря какому-то генетическому дефекту, он имел несчастье уродиться со светло-серым, как прокаленный табачный пепел, цветом кожи, светло-русыми волосами, и как уже говорилось выше с ярко-зелёными, почти что изумрудными глазами. Он не выглядел от этого отвратительнее, чем любой другой негр или белый, но предыдущая жизнь на Чёрном Континенте, в довольно-таки большой семье какого-то тамошнего бананового князька сыграла с его отношением к окружающим дурную шутку. Я когда-то где-то читал про таких несчастных – дело в том, что белые негры в Африке – далеко не редкость, в процентном отношении их примерно столько же, сколько рыжеволосых в любой среднестатистической европейской – или просто белой – стране, но вот относятся там к ним далеко не так же. Для начала можно сказать хотя бы, что большинство считает их выродками каких-то местных дьяволов, повсеместно охотятся, делая из их кожи, внутренних органов и гениталий какие-то счастливые амулеты, уходящие на местных рынках за баснословные деньги, ну, и конечно же, солнце – оно их, в отличие от обычных чернокожих, особенно не щадит, а если быть точнее, заставляет постоянно прятаться в тени, как носферату в подземных пещерах, из боязни быть покрытыми незаживающими язвами, ожогами, и получения неоперабельного рака кожи – хотя, по сути, кто там из них о таком знает…

Я до сих пор полагаю, что папашка сбагрил его в Санхилл с неким подобием душевного облегчения – возможно, он был, в отличие от большинства своих соплеменников, вполне культурным человеком, и даже гуманистом, но тот факт, что парень навряд ли продержится на своей столь враждебной к нему родине, знал не хуже основополагающих аксиом гуманизма. Хотя, судя по поведению Мобо в Санхилл, гуманизма в воспитании сына отцом прослеживалось маловато – по приезду он всех дичился, шарахался от каждого слишком прямого на него взгляда, в общем, сперва заслужил себе статус редкостного скромника, потом – пугливого дикаря, а уж потом, стараниями всё того же Яна Бондарева – прекрасной игрушки для битья, по крайней мере, битья остроумием и искусно подстроенными мерзопакостными штучками – прямое насилие в Санхилл одобрялось ещё меньше, чем расизм. Позже, когда выяснилось, что злополучный бледнолицый негр ещё и имел неслабую тягу к знаниям – и, как на зло, именно к медицинским, которые, собственно, и получал на своём факультете, к нему ещё и прилепили клеймо зубрилы-рецидивиста, который сам запросто ответит на высшую отметку, но помогать не столь одарённому товарищу не станет никогда. Вполне вероятно, что здесь, находясь гораздо ближе к цивилизации, Мобо чувствовал себя физически гораздо лучше, да и ощущение загнанного зверя слегка притупилось, но последнее едва ли исчезло полностью, и я уверен, что если бы не эти ваши чёртовы прививки, это ощущение осталось бы с ним на всю жизнь, даже в том случае, если его жизненный путь вывел бы Мобо в более-менее приличное общество.

Но даже это было бы гораздо лучше того, что, впоследствии, сотворили из него эти ваши грёбанные эксперименты.

Я прошёл коридор до конца, и, повернув направо, вызвал лифт в мужское общежитие. Добравшись на нём до своего, седьмого, этажа, я вышел из кабинки лифта, и не спеша побрёл к своей комнате, по пути кивнув сидящему на своём посту вахтёру. Место укола почему-то вдруг стало дьявольски чесаться, резко, и безо всяких переходов, так, словно бы я откладывал эту внезапную чесотку вот уже как неделю. Стиснув зубы, (и памятуя попутно, что чёртову «пуговицу» нельзя ни раздражать, ни расчёсывать, ни смачивать водой), я залез левой рукой в карман джинсов, вытащил оттуда ключ от комнаты, и левой же рукой открыл им дверь в свою комнату.

– Чёрт подери, может, всё-таки хватит держать эту чёртову вату, – пробормотал я, обращаясь к неведомо чему, устало и раздражённо одновременно. Поразмышляв как следует, я мысленно ответил на этот вопрос утвердительно, откинул чёртов белый клочок в сторону, на свой письменный стол, спустил рукав вниз, а затем (хотя проклятая чесотка никуда не подевалась, а, кажется, только усилилась), испустив вздох облегчения, закрыл дверь изнутри.

Теперь оставалось не то что бы немногое, но явно более простое в исполнении. Я присел на кровать, стянул с письменного стола телефон, и, опрокинувшись на спину, отключил его. Полежав так с полминуты, я решил уже было превозмочь собственную лень, и приподняться, что бы отключить и ноутбук, и факс, и аппарат стационарного доступа, но тут место прививки зачесалось столь сильно и надсадно, что я, не выдержав, зашипел сквозь зубы, и обхватив место укола рукой сквозь свитер, сжал всю руку, словно бы пытаясь удавить некое неуёмное животное. Стало немного полегче, но зуд не исчез полностью, а словно бы убрался куда-то внутрь, под кожу. Я досадливо выругался, вполне разумно полагая, что эта чертовщина ещё вернется наружу, и ещё помучит меня. Плюнув на всё, я всё же заставил себя встать и лезть с кровати, и уже практически добрался до факса, но не успел – в дверь смежной комнаты кто-то нерешительно постучался.

– Чертовщина, – рыкнул я, уже начиная предчувствовать, что долгожданного покоя – по крайней мере, сегодня – дождусь на вряд ли… Но до факса, тем не менее, добрался, и тут же нажал на кнопку его отключения – Да, Ахмед, ты чего-то хотел?

Ахмед Рашмедин был, если помните, моим соседом по паре, и, кстати, он же один из первых исчез из Санхилл, как бы дав своим исчезновением точку отсчёта для всех нижеописанных мной всеобщих злоключений. Общались мы с ним редко, и знал я о нём не слишком много, хотя, если он просил меня помочь в чём-то посильном, делал это – но дверь между моей, и его комнатой старался держать на замке – опять же, не по причине, расизма или нетерпимости к чужому вероисповеданию, а ввиду собственного нонконформизма. Если бы по соседству поселился иудей, негр-санториец, или ещё кто-либо другой, я поступил бы в точности так же – просто потому, что имел на это право.

– Жан, у тебя, случаем, нет чего-либо, что могло бы помочь мне от простуды, – произнес Ахмед из-за двери, хрипло, и действительно, здорово простужено. Ещё один, доведённый холодами до белого каления, подумал я сумрачно, и, перейдя к своему ноутбуку, выдернул из USB-соединения оптический Интернет-кабель.

– Простудился, да, – полюбопытствовал я сочувствующим тоном, переходя к стационарному телефону, и одним резким движением обрывая и его. Ответом мне было приглушённое, очевидно, носовым платком, чиханье Ахмеда – Погоди немного, у меня, кажется, была какая-то дрянь вроде «Но-Шпа»…

Я, покончив со всеми своими планами информационной блокады, открыл верхний ящик стола, немного порылся в нём, и достал из-под пачки с тетрадей два пакетика с «Колдрексом», завалявшихся у меня там, кажется, ещё с этой весны (так же, кстати, не особенно радующей в этих краях тёплой погодой).

– Вот, – я вытащил пакетики из стола, и подошёл к Ахмеду, по-партизански выглядывающему в щель между дверью и косяком – «Но-Шпа» не нашёл, но есть «Колдрекс»… Да ты не бойся, заходи – после того, как миссис Хедкрафт сделала мне прививку, она посулила мне такую силу иммунитета, что теперь я могу не бояться даже бубонной чумы…

– Хорошо, – Ахмед неуклюже втиснулся внутрь моей комнаты, даже не побеспокоившись о том, что бы раскрыть дверь полностью, а затем с крайне нерешительным видом взял пакетики с лекарством из моих рук. Движения у него были какие-то странные, словно он продвигался ко мне сквозь толщу воды, а когда взял лекарство из моих рук, то мне и вовсе показалось, что он делает это не рукой и пальцами, а пучком щупалец – А тебе… Что, тоже делали прививку?

– По моему, её делали всем, – произнес я несколько смущённо, искоса разглядывая лицо своего соседа по паре. Как и все арабы, он был весьма смугл, и если пасмурный климат Контремора и внёс в это свои коррективы, то совершенно небольшие, осветлив его кожу только наполовину…Но сейчас он стал очень бледен, почти как я; что-то не так было и с глазами, но мне почему-то не захотелось вдаваться в подробности.

– Нет, не всем, только тем, у кого самый слабый иммунитет, – возразил Ахмед вяло – Они как-то вычислили это по нашим старым анализам крови… Ладно, спасибо, я, наверное, пойду, а то…

– Я понял, – кивнул я, сунув руки в карманы своего «кенгурятника». Зуд в руке, ушедший вглубь моей плоти, вновь вспыхнул кратковременным пожаром, но затем вновь погас, продолжая тлеть где-то на глубине – Если не поможет, то обратись к Хэдкрафт – пусть она посмотрит тебя как следует, и пропишет тебе что-нибудь посерьёзнее…

Ахмед кривовато ухмыльнулся, возможно, желая показать, что его простуда не лишила его не оптимизма, ни чувства юмора – но вышло, если честно, у него не очень.

– Неужели я так плохо выгляжу, что мне может помочь лишь консультация медика? – произнёс он с притворным недоверием. Я пожал плечами, не сказав ничего конкретного – хотя, по сути, будь Ахмеду хуже хотя бы немного больше, то, я, безусловно, ответил бы на его вопрос утвердительно. Он же, в свою очередь, уже развернувшись в сторону своей комнаты, вдруг в легкой досаде человека, едва чего-то вдруг не забывшего, прищёлкнул языком, и развернувшись обратно, сказал – Да, вот ещё… Пока тебя не было, ко мне постучалась твоя подружка… Жанна Амингас… Я ведь правильно её называю?

Я кивнул.

– Они куда-то собираются сегодня… А может быть, завтра… В общем, она просила передать тебе, что они все будут ждать сегодня в половину четвёртого во дворе интерната…

– Кто – все, – пожелал уточнить я, стараясь не проявлять внезапно нахлынувшего на меня чувства досады. Какой смысл было отключать всю эту хренотень, подумалось мне, ведь ты же знал, что если кому-то взнадобится тебя увидеть, то они просто придут сюда лично, и лично же постучатся в твою дверь

– Ну… Твои друзья – Жанна, Айко Филлипс со своей девушкой, тот здоровенный негр… Как его… Боджо?

– Да, Боджо, – подтвердил я – Хорошо, спасибо, что передал всё это… У тебя всё?

– Ну, да, в принципе… – Ахмед повёл взглядом своих странно изменившихся глаз от себя в дальний угол моей комнаты, потом, рассудив о чём-то про себя, покачал головой, а затем, столь же неуклюже, как и вошёл сюда, скрылся в обратном направлении, за дверью своей комнаты.

Я, вздохнув, прошёл обратно, к своей кровати. Рука опять зачесалась, но теперь я не обращал на это особенного внимания – она перестала быть для меня какой-то принципиальной проблемой, заменившись на другую, более явную и сложную.

Хотя, по сути, подумал я, мельком бросив взгляд на часы, висевшие над входной дверью, если я лягу на отдых прямо сейчас, то проблема эта, быть может, сузиться до самого ничтожного из своих значений. До назначенной встречи мне оставалось около двух или двух с половиной часов, сама же встреча, если я как следует постарался бы для этого, могла бы занять не более получаса моего драгоценного времени… Задумавшись, я уселся на краешек кровати, потом, подвинувшись назад, облокотился на стену сзади. Двух часов сна вполне хватило бы на полчаса, а потом я мог бы спокойно проспать хоть все оставшиеся сутки… Но меня беспокоила одна вещь – поговорить со мной хотела не только (и – я практически ручался за это – не сколько) Жанна, а вся наша компания, и – что было самым страшным – с Айко Филлипсом в своём составе.

Тяжко вздохнув, я скинул висевшие на ногах бумажные интернатские тапочки, оттолкнулся от стены, и принял горизонтальное положение тела, улёгшись на спине, и уставившись в потолок.

Айко Филлипс по сути, не был таким уж плохим человеком, каким он мог бы показаться вам, если бы вы исходили из последних моих слов – тем более, он не был моим злостным врагом, которого я мог бы опасаться. Более того, положив руку на сердце, могу сказать вам, Айко относился к той породе людей, которые незаменимы в любой сложной жизненной ситуации, так как – что бы у вас там не произошло, он всегда приложит к содействию вам максимум своих сил и возможностей… Но горе вам, если, ситуация вывернута шиворот- навыворот, когда проблем нет, или она возможна для решения лишь в одиночку, а он где-то поблизости, и не может найти точки для приложения своих возможностей. У меня порой возникало впечатление, что люди, вроде Айко, и являлись причиной постройки всех этих циклопических строений вроде египетских пирамид, Стоунхенджа или петроглифов долины Наска – люди, в головах которых постоянно вертятся целые рои идей и планов, которые, при этом, вовсе не вынашиваются последовательно и долго, а выкладываются, едва их носитель заприметил подходящую для делёжки ими персону.

Тем более, было крайне трудно отделаться сейчас от его и его идей, учитывая то, что последнюю неделю из-за подготовки к межсессионным экзаменам я практически не вылезал из своей крохотной комнатушки в общежитии, кропя над предметами и подготавливая реферат по основному предмету, рассчитывая сдать его на высший балл, а Айко – я был просто уверен в этом – запланировал каким-то способом отметить начало каникул, совершив вылазку на природу или же даже на соседние острова, и явно не оставил вышеупомянутый факт без внимания. Я прямо-таки представлял его широко распахнутые миндалевидные индейские глаза, удивление и жалость в них, и его слова: Жан, да ты просто сошёл с ума, ты же вот уже как вторую декаду затворником сидишь в своей конуре, не смея казать наружу и кончика своего носа, пора бы уже знать меру в этом, нужно отдохнуть, и немедленно, не то у тебя поедет крыша, как у этого несчастного негра с медицинского факультета… Что я мог бы сказать ему тогда на это? Да, парень, я это знаю. Mea Culpa, так сказать. Айко владел просто дьявольским даром убеждения, и мог подвигнуть вас на что угодно – от дайвинга в открытой Атлантике, до шпионской – в тайне от всего преподавательского состава – вылазки в Канаду, на материк, путём двух или трёх самолетных перелётов, причём далеко не чартерными рейсами. Не знаю, было ли это в нём от самого рождения, или же он с десяти лет увлекался трудами Карнеги и Юнга, но факт оставался фактом – он мог и умел подбить на это самого злостного упрямца, и что бы хоть как-то противостоять ему, необходимо было быть каким-нибудь окончательно чокнутым интровертом, вроде всё того же Мобо Тринита. Я таким не был таким – к счастью или несчастью, я был всего-навсего помешанным на идеализме перфекционистом, которому не хватило бы ни за что, как самому Айко, расписных клоунады и импровизации на защите собственной работы (а, между прочем, клоунада или нет, но обыкновенно она никогда не завершалась фиаско или просто на удовлетворительно), просто желал действовать наверняка, как, в своё время, меня тому учил мой отец, но, если бы я рассказал Айко об этом… Хотя, нет, впрочем, я хотел сказать ему об этом очень и очень давно, потому что хотел, что бы между мной, и моим лучшим другом (а я считал Айко таковым) не было никаких загадок в натуре и поведении, но ни как не мог найти для этой исповеди (или отповеди) подходящего момента. Бывало, что мы с ним напивались до такой степени, что момент истины вот-вот, и ещё немного, и мог бы настать, но тут выяснялось, что мой язык приобретал какую-то свою собственную, странную жизнь, мысли разбегались, как тараканы, по разным углам, и в итоге мы просто-напросто пьяные, но слегка недовольные, расходились по своим комнатам общежития. Ещё тяжелее, само собой, было сделать это в том случае, если мы собирались вместе большой и дружной компанией, а, теперь, когда в моей жизни появилась Жанна Амингас, откровения с Айко стали практически невозможны, так как я желал уделять время именно ей, но не этому.

Я уже повернулся на бок, зажав свою всё ещё зудящую руку между колен, и с досадой думая о том, что проклятый индеец, в отличие от меня, никогда не ожидал нужного момента, и весьма запросто рассказывал мне обо всех своих жизненных злоключениях, когда это ему только требовалось. Выходило так, что я знал о его жизни практически всё, а сам же пред ним выглядел, как пустой и безжизненный мешок без собственной истории и характера, с которым нужно как-то считаться. Я знал все его злоключения на любовном фронте – о том, как и почему он менял своих дам, как перчатки; о его конфликтах с преподавателями, нашими общими друзьями, даже с родителями, которые на данный момент находились за несколько тысяч километров от него самого; о его жизненной позиции, о его увлечениях, о его мотивах и интересах; он же обо мне – лишь то, что меня зовут Жан Бен Морти, что я родом откуда-то из северо-западной провинции Франции, что люблю тихий и мелодичный европейский синти-поп, и что, наконец, мой папашка, возможно, весьма качественно работающий – и отрабатывающий неплохие гонорары – наёмник-убийца (сын Леона, любил он периодически подкалывать он меня). Ах, да, конечно же, ещё он был в курсе того, что я очень хороший слушатель. Хороший и терпеливый, потому как, мне, судя по всему, одному-единственному из всей нашей компании, можно было рассказывать о своей жизни столь долго, что у иного человека уже давным-давно бы остекленели глаза, и он слушал бы его с полураскрытым ртом, явно не соображая, о чём сейчас идёт речь, я же, мало того, что слушал его с пониманием, так ещё и умудрялся давать комментарии в подходящих для этого местах. Правда, после, опять же, появления Жанны, мои качества персонального психолога заметно ухудшились, так как я не мог работать сразу же на две персоны, и по вполне понятным причинам стал предпочитать его обществу общество последней, но благородный Айко Филлипс не стал корить меня за это, так как давно и сам говорил, что мне пора обзавестись хорошей парой… Возможно, этим самым пониманием он расплачивался со мной за то, что я, в своё время, старался всякий раз спокойно и понимающе выслушать его.

Тут я внезапно подумал о Жанне, и о том, как она могла бы здорово помочь мне в том, что бы отделаться в ближайшее время от шумных компаний и посиделок, в то время, как я и без того устал от борьбы с прошедшей совсем недавно экзаменационной волной. Если бы я сказал Айко, что хочу провести ближайшие выходные именно с ней, то он, безусловно, закрыл бы глаза на это, и с понимающим видом вычеркнул меня из списка приглашённых поучаствовать в очередной его авантюре. С другой стороны, времяпровождение вместе с Жанной вряд ли сильно отяготило бы меня, потому что, будь это как-то по иному, мы бы вряд ли были бы вместе…

Но для этого необходимо было поговорить с ней наедине, что бы это не выглядело идиотским юлением ужа на горячей сковородке, которое могло бы показаться обидным как и Айко, так и самой Жанне, которая бы запросто сообразила, что ей просто хотят прикрыться, словно живым щитом. Вздохнув, я вновь сел на кровати, быстренько обдумал план «круговой обороны», а затем потянулся за лежащим на столе, уже отключенным телефоном…