За периметром

02:17.

Я проснулась с руками у горла. Несколько секунд не могла вдохнуть. Эн спала у стены. Диана тихо сопела. Кто-то перевернулся на соседней кровати. Никто меня не держал. Я опустила руки. Пальцы дрожали. Во сне мужчина не говорил. Я вообще не помнила сна целиком. Только его лицо после того, как нож вошёл. Удивление. Потом рот открывается, выходит воздух. И запах. Табак. Мята. Кровь. Я встала и вышла, пока никого не разбудила. В умывальной включила воду тонкой струёй. Подставила ладони. Холодная. Хорошо. Реальная. Потом посмотрела на себя в зеркало. Порез под челюстью был почти смешным. Тонкая красная линия. Если не знать, можно решить, что поцарапалась о ветку. Я коснулась кожи. Сразу вспомнила давление лезвия. Отдёрнула руку.

— Потрясающе, — сказала отражению.

Оно выглядело так себе. Я умылась и вернулась в кровать только под утро.

08:53. Второй день.

На тренировку я пришла сама. Кейн стоял на матах в хозяйственном дворе и объяснял двум женщинам из новеньких, как уходить от захвата за запястье. Ривера работала с другой группой у стены. Пирсон дальше разбирал с мужчинами оружие без патронов. Обычное утро. Я остановилась в стороне. Кейн увидел почти сразу. Закончил показывать движение, передал женщин Ривере и подошёл.

— Думал, не придёшь.

— Я тоже.

Он посмотрел на шею.

— Рабочий оставь. Тренировочный.

Он бросил мне тупой резиновый нож. Я поймала. Первые десять минут всё было нормально. Даже слишком. Простые движения. Захват кисти. Уход с линии. Разворот. Локоть. Кейн не касался моей шеи и не подходил сзади. Я понимала, что он делает. И это начало бесить.

— Хватит, — сказала я.

Он остановился.

— Что?

— Ты меня жалеешь.

— Нет.

— Тогда почему мы занимаемся тем, что я умела месяц назад?

— Потому что вчера ты не пришла.

— Один раз пропустила.

— И весь день делала крюк, если видела меня.

Я нахмурилась.

— Следишь?

— Нет. Ты просто очень плохо избегаешь людей незаметно.

— И?

— И ничего.

Он сказал это спокойно. Я ждала продолжения. Его не было.

— Очень удобно.

— Лив.

— Что?

— Ты пришла тренироваться или ругаться?

— Можно совместить.

Он протянул руку.

— Нож.

Я отдала. Кейн встал чуть ближе.

— Захват сзади.

Живот сжался раньше, чем он прикоснулся. Я могла сказать нет. Он бы остановился. Я это знала.

— Давай, — сказала я.

Кейн обошёл. Я услышала шаг за спиной. Потом его предплечье легло мне поперёк верхней части груди. Не на горло. Вторая рука перехватила запястье. Всё медленно. Предсказуемо. Тело всё равно перестало различать. Табак. Мята. Чужое дыхание возле виска. Холодный металл под челюстью. Я знала, что в руке Кейна резиновый нож. Знала, что он не прижал его к коже. Знала, где нахожусь. Не помогло. Плечи закаменели. Дыхание оборвалось. И в ту же секунду Кейн отпустил. Полностью. Отступил на два шага. Не положил руку на плечо. Не спросил «ты в порядке?». Просто дал пространство. Я смотрела перед собой. На стене была трещина. Я заставила себя проследить её глазами до самого пола. Двор. Утро. Кейн. Не парковка. Я выдохнула.

— Ещё раз.

— Не обязательно.

— Я сказала ещё раз.

— Я слышал.

— Тогда чего стоишь?

Кейн изучал меня.

Я повернулась к нему.

— Ещё раз.

Пауза.

— Хорошо.

Он подошёл снова. На этот раз предупредил:

— Рука.

Предплечье легло поперёк груди. Сердце ударило сильнее.

— Нож.

Резина коснулась ткани возле плеча, не шеи. Запах Кейна был другим. Чистая футболка, кожа, слабый запах мыла. Я удержалась за него как за факт. Кейн. Двор. Утро. Поверни кисть. Я просела вниз, развернула подбородок к локтю, потянула его руку в сторону большого пальца. Он дал сопротивление — достаточно, чтобы движение было настоящим. Я ударила пяткой по его ботинку, не сильно, но точно. Освободила линию и вывернулась. Через секунду стояла напротив. Кейн кивнул.

— Хорошо.

— Только хорошо?

Он посмотрел на меня.

— Ты не остановилась.

У меня что-то сжалось в груди. Не от страха.

— В прошлый раз тоже не остановилась.

— В прошлый раз тебе пришлось.

— А сейчас?

— Сейчас ты выбрала.

Я опустила тренировочный нож. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

10:24.

К обеду мне хотелось ударить кого-нибудь просто за слово «нормально». Поэтому, когда Мавлюда спросила:

— Нормально землю держи или опять хочешь всю на дорожку засыпать?

я ответила:

— Сейчас тебя этой землёй закопаю.

Она посмотрела на меня поверх ведра.

— Значит, нормально.

Нас отправили на грядки за восточным хозяйственным корпусом. До всего этого здесь выращивали что-то для кухни; потом участок забросили, а теперь Кристина вместе с несколькими женщинами пыталась вернуть его к жизни. Мы рыхлили землю, вытаскивали сорняки и собирали всё, что выглядело хотя бы отдалённо съедобным. Пахло влажной почвой. Ночью прошёл короткий дождь, и земля липла к пальцам даже через тонкие перчатки. Этот запах мне нравился. В нём не было ни крови, ни железа, ни табака. Мавлюда работала молча. Она вообще умела молчать так, что рядом становилось спокойно, а не неловко. Я выдернула очередной сорняк.

— Можно спросить?

Я покосилась на неё. Мавлюда продолжала перебирать зелень.

— Спрашивай.

И вот тут выяснилось, что сказать человеку «как ты убила?» ещё труднее второй раз.

— Ты когда...

Она подняла глаза. Я замолчала. Лицо изменилось совсем чуть-чуть.

— Кто сказал?

— Никто конкретно.

— Значит, все.

— Мы жили в колонии. Там сложно сохранить биографию в тайне.

Мавлюда хмыкнула и снова наклонилась к грядке.

— Что хочешь знать?

Тот же вопрос, что у Стеф. Видимо, люди, которым задавали такое, быстро учились отделять любопытство от необходимости.

— После. Что было после.

— Тюрьма.

— Мавлюда.

— А что? Очень конкретно.

Я бросила сорняк в ведро.

— Лицо. Сны. Вина.

Её руки остановились.

— А-а.

Она выпрямилась и потёрла поясницу.

— Тот человек в магазине?

Я кивнула.

— Умер?

— Да.

— Ты хотела?

— Нет.

— Он хотел тебя убить?

— Думаю, да.

— Не думаешь. Знаешь.

Я посмотрела на неё.

— Нож был у моего горла. Потом он пытался воткнуть его в меня.

— Значит, знаешь.

Она опустилась на корточки возле следующего ряда.

— Меня хотели изнасиловать.

Сказала без вступления. Я села на край деревянной грядки. В голосе не было дрожи. Это делало рассказ хуже.

— Я ударила его. Первый раз, чтобы вырваться.

Мавлюда бросила сорняк в ведро.

— Он отвалился. Я могла уйти.

Пауза.

— Но ударила второй раз.

Я подняла голову.

— Почему?

— Потому что ненавидела.

Она сказала это просто.

— В тот момент — ненавидела так, что хотела, чтобы ему было больно. Чтобы хоть раз больно было не мне.

Где-то на соседней грядке Нора засмеялась над чем-то. Совсем рядом продолжалась обычная жизнь.

— Второй его убил?

— Я потом так и не узнала, какой именно оказался смертельным. Первый тоже был сильный.

— Но тебя мучил второй.

Мавлюда впервые посмотрела прямо на меня.

— До сих пор.

У меня по спине прошёл холодок.

— Ты жалеешь, что ударила?

— Первый раз — нет.

— Второй?

Она вздохнула.

— Иногда да. Иногда нет. Вот что самое мерзкое.

Я нахмурилась.

— Почему?

— Потому что люди любят простые ответы. Защищалась — значит, невиновна. Хотела причинить боль — значит, убийца. А у меня оба ответа в одной минуте.

Я вспомнила мужчину на асфальте. Нож между нами. Его рука. Моя рука. Я знала, куда смотрело лезвие. Я знала, что толкнула.

— Я видела, что нож повернулся к нему, — сказала я.

— И?

— И всё равно толкнула.

— А что должна была сделать? Повернуть обратно к себе?

— Не знаю.

— Вот и не придумывай.

Она снова принялась за землю.

— Нормально не станет.

Стеф сказала мягче. Мавлюда не собиралась.

Мавлюда пожала плечами.

— Не становится нормально. Становится твоим. Как шрам. Первое время постоянно трогаешь, потом забываешь, пока не заденешь.

— У меня даже шрама нормального не будет.

Я коснулась линии на шее. Мавлюда посмотрела.

— Не про этот говорю.

— Поняла.

— И ещё.

— Что?

— Не делай из того мужика хорошего только потому, что он умер.

Я замерла.

— Я не делаю.

— Сделаешь. Мозг любит. Начнёшь думать: сын, брат, муж. Что ел на завтрак. Кто его ждал. Это всё может быть правдой. Но правдой остаётся и нож у твоего горла.

Я вспомнила, как в машине сама думала именно это. Сын. Брат. Друг.

— Откуда ты...

— Потому что я знаю.

Она выдернула очередной сорняк.

— Жить всё равно надо, Лив. Даже если ответ тебе не нравится.

Мы ещё минут десять работали молча. Потом Мавлюда протянула мне горсть маленьких грязных морковок.

— Отнесёшь Кристине.

— Это морковь?

— Была задумана как морковь.

— Выглядит как пальцы очень больного человека.

Я засмеялась. На этот раз не специально.

12:31.

Фигуру у дороги заметили после обеда. Северный пост передал по рации, что человек стоял возле старого автобусного павильона примерно в четырёхстах метрах от внешней дороги. Один. Слишком далеко, чтобы рассмотреть лицо. Когда Пирсон с двумя людьми вышел к внутренней линии обзора, человек ушёл за дома. Не побежал. Просто ушёл. Ривера повторила сообщение дважды, будто от этого оно могло стать менее неприятным.

— Может, случайный, — сказала Эн.

Мы сидели у стены, чистили ту самую уродливую морковь. Я соскребала землю тупой стороной ножа. Нож скользнул по кожице. Рука остановилась. На секунду перед глазами была не морковь. Я положила нож.

— Может, — ответила я.

Эн заметила движение, но ничего не сказала.

— А может, из тех девяти, — сказала Диана.

— Их могло уже быть восемь, — произнесла я.

Тишина. Я поняла, что сказала, только когда Эн перестала чистить.

— Лив...

— Что? Это математика.

Диана посмотрела на меня долго.

— Херовая математика.

— Какая есть.

Я снова взяла нож. На этот раз рука не дрогнула.

15:06.

Нэйтан поймал меня возле мастерской. Именно поймал. Я увидела его за несколько метров и уже собиралась очень естественно вспомнить, что мне срочно надо в противоположную сторону, когда он сказал:

— Даже не думай.

Я остановилась.

— О чём?

— Ты третий раз сегодня меняешь маршрут, когда меня видишь.

— У тебя мания величия.

— Возможно. Пойдём.

— Куда?

— Поговорим.

— Все сегодня решили, что я страшно люблю разговаривать?

— Нет. Все сегодня решили, что ты страшно херово врёшь.

Я посмотрела на него.

— Я не хочу в мастерскую.

— Я тоже.

Он кивнул на лестницу у торца бывшего отряда.

— На крышу.

— Нас туда вообще пускают?

— Теперь кто нам запретит?

Я фыркнула.

— Убедил.

На крышу вела узкая металлическая лестница через технический люк. Последние ступени скрипели так, будто собирались оторваться. Нэйтан вылез первым, придержал крышку. Я выбралась следом. Ветер оказался сильнее, чем внизу. Сразу растрепал волосы и пробрался под ворот. С крыши было видно почти весь периметр: хозяйственный двор, часть бывших корпусов, вышки, дорогу за стеной и серые крыши домов дальше. Стены отсюда казались ниже. Иллюзия. Мы сели возле вентиляционной шахты, которая закрывала от ветра.

— Красиво, — сказала я.

Он улыбнулся. Несколько секунд мы сидели молча. Потом он спросил:

— Снился?

Улыбка исчезла сама.

— Сегодня.

— Первый раз?

— Да.

Нэйтан кивнул. Он не спросил, кто. Не было необходимости. Я подтянула колени к груди.

— Тебе они снились?

— Да.

— Оба?

— Да.

— Вместе?

— Иногда.

Ответы короткие. Я слышала ветер и далёкий стук молотка из мастерской.

— Лица всплывали днём?

— Постоянно сначала.

— Сколько?

Он усмехнулся без улыбки.

— Ты хочешь срок?

— Да.

— Нет срока.

— Стеф сказала то же самое другими словами.

— Уже ходила по ветеранам клуба убийц?

— Очень смешно.

Я сама поморщилась от слова. Нэйтан заметил.

Я посмотрела за стену.

— Я пытаюсь понять, когда перестану чувствовать нож.

Он молчал.

— Не видеть, — продолжила я. — Именно чувствовать. Когда закрываю глаза, ладони помнят раньше головы. Как он держал рукоять. Как я давила. Потом... как она ушла внутрь.

Я сжала кисти.

— Я думала, тело должно сопротивляться сильнее.

Нэйтан смотрел перед собой.

— Тело мягкое.

— Да.

От его спокойного ответа стало легче и хуже одновременно.

— И кровь пахла.

— Да.

— Железом. Но ещё... не знаю. Потом, сигаретами, мятой. Мне кажется, я чувствовала его страх.

Нэйтан повернул голову.

— Скорее всего, свой тоже.

— Наверное.

— Мозг потом всё складывает в один запах.

— Стеф сказала примерно это же.

Я провела пальцами по краю рукава.

— Когда у тебя перестали всплывать лица?

Он подумал.

— Не помню день. Просто однажды заметил, что не видел их неделю.

— А потом?

— Потом месяц.

— А сейчас?

Пауза.

— Нет.

Вот тебе и надежда. Я уткнулась подбородком в колени.

— Ты себя винил?

Нэйтан рассмеялся один раз. Сухо.

— Лив.

— Что?

— Я сидел за это.

— Это не ответ.

Он посмотрел на меня.

— Да. Винил.

— Когда перестал?

Молчание затянулось. Я уже знала ответ.

— Не перестал, — сказал он.

Ветер ударил по крыше мелким мусором.

— Но ты же защищал девушку.

— В начале.

Я нахмурилась.

— Что значит «в начале»?

Нэйтан опустил взгляд на свои руки.

— Я тебе рассказывал, что их было трое.

— Да.

— И что двое умерли.

— Да.

— Не рассказывал, что она кричала мне остановиться.

Я замерла. Нэйтан говорил всё так же спокойно, но пальцы сцепились сильнее.

— Первый полез на меня сразу. Я ударил. Он упал плохо. Головой о бордюр. Я тогда даже не понял, насколько плохо. Второй кинулся следом. Третий тоже. Всё смешалось.

Он провёл ладонью по лицу.

— В какой-то момент девушка уже была у машины. Третий лежал и не лез. Второй был на земле.

Я смотрела на него.

— Он ещё сопротивлялся?

— Сначала.

— А потом?

Нэйтан поднял глаза. Вот теперь в них было то выражение, которое я видела на заправке перед Лизой. Не холод. Что-то тяжелее.

— Потом нет.

Я не сказала ничего.

— Я помню момент, когда он перестал закрываться руками, — продолжил Нэйтан. — Помню, что услышал её голос. Она орала: «Хватит». И помню свой следующий удар.

У меня по коже пошли мурашки.

— Почему?

— Если бы знал, возможно, не оказался бы там, где оказался.

— Ты был в ярости.

— Был.

— Они втроём...

— Лив.

Он перебил мягко.

— Вот это я делал годами. Они втроём. Они первые. Они к ней полезли. Всё правда. И ещё правда, что в какой-то момент опасность закончилась, а я нет.

Я вспомнила нож. Мужчина давил его к моей груди. Его лицо. Мои руки. Толчок.

— Я остановилась?

— Да.

— Откуда ты знаешь?

— Я был там.

— Я могла не…

— Когда он держал нож у твоего горла или когда сидел на тебе и пытался его в тебя воткнуть?

— Когда нож повернулся.

— У тебя было примерно полсекунды.

— Я видела.

— Видеть не значит иметь выбор из десяти красивых вариантов.

Я сглотнула.

— Он умер.

— Да.

Слишком просто. Глаза защипало внезапно. Я отвернулась.

Я моргнула несколько раз. Не помогло.

— Я помню его лицо, — сказала я. — Не когда он меня держал. После. Он так удивился. Как будто... как будто я нарушила правила. И я сказала ему «нет». Дважды. Зачем я сказала «нет»? Будто могла отменить.

Голос сорвался на последнем слове. Вот этого я и боялась. Не красивых слёз. Не одной, медленно катящейся по щеке, как в кино. Меня просто сломало посередине фразы. Воздух застрял, губы задрожали, и я внезапно закрыла лицо руками, потому что смотреть на Нэйтана стало невозможно. Он не сказал «не плачь». Не сказал «всё хорошо». Потому что всё было не хорошо. Просто придвинулся и обнял. Я сначала напряглась. На секунду тело опять решило, что чужая рука вокруг меня — опасность. Потом узнала запах. Мыло. Пыль. Нэйтан. Не табак. Не мята. И выдохнула. Лбом уткнулась ему в грудь. Он держал крепко, но не прижимал сильнее, чем я сама позволяла. Ладонь лежала между лопаток. Не двигалась. Просто была. Я плакала тихо и злилась на себя за каждую секунду.

— Ненавижу это, — сказала я куда-то в его футболку.

— Что именно?

— Всё.

Я всхлипнула и неожиданно засмеялась.

Он не отпускал. Через какое-то время я перестала понимать, сколько мы так сидим. Минута. Пять. Ветер шумел по крыше, снизу кто-то звал Алекса, где-то хлопнула дверь. Жизнь не остановилась из-за того, что я убила человека. Это казалось оскорбительным и одновременно спасало. Я отстранилась сама. Нэйтан сразу разжал руки. Никакой попытки поцеловать. Никакого взгляда на губы. Ничего, что превратило бы этот момент во что-то другое. За это я была ему благодарна больше, чем могла сказать.

— Никому, — предупредила я, вытирая лицо рукавом.

— Про рвоту или про слёзы?

— Да.

— Список растёт.

Он встал и протянул руку. Я взялась.

— Нэйтан.

— М?

— Если не перестал винить себя, как ты живёшь?

Он посмотрел на меня сверху вниз.

— Обычно. Просыпаюсь. Ем. Работаю. Иногда веду на запрещённые свидания с замужними женщинами.

— Очень смешно.

— Я не сказал, что правильно живу.

Я закатила глаза. Он стал серьёзнее.

— Вина — не вся ты. Даже если первое время кажется, что занимает всё место.

Я кивнула. Это был, пожалуй, первый ответ за два дня, который не хотелось немедленно оспорить.

18:14.

Чужой сигнал поймали вечером. Я была в комнате с Эн и Дианой, пыталась починить порванную лямку рюкзака, когда по коридору кто-то пробежал. Не заражённый. Мы уже научились различать панику по шагам. Диана первой подняла голову.

— Что-то случилось.

Через минуту за дверью прозвучал голос Пирсона:

— Риверу к связи. Быстро.

Мы переглянулись. Конечно, остаться в комнате было невозможно. В бывшем административном помещении, которое теперь служило чем-то между штабом, радиорубкой и складом карт, уже стояли Кейн, Ривера, Алекс и двое с постов. На столе лежали две рации, карта и тот самый кусок картона с обведённым рисунком чужой подошвы. Рядом — старый переносной приёмник, который Алекс недавно настроил ловить соседние частоты.

— Ещё раз, — сказала Ривера.

— Не можем «ещё раз», — ответил Алекс. — Это не запись.

— Что услышал?

Постовой, молодой мужчина из тех, кого освободили из ПКТ, сглотнул.

— Сначала помехи. Потом мужской голос. Сказал... кажется, «двое сверху».

— Кажется?

— Сигнал плохой.

— Дальше?

— Потом другой ответил: «Сменились».

В комнате стало тихо. У меня по рукам пошёл холод. Двое сверху. Сменились. Кейн подошёл к окну. Отсюда было видно верх северной вышки.

— Во сколько менялась смена? — спросил он.

— В восемнадцать ноль-ноль, — ответила Ривера.

Все посмотрели на часы. Восемнадцать четырнадцать.

— Может быть совпадение, — сказал Алекс, но голос у него был без убеждения.

Радиоприёмник зашипел. Все замерли. Треск. Помехи. На секунду прорезался чужой голос.

— ...вижу... ворота...

И снова шум. У меня в животе всё провалилось. Ривера медленно подняла глаза на Кейна.

— Уже не совпадение.

Кейн ничего не ответил несколько секунд. Потом начал говорить быстро и спокойно.

— Северный и западный посты удвоить. Смену не проводить по привычному времени — сдвигаем. Свет на вышках после темноты минимальный. Никто не выходит один. Завтрашние внешние группы отменить до отдельного решения.

Я уже знала следующую фразу до того, как он посмотрел на меня.

— Дальнюю тоже.

— На сколько?

— Не знаю.

Вот оно. Самый честный и самый ненавистный ответ.

— Кейн...

— Нет.

Злость поднялась горячо, почти приятно. С ней было легче, чем со всем остальным.

— Там может быть мой муж.

— А здесь все, кто остался.

— Я не прошу отправить всех.

— Я не отправлю никого, пока не пойму, кто считает наши смены у ворот.

Я сжала зубы. Он был прав. Вот что бесило больше всего. Я посмотрела на карту. Мерсер была отмечена карандашом далеко сверху, в северном жилом районе. Маленькая линия. До неё оставалось несколько часов дороги и теперь неизвестно, сколько дней. Радио снова треснуло. Ничего разборчивого. Я вдруг вспомнила мужчину на парковке. Его лицо после ножа. Слова из-за спины: «Ты его убила». До этого момента я почему-то думала о той группе как о девяти людях. Девяти случайных людях у случайного магазина. Один умер. Остальные разбежались. Но следы шли к нам. Человек стоял у дороги и смотрел. Кто-то знал, когда меняются люди на вышке. Кто-то видел ворота. Я посмотрела на Кейна и Риверу, склонившихся над картой. Страх вернулся иначе. Не лезвием у горла. Не запахом крови. Не чужим весом сверху. Холоднее. Тише. Тот мужчина умер за несколько километров отсюда. А последствия каким-то образом уже дошли до наших ворот. За нами не просто наблюдали. Нас изучали.

Глава 18. Цена вылазки

Глава 18

06:52. Четыре дня спустя.

Когда тебе несколько дней подряд говорят, что за стенами кто-то считает ваши смены, слово «обычная» начинает раздражать.

Обычная проверка постов. Обычный завтрак. Обычная короткая вылазка за лекарствами. Обычные пять человек, которые должны выйти на несколько часов и вернуться к обеду.

Я стояла у стола в бывшей административной комнате и смотрела, как Ривера ставит карандашом отметки на карте. Мне тоже хотелось поставить отметку. Желательно на лбу Кейна.

— Нет, — сказал он, даже не подняв головы.

— Я ещё ничего не сказала.

— Ты стоишь здесь семь минут и смотришь на список.

— Может, мне нравится список.

— Тогда любуйся молча.

Ривера кашлянула в кулак. Я посмотрела на неё.

— Ты тоже считаешь, что это смешно?

— Я считаю, что у нас на северном секторе сегодня три человека вместо пяти.

— И поэтому там должна торчать я.

— Именно.

Я перевела взгляд обратно на лист. Нэйтан. Алекс. Джеймс. Диана. Пирсон.

Пять имен. Меня нет.

Это не было наказанием. Хуже. Это было разумно. После следов, человека у дороги и чужих переговоров по рации внешние группы сократили, а посты усилили. Людей после ухода Коула и так не хватало. Если кто-то выходил, кто-то другой должен был закрывать дыру внутри. Сегодня дырой была северная линия, а затычкой — я.

— До склада два километра от последней проверенной точки, — сказал Кейн. — Забираете медикаменты, если они там есть, и обратно. Никаких отклонений от маршрута. Никаких «посмотрим, что за углом». Связь каждые сорок минут.

— Мы слышали это вчера, — сказал Пирсон.

— Услышишь ещё раз.

— Может, распечатать?

— Могу написать тебе на руке.

Джеймс хмыкнул. Пирсон посмотрел на него так, что тот сразу заинтересовался ремнём рюкзака.

Я вышла вслед за остальными во двор. Было прохладно. Небо серое, низкое, без дождя, но с тем запахом, когда вода где-то уже висит в воздухе и просто выбирает момент. Машина стояла у ворот. Алекс проверял капот, Нэйтан — рацию, Диана пыталась запихнуть волосы под тёмную шапку и проигрывала.

— Отдай, — сказала я.

— Что?

— Шапку. Ты с ней обращаешься как с врагом.

— Она и есть враг.

Я подошла и дёрнула край ниже ей на уши. Шапка наконец села как надо.

— Красавица.

— Пошла ты.

— Вот теперь идеально.

Диана посмотрела на мой пояс.

— Ты точно не идёшь?

— Меня назначили стратегическим ресурсом северного сектора.

— Соболезную.

— Найди себе шампунь и переставай брать мой.

— Твой?

— Да.

— Это клевета.

Она закатила глаза и закинула рюкзак в машину. Самый обычный разговор. Я просто улыбнулась.

Нэйтан подошёл с другой стороны машины. На шее у него висела рация, рукава тёмной куртки были закатаны. Он посмотрел на меня, потом на северную вышку.

— Будешь махать платочком?

— У меня нет платочка.

— У тебя была косынка.