Санхилл: заражение

– Нет, ничего, – я, смутившись, положил тюбик с мазью на видеопроигрыватель – И вообще, я никого нигде ни в чём сейчас не обвиняю… – я призадумался над тем, что хотел сказать ей на самом деле, но в процессе спора это вылетело у меня из головы, и, наконец-то найдя оное, выдал – Просто… Смотри – предположим, ты… Нет, мы с тобой находимся в составе приёмной комиссии, которая аттестует новоприбывших в некий элитное международное учебное заведение. В числе претендентов – некто из, предположим, Зимбабве, подающий надежды в интеллектуальном плане паренёк, но паренёк этот странно выглядит, и, будучи негром, серый, как асфальт в жару, и вообще, выглядит очень нездорово. Перед нами встаёт дилемма – с одной стороны, существуют права человека, уважение к другим нациям, и тому подобное, но с другой стороны, этот странный на вид уроженец Зимбабве может в любой момент как откинуть копыта сам, так и заразить кого-нибудь… Вот ты что бы сделала в таком случае?

– Ну… Направила его в больницу для подробных анализов… Вообще бы заставила его лечиться там месяца два – со всеми проверками, исследованиями, и прочим, и прочим, пока бы не убедилась, что он здоров от и до… Но что дальше? Что ты этим хотел сказать?

– А то, что именно так ректорат, увидев Мобо, и поступил. Отправил на подробное медицинское обследование, и он попал в наш интернат на три месяца позже, чем остальные. Исследования, судя по всему, были наиподробнейшими – по крайней мере, должны были быть таковыми, и ни у кого из ректората просто не должно было возникать сомнения, будут ли у парня аллергические реакции на эту чёртову прививку, или же нет. Если да – то они должны были быть в курсе этого, и исключить его из списков тех, кто должен был пройти эту процедуру. То есть, выходит так, что они в чём-то там просчитались. И более всего очевидным, для меня, во всяком случае, представляется то, что, скорее всего, проблема была в этой никчёмной сыворотке.

Жанна, всё ещё разглядывая меня, задумчиво опустила свой взгляд вниз, а затем с понимающим видом покачала головой.

– Ты просто беспокоишься об этой штуке, что появилась у тебя на руке, верно, – спросила она у меня с таким видом, словно ответ на этот вопрос был для неё очевиден уже не первое десятилетие. Я сумрачно промолчал в ответ, и сел на край постели. Меня, безусловно, сейчас беспокоило далеко не только лишь это, но вместе обе эти причины давали сильнейший эффект, который навряд ли можно почувствовать в обыденной жизни.

– Подумай, стоит ли, – предложила мне Жанна, стараясь выглядеть при этом как можно более уверенной (выходило у неё это, правда, не очень) – Мобо, как говорили мне, был свален этим непонятным аллергическим недугом буквально в считанные часы, а у тебя… Ну, в конце-концов, у тебя может быть какая-нибудь стрептококковая инфекция, которую ты вылечишь в течение недели, а то и меньше – и, вообще, она могла быть занесена тебе с уколом нестерильной иглы. Если ты, в конце концов, не сможешь вылечить это самостоятельно, то почему бы тебе, в таком случае, не обратиться с этой проблемой к медикам? Ты всегда казался мне более здоровым, чем Мобо, и я не думаю, что твоё обращение к врачу приведёт тебя к госпитализации…

– Ты уверенна?

– А почему бы мне и не быть таковой? Или ты думаешь, что это нечто большее, чем болячка?

– Я не знаю…

– Слушай, если хочешь, я могу посмотреть и оценить со стороны…

– Нет, я не думаю, что не стоит…

Жанна, нахмурив брови, встала с кресла, и решительно подошла ко мне.

– Хватит, – сказала она, приблизившись, и потянулась к моей руке – Дай взглянуть, пока ты не запугал меня окончательно…

Я со вздохом протянул ей руку, со всё ещё закатанным до локтя рукавом, блестящую от мази там, где я смазывал свою болячку. Жанна взяла её чуть пониже запястья, нахмурившись и немного сморщившись, оглядела её.

– Н-да… – произнесла она не то озабоченно, не то насмешливо – Если бы ты выдавил сюда из этого тюбика хотя бы ещё пять-семь миллиграммов, эта дрянь начала бы капать вниз с руки…

– Что, ничего не понятно?

– Я… Я не знаю, какая она была у тебя до этого.

– Жанна, её до этого вообще не было…

– Я это понимаю, но с утра-то она уже была. Она с тех пор увеличилась, или нет?

– Я не заметил, если честно.

– Ну, вот, это уже радует… Чешется?

– Иногда да, но не сильно.

– Болит?

– Вот это – нет, могу сказать точно. Если бы не эта редкая чесотка, я бы вообще не заметил её…

– Вот видишь! Я думаю, что твои опасения всё-таки напрасны. Вполне вероятно даже, что ты мог расчесать её самостоятельно, во сне… А кроме того, могу тебе сказать вот ещё что – мне, к твоему сведению, тоже делали эту прививку, и не только мне, а ещё многим другим, и ни с кем ничего не произошло. Мобо, да и ты тоже, являетесь, скорее, исключением из правила, нежели неким систематическим явлением…

– Я понимаю, Жанна, но из моей головы всё никак не лезут те слова, которые нам сказал тот детектив… Дядюшка пропавшей без вести девчонки – действительно, за каким чёртом нам нужны были эти самые прививки на выявление туберкулёза, когда мы всю свою жизнь даже знать не знали, что это за ерунда такая…

– Я знаю, что такое туберкулёз…

– На личном опыте?

– Нет, но я сталкивалась с людьми, которые им болели… У моего дядюшки по внучатой линии туберкулёз был в хронической форме, и, когда мы ездили к нему в гости, мы брали с собой перчатки и медицинские маски…

– Но ведь заразиться случайно им у тебя не было возможности, верно? Ты не бывала ни в странах третьего мира, не проводила по долгу времени среди нищих или, скажем, в шахтёрских раскопках, не работала на ткацко-прядильных фабриках…

– О, Господи, Жан, ты как будто бы явился сюда из начала двадцатого века! С чего ты взял, что на ткацко-прядильной фабрике в наше время можно заразиться туберкулёзом?

– Тем более! К тому же все вредные производства подобного плана, как я слышал, уже давно перемещены в Восточную и Юго-Восточную Азию… В общем и целом, у среднестатистического представителя учащихся Санхилл найти туберкулёз сложнее, чем золотой песок в шкуре среднестатистической бродячей собаки…

– Это у среднестатистического, Жан, – подчеркнула Жанна – На самом деле, туберкулёз мог попасть в наши пенаты весьма простым способом – хотя бы через того же старика Пенса, который общается отнюдь и не только с золотой молодёжью вроде нас, а ещё почти наверняка любит проводить время в каких-нибудь барах с точно-такими же забулдыгами, как и он. Кроме того, каждый год в интернате каждый год появляются новые ученики, и они, между прочем, являются не только уроженцами богатых, цивилизованных стран. Прекрасный пример этому – всё тот же Мобо Тринит, а кроме того, у нас есть ребята из Индии, Центральной и Южной Америки, других стран Африки и Азии, с Ближнего Востока… Твой сосед… Как его, забыла… Азмедин?

– Рашмедин…

– Откуда он? Из Пакистана?

– Нет. Из Палестины… Или Сирии… Не могу сказать точно… Нет, я тебя понимаю, по крайней мере, насчёт близости к нам портовых городков вроде Педжо, и их жителей, но вот насчёт новых учеников… Ведь все мы проходим медицинское обследование, полнейшее, и подробное, и уж чего-чего, а этот долбанный туберкулёз врачи могли бы выявить у кого угодно…

– Да, но не во всех вещах, которые они сюда собой привезли, и не у их родителей, которые к ним сюда периодически приезжают. Да, они у них тоже баснословно богатые, а в Индии, например, с их кастовой системой, я слышала, людям с низким социальным статусом вообще строжайше запрещёно общаться с теми, кто у них, то, что называется, высокородный… Но, я думаю, что всё это никак не может застраховать интернат от случайности, вот его правление и считает необходимым проводить подобные обследования регулярно…

– Регулярно? Что-то я не помню, что бы этой ерундой занимались и в прошлом году.

– В прошлом году, осенью, ты только поступил сюда, и все обследования провели ещё до твоего поступления. А что происходило с остальными, ты мог просто не запомнить – ведь это всё были не твои курсы… Ладно, Жан, давай уже заканчивать со всем этим – я понимаю, конечно, что ты опасаешься, но мне думается, что твои опасения не имеют под собой никакой толковой основы. Ты, кажется, хотел заказать в номер нечто вроде пиццы, верно, или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаешься. Только дай вытереть эту дрянь с моей руки, хорошо? А то она, такое впечатление, и впрямь вот-вот закапает на пол…

***

Под вечер буря и впрямь улеглась, но за окнами нашего номера уже давно стемнело, да и ехать обратно, даже появись у нас с Жанной такая возможность, уже давно не хотелось. Мы сидели в креслах и смотрели фильм про Гринча – ничего толкового, кроме него, мы так для себя и не подобрали, а смотреть всю эту патриотическую билиберду о счастливой жизни в странах Нового света, и её тяжёлом приобретении, ни мне, французу, ни Жанне, испанке португальского происхождения, хотелось не особенно. Гринч, впрочем, смотрелся тоже как-то вяло, и без интереса – нам с Жанной было о чём поговорить и без него. Все разговоры о произошедшем вчера в Санхилл, а так же о прививках с туберкулиновой пробой мы договорились оставить под запретом, и поэтому старались не касаться их – едва кто-то из нас начинал неуклонно приближаться к этому, кто-то из нас, с несколько, правда, кривой улыбкой на лице, подымал палец вверх, и говорил со значением: Так. Под конец это начало вызывать в нас с Жанной нечто вроде весёлой истерики – тем более, что под конец вечера я и она сумели раздобыть себе кое-где алкоголя (пришлось спускаться вниз, к портье, и совать ему в руку бумажку в пять канадских долларов, что бы кто-нибудь из его команды принёс нам тайком немного алкоголя, и в итоге мы с Жанной разжились пятью бутылками пива «Bud» – не так уж и плохо для одинокой молодой парочки в полупустом отеле прибрежного рыбацкого городка), и наш с ней смех стало подстёгивать ещё и опьянение.

Однако, когда на часах минуло восемь часов вечера, наше веселье было рассеяно самым, что ни на есть, жестоким образом. Где-то минут в пятнадцать девятого мой телефон, оставленный на подзарядке, и там же благополучно забытый, внезапно затрезвонил, и потребовал тем самым моего внимания. «Счас», – сказал я, и, улыбаясь Жанне хмельной улыбкой, вылез из своего кресла.

– Хто… Это…, – полюбопытствовал я у телефона, всё так же благо улыбаясь куда-то ему в клавиатуру, и даже не поглядев перед этим на номер поступающего вызова. В этот момент я практически стопроцентно был уверен в том, что звонок поступил от Айко, который, должно быть, в это самое время был куда менее трезвым, чем я с Жанной, и поэтому заранее прикинулся, будто вылакал не три бутылки пива, а добрую полупинту виски – Я… Слуушаююю....

– Морти, здравствуйте, – вместо ожидаемого мной Айко Филлипса на линии вдруг неожиданно появился ректор нашего интерната, Бреквин – Что с Вами?

Всё моё притворное опьянение было проглочено мною, как кусок только что поджаренной колбасы. Как, впрочем, и настоящее.

– Ректор? Вы, – переспросил я совершенно ровным и трезвым голосом – Чем обязан?

– Когда Вы намереваетесь вернуться в интернат, Морти, – спросил Бреквин своим обычным, прохладно-торопливым тоном бледного человечишки при исполнении. Про Жанну он по какой-то причине интересоваться не стал.

– Наверное, завтра с утра, если погода будет сопутствовать моему возвращению… Мы хотели вернуться сегодня, но нас застал шторм, а когда он закончился, никто из местных не стал соглашаться переправить нас обратно – большинство из них сказали, что мы выбрали слишком позднее время для катерных поездок…

– Мне это неважно, Морти, так что не тратьте на это время… Скажите, Вы были хорошо знакомы с вашим соседом по паре – Ахмедом Рашмедином?

– Относительно. Как сосед с соседом… Но в чём дело?

– Он пропал. Где-то в шесть часов вечера к нему приехал его отец, навестить его, и его не было в комнате. До восьми часов вечера наши службы искали по всему Интернату и окрестностям, и выяснили, что на острове – по крайней мере, в известных нам местах, его нет.

– Вот как, – мне почему-то показалось, что вместе с алкоголем из моего организма выветривается так же и чувство реальности – Вы уверены, что хорошо всё прочесали? Его знакомых спрашивали?

– Ну, по сути, сейчас я этим и занимаюсь, – пробормотал Бреквин, и в его голосе слышалась нервическая ухмылка. Сегодня ему выпало немало забот, подумалось мне мельком, прямо-таки завал какой-то…

– Извините, но вы начали не с того края, – ответил я как можно более вежливо – Он никогда не отчитывался мне о своих делах, и если он уж собрался куда-то за пределы острова, я об этом знал бы в наименьшей степени… Как насчёт лодочника, Пенса? Может быть, что-то знает он? Дело в том, что Ахмед вчера выглядел очень простуженным, и лекарств у него не было, так что он мог тоже выехать в Пордже, хотя бы потому, что ему нужно было чем-то лечиться.

– Пенс сменился сегодня в пять часов вечера, а его сменщик утверждает, что никого никуда не подвозил, тем более, при такой погоде… Это было либо до вашей отправки, либо он ехал вместе с вами, либо сразу же после вас…

– В таком случае, я и вовсе не знаю, чем Вам помочь, – сказал я, чувствуя, что этот разговор, от секунды к секунде становится всё более противен для меня. Мне так и припекало оборвать этот разговор прямо сейчас, нажав кнопку выключения связи – Я ничего не знаю об этом точно. Разве что он подцепился к нашему катеру у его дна, и таким образом, приехал в Педжо в месте снами.

– Не смешно, Морти, – заметил Бреквин сумрачно, а потом, подумав, прибавил – Ладно. Я вижу, что здесь Вы нам не помощник… Всего хорошего, до свидания.

С этими словами он отключил связь сам, оставив меня в окончательно запутанном и напуганном состоянии.

– Что такое, Жан, – спросила у меня Жанна, тревожно разглядывая меня. Я отключил телефон от зарядки, зарядку смотал и положил в тумбочку под телевизором, а сам телефон – в карман джинсов. Я дал бы немало в тот момент за возможность сказать «Ничего, детка, всё нормально», однако, полагаю, что сейчас бы это не вышло и у самого завзятого враля.

– Помнишь Рашмедина, моего соседа, – сказал я, тяжело садясь в соседнее кресло.

– Да, конечно. Он как-то раз научил играть меня в нарды, когда мы были у тебя…

– Так вот, он пропал тоже… Приехал его отец, навестить его, однако сын, как я понял, не вышел к нему. Тогда ему разрешили зайти к нему лично – а он никого не нашёл в его комнате. После того, как его закончили искать, выяснилось, что его, судя по всему, нет на острове вообще… Где он сейчас, известно одному господу Богу… Жанна, мне кажется, или в нашем Интернате действительно начинается чёрт знает что?

Жанна смотрела на меня испуганно и сочувственно.

– Слушай, Жан, это, наверное, будет звучать глупо – но два одинаковых случая подряд – это всего лишь совпадение…

– Я бы не сомневался в этом нисколечко, но – Дьявол же всё это забери – почему это случилось именно рядом с моей комнатой – не одно рядом, а другое – в каком-то другом углу интерната, а оба – непосредственно рядом со мной?!

– Господи, Жан, да брось же ты уже себя накручивать! Если его не было в интернате, и там, где они его искали, это вовсе не значит, что с ним произошло тоже самое, что и с той девчонкой, что жила за твоей стеной…

– Во-первых, за стенкой у меня жила не девчонка, а свихнувшийся придурок, который ни с того, ни с сего решил её убить! И, во-вторых, судя по голосу Бреквина, он уже давно предположил именно такой расклад. Возможно, что он уже собирает свои манатки и собирается на увольнение с этой должности…

– Ну, ты, конечно же, нашёл, на кого равняться. Сколько я знаю Бреквина, он всегда чего-нибудь да боится, а уж после случая с оторванной рукой пропавшей девушки, да ещё и после того, как Мобо отправили в госпиталь, он и без Рашмедина не находил себе места… И, уж если принялся собирать свои манатки – в чём я, впрочем, ещё довольно сильно сомневаюсь – то я думаю, что он начал делать это уже тогда…

Я тяжело вздохнул.

– Может быть, ты и права, – пробормотал я неуверенно, а затем уселся в соседнее с ней кресло – Более того, скажу – дай Бог, что бы ты была права. Я никогда не хотел бы, что бы я влип в подобную ситуацию…

– Ты пока и сам не знаешь, что это ситуация, – сказала Жанна – У тебя просто какое-то пятно на руке, и, тем более, что оно уже начало заживать, если я правильно поняла. Ты можешь, безусловно, думать, что вместе с уколом миссис Хэдкрафт ты подцепил какую-то заразу, но я не думаю, что в мире есть такие инфекции, которые заставляют людей пропадать, или сходить с ума, пытаясь убить друг-друга. Этот сценарий, скорее, принадлежит к разряду каких-нибудь зомби-хорроров, но никак не к реальной жизни. Тем более, не к той реальной жизни, какой мы живём в интернате. Здесь эпидемия гриппа-то маловероятна, что уж говорить о какой-то там экзотике…

– Ладно, – отмахнулся я вяло – Давай не будем об этом больше. Этот день и без того какой-то тревожный, а мы ещё будем обсасывать это.

– Вот именно, – подтвердила Жанна удовлетворённо.

Дело близилось к вечеру. Небо за окном нашего номера начинало разъясняться.

***

Мы выехали из Пордже на следующий день, едва наступил рассвет – хотя сами толком ни черта не выспались – так как перед этим легли только в третьем часу утра. Внезапный звонок Бреквина на мой телефон побудил меня вновь идти к портье, и молить его о том, что бы он вновь достал нам алкоголя. Дело было где-то в одиннадцать часов ночи, портье, который выдал нам номер, уже успел смениться на какого-то другого парня, несколько более старшего, чем его предшественник, и гораздо более непреклонного, чем он. Если первый из них удовлетворился чаевыми размером в пять канадских долларов, то этот суровый и непреклонный мужчина был вынужден сломиться лишь после того, как ему посулили сумму, втрое большую, и где-то полчаса спустя пять бутылок тёмного лагера всё-таки были вручены нам, а к пятнадцати минутам третьего мы с Жанной по очереди допили последнюю из них.

Я думал, что с утра меня будет мучать слабое похмелье, но ничего подобного – или выпрошенное нами пиво было очень хорошего качества, или я в своём алкогольном опыте уже прошёл тот порог, когда десять семисотграммовых бутылочек за вечер являются чересчур большой дозой для организма, в общем, так или иначе, я не ощущал даже намёка на какой-бы там ни было абстинентный синдром. Кажется, его не было и у Жанны, потому что вела она себя вполне спокойно, даже можно сказать, беззаботно, весело трепясь вслух о том, что нам расскажут наши друзья, этим вечером решившие сходить на пикник в Монтебрю. Я, после всех своих вчерашних вечерних переживаний искренне надеялся на то, что там с ними попросту ничего не случится, но вслух ничего не говорил, а поддерживал ту тему, которая задала Жанна, рассуждая о том, кого Айко удалось набрать с собой, кто должен был стать самым главным чудаком, после того, как все напились (наверняка Джерри Пирсон – уж кто-кто, а он наверняка был с ними в одной компании), кто кончился быстрее всех, и заснул (наверняка Чи Фу, наш новый знакомый-китаец, родом откуда-то из Сингапура, если я не ошибаюсь, рассказавший нам на своём немного ломанном, но всё-таки английском, что дома его родители держали в такой суровой строгости, что он не знал даже, что такое слабоалкогольные вина), кто был главным ворчуном, недовольным не выбором места, ни подбором снеди, за которые отвечал, опять же, по большей части Айко (наверное, Боджо, или подружка Айко Нэнси – она хоть и была его относительно недавней подружкой, но плешь ему уже успела проесть основательно), кто был самый больший скромник, ну и так далее… Меня, если честно, не волновало ни то, ни другое, ни третье, мне было бы вполне достаточно того, если бы по нашему с Жанной прибытию обратно в интернат, мы обнаружили, что в наше отсутствие внутри него не произошло ничего похожего на недавние события (а если и произошло, то это не обернулось никакими неприятностями для нас двоих)… Но более всего мои мысли занимал, радуя (или беспокоя?) при этом, тот факт, что за всё то время, пока мы провели в номере отеля «Дом Путника», странное шелушащееся пятно на моей левой руке рассосалось почти полностью, и почти же так же быстро, сколь и появилось, исчезло, как будто бы его там никогда и не было. Радовало это меня по вполне понятным и ясным причинам, а беспокоило потому что я никогда бы не мог подумать, что она, эта болячка, может исчезнуть до такой степени быстро, до такой, что причиной подобного исчезновения навряд ли могла бы быть даже та самая лекарственная мазь, что я втирал в свою руку ещё вчера.

Когда мы наконец-таки прибыли обратно на Контремор, и водворились в пенаты «родного» интерната, наши друзья, сделавшие вылазку на окрестную природу, ещё не вернулись оттуда. Это стало понятно благодаря Жанне, которая тут же узнала об этом у каких-то своих, попавшихся ей навстречу знакомых, однако особенной тревоги это пока не вызывало, так как время на часах ещё не подошло даже к одиннадцати, и вся их бравая компания могла попросту ещё спать сейчас на облюбованном им для пьянки месте.

Мы с Жанной, посидев ещё немного в интернатском кафе, и, выпив по мятному коктейлю с пирожным (хотя что за толк нам был от именно мятного коктейля, мы не имели никакого понятия – похмелья у нас Жанной как не было, так и не появилось, и никакого запаха лично я изо рта Жанны, например, не ощущал), решили расходиться, что бы вернуться по своим комнатам, и доспать там то, что не доспали в номере отеля. У меня были планы на сегодняшний день, после того, как я высплюсь – всё-таки зайти в ректорат, и попросить меня, что бы меня переселили в какую-нибудь другую комнату – подальше от комнаты Ахмеда – которого, кстати, говоря, так и не нашли – и, конечно, от той, в моем представлении, выглядящей в наиболее мрачных красках, в которой один человек сошёл с ума, а от другого – вернее, от другой – осталась только одна лишь оторванная верхняя конечность. Пусть решат этот вопрос хотя бы в течение осенних каникул, думал я, не то в итоге я вообще прекращу спать там в тёмное время суток. Я, конечно же, сознавал, что у Бреквина, должно быть, сейчас дел невпроворот и без меня, но, в конце-концов, должен же был он отнестись к моей просьбе с пониманием? По сути, он должен был сознавать хотя бы примерно, что мог сейчас ощущать я, оказавшись в роли невольного свидетеля всего этого – а поскольку одним из многочисленных девизов нашего интерната было «Спокойны, и уверенны в себе», и учительский и руководящий состав оного всегда считал, в связи с этим, за свою обязанность наблюдать за душевным равновесием каждого из своих подопечных, в свете последних событий сыграть на этом можно было особенно удачно.

Ведь они же не хотели бы, что на почве этой истории у них появилась ещё одна жертва, пусть и даже всего лишь психологической травмы, а не каких-то загадочных и пугающих обстоятельств?

Когда я, наконец, добрался до своей комнаты, то обнаружил, что комната Ахмеда уже опечатана службой охраны интерната. Очевидно, что они так его и не нашли, и, вполне вероятно, не надеялись найти вообще. Эта ерунда обеспокоила меня ещё больше, чем прежде – я никогда бы не подумал, что от поисков пропавшего человека могут отказаться так быстро, буквально на следующее утро после его пропажи. В конце-концов, стандартный срок для того, что бы объявить человека пропавшим без вести, составлял, как минимум, три дня, и столь быстрое принятие решений по поводу Ахмеда могло говорить лишь о двух вещах – либо эти парни не разбирались в действующих в цивилизованном мире законах, либо уже знали, что им его ни черта не найти.

Я с тревогой посмотрел на бумажную ленточку, которую налепили поперёк зазора между дверной рамой и непосредственно самой дверью, с синей печатью, чьими-то подписями, и зловещими чёрными, очевидно, распечатанными на ксероксе, словами «Не открывать до выяснения обстоятельств», и с каким-то неприятным ощущением чужого, напряжённого взгляда, наблюдающего за тобой откуда-то сзади, подумал, что точно такая же фигня, должно быть, наклеена и на входной двери в комнату того несчастного, сошедшего с ума парня. Вероятнее всего, подобная штука должна была висеть и на двери в комнату девушки, которая пропала без вести, попутно лишившись руки, находясь в гостях этого горе-психопата. Всего оных должно быть ровно три штуки. Что там говорила Жанна насчёт случаев, подумалось мне, один случай – это случай, два случая – это совпадение, а три случая… Три случая, кажется, согласно этому закону, назывались правилом. Я вдруг вновь почувствовал зуд, но не тот, что преследовал меня двое суток до дня сегодняшнего, а другой, который щекотал не руку, а те участки головного мозга, которые отвечали за страх и чувство самосохранения – и он был куда сильнее, чем предыдущий. Он побуждал меня заняться собственным переездом не спустя некоторое, потраченное на отдых время, а прямо сейчас, не откладывая это на потом. Да, прямо сейчас двинуть к Бреквину, и чем бы он там не был занят в это самое время, заставить его найти мне новую комнату в мужском общежитии. Что бы здесь не происходило, мне казалось тогда, что это имеет определённую тенденцию к продолжению, и ни чем хорошим, по крайней мере, для меня, не закончиться, и оставаться здесь у меня не было ни какого желания. Возможно, это было импульсом, временным порывом – я всегда был по натуре человеком довольно-таки мнительным, и напугать меня вероятностью того, что со мной может произойти что-то противоестественное, даже если эта вероятность была очень мала, было делом довольно лёгким – но тут со мной стало происходить нечто не вполне понятное – против собственной воли я стал успокаиваться, и приходить в себя после вспышки сильного страха. Словно бы, перегревшись на сильной жаре, я резко вошёл в прохладный погреб, или в водоём, где вода была не то что бы ледяной, но, по крайней мере, несколько прохладнее, чем температура парного молока. И не просто вошёл, а погрузился в него полностью, с головой. Возможно, такое ощущение было бы нормальным в том, случае, если бы я принял какое-нибудь успокоительное, и вот, наступило время, когда оно должно было проявить своё действие… Но, разумеется, ничего подобного я не принимал, по крайней мере, без моего собственного ведома. Может быть, эти умники из администрации подговорили нашего бармена подмешать нам с Жанной какое-нибудь барбитуровое дерьмо в то, что мы там закажем, едва нас с ней там увидят, промелькнула последняя параноидальная мысль в моей голове… Но потом погасла и она, и я, в буквальном смысле сам не ведая, что творю, подошёл к собственной кровати, и сел на неё, и тупым, полуживотным взглядом уставился на опечатанную дверь в соседнюю комнату. Нет, я не чувствовал какой-нибудь ерунды, вроде того, что всё, что я видел перед собой, расплывалось перед глазами, или ходило ходуном – нет, напротив, я всё видел и осознавал лучше некуда, но… От этого мне было ни жарко, ни холодно. Дверь передо мной была всего лишь дверью, пломба, висевшая на ней, была всего лишь пломбой, комната, находившаяся за моей спиной была просто комнатой, и я по прежнему был уверен в том, что она так же опечатана, как и комната Ахмеда, и я продолжал сознавать и помнить, почему так, вот только никаких эмоций, как это буквально пару секунд тому назад, у меня всё это не вызывало. Словно это было чем-то до ужаса обыденным, случающимся каждый день, а потому не должное вызывать никакого удивления, страха, или чувства паранойи.