Санхилл: заражение

Это просто как бы продолжало существовать, но перестало иметь всяческое значение.

Идти в кабинет к Бреквину расхотелось, зато моё усталое тело стало недвузначно намекать на потребность в небольшом отдыхе. Бреквин подождёт, подумалось мне совершенно спокойно, безэмоционально, и отчётливо, хотя и немного сонно, если я пойду к нему прямо сейчас, то от моих усталых и вялых просьб в его памяти не останется ровным счётом ничего, уже буквально на следующий же день. Лучше поспать хотя бы час, а то и все два, а потом с новыми свежими силами лезть к нашему ректору со своими проблемами. Подумав так, я кивнул самому себе, словно подведя итог дискуссии с самим собой, и, сняв ботинки, затолкал их под кровать. Потом я встал, снял с себя всю свою верхнюю одежду, надел «домашнее», тапки, и вновь уселся на кровать. Потом взял со стола мобильный, посмотрел на уровень зарядки (полная), и установил на нём таймер – полтора часа. Я рассчитывал, как всегда, что мне хватит этого, а если не хватит, то я засеку ещё часик, и досплю то, что не доспалось сразу.

Потом я развернулся, лёг на своей кровати, положив под голову подушку, а ноги подогнув под себя – и вполне себе спокойно уснул – как будто ни в чём не бывало.

Спал я где-то до четырёх вечера, то есть, как минимум, на три часа больше установленной мне самим собой нормы. Ни на какой сигнал таймера, сообщающего о том, что время для отдыха истекло, я, безусловно, не среагировал, и вероятнее, всего, спал бы до самого вечера, напрочь забыв и о делах в ректорате, и о собственном желании смотаться из этой комнаты, но меня разбудил телефонный звонок. Безусловно, он был едва ли сильнее звука таймера, но ему помогла та настойчивость, с которой он раздавался, и, мало-помалу, он проник внутрь моего головного мозга. Я, потягиваясь и зевая, приподнялся на кровати, сел, и, досадуя от уже пришедшего ко мне осознания того, что я проспал гораздо больше запланированного, нажал на кнопку вызова.

– Да, – произнёс я хмуро. Щёки у меня горели, глаза страшно слезились, так, что полностью мог открыться только правый, а в желудке было странное ощущение, будто я проглотил нечто вроде жаренного удава. Постоянно сопутствующего моему каждому пробуждению насморка не было – и это было довольно странно, так как я испытывал мучения с этим практически всю свою жизнь, и не помнил, что бы хотя бы один такой раз обошёлся без этого – Кто это?

На экран перед этим, я, конечно же, не посмотрел – спросонья было не до этого, но почему-то был уверен, что это – Жанна, решившая позвонить мне, и узнать, как у меня дела.

Но это была не она.

– Жан, чёрт, подери, где тебя черти носят, – воскликнул в динамике телефона возмущённый, и при всём этом – страшно обеспокоенный и испуганный голос Айко – Я звоню тебе уже битый час.

Я охотно верил, что именно так всё и было – звук звонка, явившийся сперва в моё вовсю резвящееся во снах подсознание, был настолько настойчив и длителен, что про него, как мне запомнилось, мне приснился целый эпизод – я, кажется где-то бродил в своих сновидениях, и эта настойчивая полифоническая мелодия преследовала меня, как верный пёс. Там, во сне, я сознавал, что это телефон, и что он у меня в кармане, и что на вызов надо ответить – однако ж не мог сделать этого… Или очень не хотел.

– Я спал, извини, – произнёс я вяло – Что такое? Вы уже вернулись с пикника?

– Все, кроме меня, – сказал Айко таким тоном, словно это было началом какой-то невероятной истории; но рассказывать её мне ему было явно некогда, и поэтому продолжил о другом – Послушай, Жан… Мне очень нужна твоя помощь сейчас… Я сейчас всё ещё в роще, на её опушке, и я хочу, что бы ты подошёл ко мне. Сейчас. Немедленно.

– Зачем, – удивлённо выгнул я брови, и тут же почувствовал страх, щекочущий меня где-то изнутри – С тобой что-то произошло? Пропорол или сломал ногу?

– О, Боже, да нет же, – воскликнул Айко рассерженно – Какая нога?! Слушай, не тяни кота за хвост, просто приди сюда, и ты сам всё увидишь…

Что за ерунда, подумал я с ещё большим беспокойством… И внезапно, к своему собственному удивлению, ни с того, ни с сего стал вновь ожидать того самого приступа внезапного успокоения, что приключился со мной ещё перед сном – словно это было какое-то автоматическое устройство, которое включалось бы, реагируя на на какой-то внешний реагент, вроде выброса адреналина или гидрокортизона в кровь.

Однако он ко мне не приходил

– Чёрт, если это до такой степени важно, то почему ты не можешь сказать мне об этом по телефону, – поинтересовался я удивлённо, окончательно стряхивая с себя остатки сна – Ты всё ещё в Монтебрю, или уже в вестибюле нашего Интерната?

– Жан, ты тянешь время, тогда как сейчас решается в буквальном смысле вопрос жизни и смерти, – воскликнул Айко с какими-то практически опереточными интонациями – Всё, приходи быстрей, я тебя жду.

С этими словами мой замечательный друг Айко Филлипс прервал связь, оставив меня на перепутье довольно-таки сомнительных дорог – или послать его к чёртовой матери (и поссориться с ним окончательно, плюс к этому терзаясь любопытством пополам с муками совести – а что же там с ним такое было? а вдруг ему действительно было нельзя справиться без меня?), или же таки прийти к нему на помощь (и, вполне вероятно, удостовериться в том, что история, начатая в комнате за моей стеной, имеет свойство жить и продолжаться, при этом ветвясь и выгибаясь под самыми причудливыми углами, словно одно из тех жутковатых деревьев, которые любят снимать в качестве декораций режиссёры вроде Тима Бёртона, и иже с ним).

Подумав, я выбрал второе, и стал вновь одеваться, на сей раз, правда, ограничившись ботинками, джинсами, рубашкой и тёплым кардиганом из серой шерсти на четырёх больших чёрных пуговицах. Я полагал, что, добираясь до опушки Монтеброта, я в этом не замёрзну. Затем я быстро вышел из своей комнаты, и поспешил в сторону лифта.

В лифте мне попался Боджо Смитсон, тот самый здоровенный парень-афроамериканец, который должен был – верней, почти наверняка участвовал в том самом вчерашнем пикнике вместе с Айко. Он ехал вниз, очевидно, проводив свою подружку – Ирену – до её комнаты в женском общежитии, а теперь направляясь на свой этаж в мужском, перед этим пройдя из первого крыла во второй по верху, через учебный корпус. Его сурово выглядящая, всегда какая-то чересчур взрослая для его возраста физиономия не выражала на данный момент ни единого проблеска какой-либо эмоции, глаза были полуприкрыты веками, и взгляд их был устремлён в пол кабинки лифта. Увидев меня, он молча кивнул, с достоинством какого-нибудь древнего африканского короля, неведомыми силами перенесённого из глубин прошлого в современный мир (но, тем не менее, сохранившего своё царское самообладание), пожал мне руку, и продолжил ехать со мной дальше, вниз. На втором этаже он вышел, так и не проронив и слова – а через секунду лифт доставил до пункта назначения и меня. Продолжая чувствовать себя Алисой, провалившейся в кроличью нору, я вышел в вестибюле, абсолютно пустом и тихом, как всегда это бывало в эти часы, затем, выйдя на улицу, через внутренний двор выбрался за пределы территории интерната. Охранник, дежуривший на КПП, даже ухом не повёл, когда я прошёл мимо его места дежурства – хотя я полагал, что именно тут-то у меня и будут проблемы, ведь, в конце-концов, за последние пару дней на территории острова и интерната бесследно пропали уже двое учащихся, и службу охраны должны были предупредить о том, что бы они были постоянно на стороже, и тщательнейшим образом наблюдали за всеми, кто входит на и уходит за пределы территории нашего учебного корпуса, и проверяли их личности, а, при надобности, даже запрещали перемещаться из одной локации в другую. Поскольку я был фактическим свидетелем первого таинственного исчезновения, меня это должно было коснуться в первую очередь, и, будь я на месте Бреквина, я бы немедленно отдал распоряжение наблюдать «за этим самым Морти» день и ночь, и уж точно наложил вето на то, что бы я мог свободно выбираться за пределы интернатской территории без сопровождения чьего-либо ответственного лица – однако, судя по поведению охранника, таковых либо пока ещё не поступало, либо Бреквин был слишком глуп, что бы вообще издавать нечто подобное.

Прямо за КПП начиналась неширокая поляна с жухлой серо-жёлтой травой, наводящей при такой сумрачно-ветреной погоде на не слишком-то весёлые мысли бессодержательного характера, через которую вели три вытоптанные тропинки, одна из которых – средняя по ширине – уводила к катерному причалу, вторая – наиболее широкая – огибала видневшуюся впереди рощу Монтебрю справа и выводила к месту остановки парома, курсировавшего между Контремором и островами Лью и Джойнстон (последний был в три раза крупнее самого Контремора, и располагал городом Ангисс в пределах своих берегов – именно там жили большинство наших учителей, а так же почти вся обслуга и администрация, включая Бреквина), ну, и наконец, самая малая из них вела непосредственно на опушку леса. Я выбрал именно её, и стал продвигаться вперёд, к виднеющимся впереди деревьям. Я попытался вглядеться впереди себя, между их стволов, пытаясь разглядеть там что-то вроде ожидающего меня со своей проблемой Айко, однако там как будто бы никого не было – при этом не было везде, по всему периметру опушки, насколько мне позволяло видеть моё довольно-таки слабое зрение. Чёрт, подумал я со смесью неуверенности и досады, если ты, Айко, затеял надо мной какую-нибудь идиотскую шутку, то будь уверен – задницу я тебе надеру при первой же возможности… Продолжая оглядываться по сторонам в поисках своего злосчастного индейского друга, я приближался к краю опушки всё ближе и ближе, пока не начал видеть стволы и безлистные ветви деревьев, растущих на её краю, во всех их подробностях, а его всё не было видно, даже дальше, в глубине леса… Немного вбок и вглубь, я заприметил какое-то движение, и повернул голову в его сторону… И в этот же самый миг Айко выскочил из леса с совершенно другой стороны, и буквально в несколько шагов подскочил ко мне, напугав меня так, что от неожиданности я чуть было не упал наземь.

– Господи, ну, слава Богу, ты всё-таки явился, – сказал он мне, задыхаясь и с облегчением одновременно. Никакого головного убора на нём не было, так что ветер свободно трепал его гладкие тёмные волосы, словно какой-нибудь древний штандарт, сделанный из конского хвоста или гривы, и только тогда я понял, что ветер на улице довольно сильный, балла этак на четыре; странно, что сам я не замечал этого нисколько, хотя при моём довольно-таки хлипком одеянии это было должно было быть очень и очень заметно. Сам Айко был одет довольно-таки тепло, едва ли не по зимнему, в тёмный пуховик от Хелли Хансен, дорогие туристические ботинки Columbia с высоким голенищем и толстой подошвой, в которые были заправлены широкие, тёмные джинсы, вздувшиеся на нём, словно клоунские шаровары – Идём быстрее, я должен показать тебе что-то. Клянусь, ты должен просто-напросто упасть в обморок от удивления…

Падать в обморок от удивления мне вовсе не хотелось, однако я предпочёл не оглашать это в слух, поэтому я просто поинтересовался, что там, и почему ему, Айко, вдруг пришло в голову, что это непременно должен увидеть я.

– Когда мы были на пикнике, вернее, уже когда выбирались с него обратно, мы наткнулись в лесу на кое-кого, – наклонившись в мою сторону, едва ли не полушёпотом пояснил мне Айко – Я думаю, что она как-то связана с тем позавчерашним происшествием в комнате за твоей стеной…

– О, Боже, – я еле сглотнул тут же появившийся в моей глотке сухой ком – Только этого мне не хватало… Она? Это девушка?

– Да, чёрт возьми, девушка, очень симпатичная девушка, но нет, явно не лесной эльф, если ты об этом… Мне кажется, что она из нашего интерната… Да, чёрт же побери, давай пойдём быстрее, ей плохо, и…

– Постой, почему ты звонишь мне, в таком случае, а не в чёртову службу охраны, – поинтересовался я уже несколько озлобленно, чувствуя, что падкий до сенсаций Айко готов вот-вот втянуть меня в то, в чём оказаться я сам был отнюдь не готов – Тем более, что ей плохо…

Айко посмотрел на меня так, словно бы у меня начался внезапный и острый припадок шизофрении.

– Чёрт, да что же с тобой такое, – пробормотал он спустя некоторое мгновение, недоверчиво осмотрев меня с ног до головы, словно не мог поверить в то, что я действительно приду сюда по его просьбе – В кого ты превращаешься, скажи мне на милость?

– Ни в кого…

– Я так не думаю. Твой характер начинает приобретать оттенок характера закоренелого тупицы и мудака, уж извини меня… Сначала эта фигня с проводами твоих телефона, компьютера и прочего дерьма, потом ты вдруг ни с того, ни с сего отказываешься от вылазки с нами на природу, меняя его на небольшое романтическое приключение со своей подружкой в этой ужасной, пропахшей рыбьими кишками дыре под названием Пордже…

– Слушай, я просто предлагаю вызвать сюда охрану, что бы это они, а не мы, возились с этим найдёнышем, занимались приведением её в чувство, выяснением личности, и дальнейшим препровождением её в стены интерната. Тут нет ничего мудацкого, просто я напрочь отказываюсь понимать, почему вы – в, частности, ты – не смогли сделать этого раньше, когда вы ещё были тут вместе, и не хочешь сделать этого прямо сейчас, когда ты остался один… Ну, или со мной… Или – постой, – я вдруг смутился, думая, что совершил ошибку, неправильно поняв его действия – Ты уже сказал остальным, что бы они сообщили об этом кому-нибудь в Санхилл?

Айко с горьким видом вздохнул.

– Нет, – сказал он мне с видом осужденного на смертную казнь, который признаёт свою вину, однако думает, что у него просто не было иного выхода в этом жестоком и ужасном мире – Но я собирался позвонить прямо сейчас. Собирался сказать, что это я нашёл пропавшую девушку, вернее, я и ты, а ты, кроме всего прочего, помог мне её опознать…

– Опознать?! Айко, я не видел этой несчастной – если ты имеешь в виду именно её – не разу в своей жизни, а если и видел, то она ни разу не сообщала мне, что готовиться стать жертвой одного из спятивших учеников, после чего исчезнуть, оставив о себе на память одну свою оторванную руку… Кстати, у неё одна рука или две?

– Нет, две, – сообщил он мне мрачно, и вдруг его тёмные миндалевидные глаза вспыхнули чем-то, возможно, последней надеждой заинтересовать меня – Чёрт, тут-то и есть самое интересное. Руки две… Но у меня сложилось такое впечатление, что когда-то она была именно однорукой… Так ты идёшь, или нет? Я позвоню в охрану, конечно… Но будь я проклят, если ты не должен взглянуть на неё!

Действительно, Айко, будь ты проклят, чуть было не ляпнул я, однако, опомнившись, не стал говорить вслух ничего, подумав почему-то, что это будет слишком уж плохой приметой, которая почти наверняка сбудется. Вместо этого я только лишь вздохнул тоже, пожал плечами, и жестом показал ему вглубь леса – уж если я тут, то я тут, так что изволь оправдать то, ради чего я сюда явился.

Однако внутренне от его фразы – было две, но у меня сложилось такое впечатление, что когда-то она была именно однорукой – меня уже начала бить крупная дрожь. Ощущение падения в глубины кроличьей норы подскочило так ощутимо, что его можно было буквально измерять, как радиационной фон, давление, или концентрацию углекислого газа в окружающем воздухе. Идти вглубь рощи, вслед за Айко, мне хотелось всё менее и менее, однако я знал, что этого парня иногда бывает просто не остановить, а если и остановить, то это просто-напросто приведёт его в ярость, и он наверняка вдребезги рассорится с тем, кто пытался это сделать. Ссориться с ним сейчас мне хотелось менее всего – в моём сознании это был уж слишком достойный финал для всего, что происходило вокруг меня… Хотя, даже, и не совсем финал, скорее, только лишь окончание одной из первых глав в какой-то весьма дурной и продолжительной истории.

Лицо же Айко расслабилось – очевидно, он вновь почувствовал, как взял в руки поводок, и нацепил его на мою шею. Ничего, подумал я недовольно, у меня ещё будет время и возможность показать тебе, что я не вполне достоин таких почестей.

– Тогда идём, – сказал он коротко, и зашагал в лес.

Я, лелея в своей душе темнейшие предчувствия, направился вслед за ним.

Спустя минуту или две, пробираясь по какой-то лесной тропинке, мы с ним оказались на какой-то небольшой, хмурого вида поляне, с пятном какого-то древнего летнего костра в её центре, и растущей чуть поодаль от него понурой серой берёзой.

Под этой самой берёзой сидела девушка. Она сильно дрожала – что было неудивительно при такой погоде, да с её одеждой – она была в домашних тапках, носках, коротких, на треть бедра, шортах, и кажется, футболке. Кто-то – это, кажется, был Боджо, потому что я пару раз видал такую вещь на нём – накрыл её своей коричневой дублёнкой из натурального меха ламы – но она была слишком коротка для неё, и, кроме того, совсем не спасала её от холода, идущего от стылой, мокрой листвы.

– Дерьмо собачье, – только и произнёс я, а потом, когда, очнулся от мимолётного изумления и ужаса, прибавил, вопрошая у Айко – Она давно в таком состоянии?

– В каком – таком?

– Полузамёрзшем, идиот, – воскликнул я нервно, не выдержав всей бредовости этой ситуации – Час, два, три – сколько?

– Я… Я не знаю, – стушевался Айко, недоверчиво смотря на меня. Я редко когда так орал на него, и это сделало своё дело – Когда мы нашли её, на ней не было даже куртки…

– Дьявол, да ты же просто-напросто немедленно должен позвонить в службу охраны, потому что если ты не сделаешь это прямо сейчас, и охранники прибудут сюда минутой или другой позже, то эта дама банально даст дуба прямо на наших глазах…

– Хорошо, хорошо, успокойся…

– Да, и ещё – сними с себя этот чёртов пуховик, и сунь ей под задницу, пока она не промёрзла тут вплоть до самого головного мозга… Сними, и скажи ей, что бы положила это под себя.

– Жан, она не может говорить, и человеческой речи не понимает тоже…

Меня это заявление немного сбило с толку, но не надолго – в конце-концов, одному Богу было известно, сколько эта девчонка скиталась по острову – и, уж если не успела уже отморозить свои мозги, то лишиться дара речи и сознания хотя бы на время могла запросто.

– Хорошо, – сказал я – В таком случае мы с тобой делаем так – ты снимаешь с себя пуховик, кладёшь его на землю рядом с ней, а затем мы вместе берём её под руки, и пересаживаем с земли на него.

– О'кей, ладно, как скажешь, – побормотал Айко удивлённо, и принялся стягивать свой пуховик с себя, про себя бормоча что-то вроде не то: «Что, чёрт, возьми, с тобой происходит», не то, «Ты хотя бы знаешь, сколько эта хреновина стоит». Лучше бы первое, потому что второе было уж совершеннейшим верхом царящего вокруг меня безумия. Потом он расстелил пуховик рядом с незнакомкой, и мы вместе, общими усилиями, посадили незнакомку на него. Она при этом не издала ни единого звука, и, кажется, вообще не подозревавшая, что с ней сейчас производят какие-то манипуляции, обладала пластикой дохлой океанской селёдки, только что вытащенной из бочки с рассолом – говоря словами моего знакомого, Джерри Пирсона, хоть надевай на её голову кастрюлю, и стучи ложкой по донышку. От неё, ко всему прочему, исходил какой-то непонятный запах – не то что бы духов, а каких-то пряностей или ароматических масел – Бог весть, что это было, но пахло это довольно приятно… Хотя я и ума не мог приложить, что за ерунда это была, так как не чувствовал подобного запаха за всю свою жизнь.