Последний лоскут тишины

— Что не так? — спросил он, глядя, как смех обрывается у неё на губах.

Мила потёрла виски, пытаясь стереть нелепость всего этого.

— Это очень… Это излишне. — Она пожала плечами, но это был жест бессилия, а не безразличия. — Ты вообще не понимаешь, да?

— По-моему, в этом ничего такого нет.

— Ты считаешь, что может стать хуже? Что меня действительно могут начать преследовать?

— Не знаю, как они отреагируют на мою сторис… — Он дёрнул плечами, и это движение выставило его не рок-звездой, а мальчишкой, который сам напугал себя. — Может быть.

Мила закрыла глаза. Её расследование, убийство, браслет — и вот он, главный свидетель, боится реакций в соцсетях. Абсурд. Но именно в этом абсурде и пряталась правда.

— Ладно.

— Ты согласна поехать?

Мила посмотрела на ключи в своей ладони, затем — на его лицо, с которого наконец сошла маска злости, обнажив смущение.

— Ну… — Она глубоко вздохнула. — Это странно. Но я, кажется, уже начинаю ко всему этому привыкать. — Она встала, сжав ключи в пальцах. — Поехали, попьём чай. Или что там пьют в таких случаях «нормальные» люди.

Он стоял около пыльной железной двери, с её дорожной сумкой в одной руке и связкой ключей в другой. Мила заметила, как дрожат его пальцы, когда он проворачивал ключ в замочной скважине. Щелчок, и Милу обдал тёплый, пыльный воздух. Виктор на секунду замер в дверном проёме, быстро оглядел тёмный коридор, будто проверяя, пуст ли он на самом деле, переступил порог, и лишь потом включил свет в прихожей. Обои с вензелями заблестели в свете одинокой лампочки.

— Из развлечений тут только интернет, но роутер старый, надо размотать вот этот провод и подключить прямо в ноутбук. — Виктор поставил сумку на пол и указал на мигающую коробочку. Он снял кеды и почти побежал на кухню, распахнул окно, впуская холодный воздух. — Немного проветрю, а то как-то душно.

Затем он метнулся в ванную и стал медленно поворачивать вентили подачи воды.

Мила стянула ботинки. Просторная квартира казалась ей застывшей во времени — устаревшие рисунки на обоях, полукруглые арки из гипсокартона, ярко-красный, глянцевый кухонный гарнитур, пухлый кожаный диван и кресла, мебельная стенка с плавными углами в гостиной. Пианино, покрывшееся пылью. Мила подняла тяжёлую крышку и тронула одну из чёрных клавиш — глухой, сухой щелчок был единственным ответом. Мила перевела взгляд на стену. Над диваном висели фотографии.

На одной — маленький Виктор с воздушным шариком верхом на пони, улыбается во весь рот.

На другой — вся семья на этом самом диване. Мать, на которую Виктор похож как две капли воды, держит на руках малыша — не больше двух лет, с зелёным плюшевым динозавром в кулачке.

На третьей — отец, торжественный, с огромным букетом роз.

Мила подошла к окну в гостиной. За ним был другой двор, другие дома. Тихие, обычные.

— Здесь… спокойно, — сказала она вслух, скорее для себя.

— Да, — отозвался Виктор из коридора. Он вышел, вытирая руки о джинсы. — Наверное. После рождения Мити тут было очень громко.

— Митя… Это твой брат?

Он замолчал, сел на край кожаного дивана.

— Да. Он был на пять лет младше меня.

— А родители, кем они были?

— Мама в театре служила, актриса, папа бизнесом занимался. У него было несколько магазинов цветов. Их продали, когда… — он не договорил, посмотрел куда-то в сторону, сквозь стену. — Я думал, заходить сюда будет тяжелее.

Виктор встал, мельком взглянул на ряды фотографий и ушёл на кухню.

— Так, что ещё… А, да, еда. Заказать еды. Что ты обычно ешь?

— Я сама закажу. — ответила Мила, привыкая к тишине заброшенного жилья. — Лучше… покажи мне, что здесь как.

Виктор кивнул, радуясь практической задаче.

— Вот кухня. Всё работает, — он щёлкнул выключателем, зажглась люстра хромового цвета. — Холодильник я включил. Спальня родителей там, — он махнул рукой в сторону тёмного коридора, но не пошёл туда. — Белье помочь постелить?

Мила мотнула головой.

— А это… наша с братом комната. — Он открыл дверь напротив входа в гостиную.

Комната была полупуста: двухъярусная кровать, пустой книжный шкаф, обклеенный яркими наклейками. Стол у окна с выгоревшей на солнце столешницей.

— После выпуска из детдома, я недолго здесь жил, наверное месяц, полтора. Как-то всё сразу закрутилось… Никита организовывал нам один концерт за другим в ближайших городах. А потом, наша демка понравилась лейблу… — он потупил взгляд. — Всё. Ванная там, туалет тут. — Виктор снова стоял в коридоре, теребил край свитера, и возникло ощущение, что это он, а не Мила, был гостем в собственной квартире, в собственном прошлом.

Мила улыбнулась и прошла мимо Виктора на кухню.

— Так чай мы с тобой будем пить? У меня в сумке пара пакетиков есть. С тебя кипяток.

Виктор засуетился на кухне, помыл чайник и кружки, чертыхаясь, достал откуда-то кухонные полотенца. Мила сидела за столом и наблюдала за его неловкими, резкими движениями.

— А где ты живешь сейчас?

Виктор выключил плиту и разлил горячую воду по кружкам:

— Никита уговорил меня купить себе в «башне» апартаменты. Сказал, что это выгодное вложение, — он пожал плечами. — Но как оказалось, мне не нравится жить высоко, поэтому большую часть времени, когда я в городе, провожу в студии, а там только сплю.

Мила подула на пар.

— Если тебе не нравится жить в апартаментах, почему не переедешь сюда, не сделаешь ремонт. Квартира-то шикарная, просторная.

Виктор еле слышно цокнул:

— Да, как-то не думал об этом. Никита предлагал сдавать, но этого я точно не хотел. Стоит себе, пустует. Да и ладно.

— И сколько я могу тут жить?

— Да сколько хочешь. — В кармане джинсов завибрировал телефон. Он быстро отставил кружку и посмотрел на экран. — Костя…

Мила слышала, что Константин отчитывает Виктора за его сторис, что она, мол, выбивается из «концепта прогрева к фильму», что Виктор раньше времени раскрыл суть.

Виктор молча слушал своего менеджера и лишь помешивал чай ложкой. Когда поток слов о рейтингах и «воронках» иссяк, Виктор заговорил:

— Я сделал то, что должен был сделать. Не твоя дебильная идея о фейковом романе, а моя нормальная реакция на долбанутые выходки. Если это вам мешает, я могу вообще уйти, это тебе понравится? Что? Очередной мой шантаж? Нет, Костя, реальность. Я за несколько ночей накатал пол-альбома. Работайте. А у меня что там по графику, напомни? Ага, верно! Две недели перерыва. Вот и не трогай меня! Завтра приеду в студию, отберём с Никитой материал. А сейчас, оставь меня в покое!

Виктор швырнул телефон на стол. Он тяжело дышал, но в его глазах не было прежней усталости или замешательства — горел гневный, чистый огонь.

Мила молча наблюдала за ним. Потом тихо свистнула.

— Ну ты даёшь. «Пол-альбома за несколько ночей»? Ты это серьёзно?

— Да, — коротко бросил он, всё ещё приходя в себя. — Когда не спишь и не ешь, а только думаешь… много чего выходит.

— И про что он? — осторожно спросила Мила. — Не про… прошлое?

Виктор посмотрел на неё, и в его взгляде промелькнуло что-то дерзкое.

— Про разное, — уклончиво сказал он и явно смутился.

— Ну же, мне интересно. — Мила поднесла к губам кружку и улыбнулась.

Он выдохнул и достал из кармана наушники, протянул их Миле, а сам водил пальцем по экрану телефона.

— Чего ты? — Виктор поднял на неё взгляд. — Надевай. Даю эксклюзив.

Мила вставила наушники, и мир снаружи — пыльная квартира, его взгляд — отступил, сменившись простым, чистым аккордом, воздушными синтами на фоне, медленным барабанным ритмом и голосом Виктора:

(сейчас играет: Виктор - Сняв доспехи)

«Тишина меж нами — чистый воздух,Которым я давно не дышал.Ты не тянешь нити, не ведёшь невольноИ от этой свободы я теряю дух.И я не знаю, как быть такимБез доспехов, со сломанным щитом.Ты словно знаешь, где был зажимОт твоего взора боль уходитИ отступает шум.»

Мила слушала слова песни и вытягивалась в лице. Когда был сыгран второй куплет, тихо, почти шёпотом Виктор пропел в микрофон:

«И я боюсь, что ты исчезнешьУзнав мои секреты.Боюсь, что убежишьИ оставишь меня одногоВ пустоте.»

Музыка стихла. В наушниках осталась только тишина. Мила медленно сняла их. Она смотрела куда-то в стол, чувствуя, как по её щекам катятся горячие, неожиданные слёзы. Она даже не пыталась их смахнуть.

— Виктор… это… — выдохнула она хрипло.

Он увидел её слёзы, и его дерзкое выражение мгновенно сменилось паникой.

— Эй… Я не хотел… это же просто песня…

— Заткнись, — прервала она его, но без злости. — Это не «просто песня». И ты это знаешь, — она потянулась через стол и сжала его руку, всё ещё лежавшую рядом с телефоном. Крепко, благодарно — за доверие, за правду. За то, что он показал ей не рок-звезду, а раненого человека, который боится её потерять. Она перегнулась через стол и поцеловала его в губы. Он устремился к ней навстречу.

Поцелуй был не таким, как в квартире Никиты. Губы Виктора сначала коснулись её с робостью, словно прикасались к хрупкому лепестку, проверяя: «Правда? Можно?» А потом — ответом на её вздох — с нарастающей, жадной уверенностью.

Он обхватил её талию, задел кружку, притянул её к себе сильнее. Его ладонь впилась в её спину, прижимая так близко, будто он хотел стереть любую дистанцию, которая когда-либо была между ними.

— Мила… — он коснулся кончиком носа её влажной щеки. Её имя прозвучало как вопрос и утверждение одновременно.

Она ничего не ответила, обхватила его ладонями и снова поцеловала. И в этом долгом, горячем поцелуе был весь её ответ: «Да. Правда. Можно.»

Она оторвалась от него, взяла его за руку и потянула за собой из кухни, в полутьму гостиной. Спотыкаясь о пороги и натыкаясь на мебель, она утянула его на широкий диван.

Мила почувствовала спиной гладкую, холодную кожу подушек, а сверху — всепоглощающий жар тела Виктора. Его пальцы дрожали, когда он расстёгивал крохотные пуговицы на её рубашке. Ладонь скользнула по хлопку, и она услышала, как он затаил дыхание. Мила помогла ему, сбросив с себя майку, стянула брюки и бельё. Он в ответ быстро снял свой свитер — в тишине комнаты отчётливо прозвучал звук натянутой шерстяной горловины, и ослабил ремень на джинсах. В темноте, под пристальным взглядом застывших в прошлом улыбок, их кожа, наконец, встретилась без преград.

Его губы соскользнули на ключицу, оставляя горячий след, а руки обхватили её бёдра. Он сильнее прижал её к себе, навалился всем телом, обездвижил, продолжая медленно и нежно целовать шею, выписывать круги на её рёбрах, спускаясь всё ниже, к талии.

— Да, — вырвалось у неё шепотом, когда он провёл ладонью по её груди, обхватил её спину и потянул Милу на себя.

Это «да» стало переломом. Его осторожность растворилась. Его прикосновения стали настойчивее, увереннее, но оставались поразительно внимательными. Он читал её тело, как нотную партитуру, отыскивая тихие места и созвучия. Каждое его прикосновение было для неё откровением. Каждый её вздох, каждый её тихий стон был для него вдохновением. Когда его пальцы нашли скрытый ритм, который пульсировал в самой глубине её, Мила вскрикнула, вцепившись ему в плечи, и почувствовала, как он, напрягшись в ответ, теряет последний остаток контроля.

Здесь, в этой капсуле его прежней жизни, всё было иначе. Не было Никиты, не было игры, не было зрителей. Была только тишина, нарушаемая его прерывистым дыханием, её стонами и скрипом старой кожи дивана.

Потом они лежали, сплетённые, липкие, разгорячённые, тяжело и прерывисто дышали. Мила прижалась лбом к его груди, слушая бешеный ритм его сердца, который постепенно успокаивался. Веки Виктора, плотно сомкнутые, чуть подёргивались, будто он видел сон.

— Виктор, — позвала она.

Он открыл глаза. В полутьме они казались тёмными, почти чёрными, и абсолютно ясными.

— Всё в порядке? — его голос был низким и хриплым.

— Всё прекрасно, — она улыбнулась, проводя пальцем по его мокрому виску.

Уголки его губ дрогнули в слабой, но самой искренней за этот вечер улыбке. Он обнял её крепче, прижавшись губами к её волосам.

— Всё прекрасно. — повторил он за ней.

Они снова замолчали. Тишину между ними нарушал только далёкий гул города за окном на кухне, которое он так торопливо открывал несколько часов назад.

Глава 22

Мила открыла глаза в предрассветных сумерках. Свет, пепельный, резал глаза. Первое, что она осознала — тепло его тела вдоль своей спины. Второе — ледяной воздух, гуляющий по комнате от забытого на ночь окна.

Она осторожно приподнялась и посмотрела на Виктора. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая — на животе. Его губы, лишённые привычного напряжения, были слегка приоткрыты, словно готовые к новому чувственному поцелую. Длинные ресницы отбрасывали тени на тёмные круги под глазами. Он дышал неровно, казалось, даже во сне что-то преследовало его. Без одежды, несмотря на хорошую физическую форму, он казался хрупким — рёбра проступали под кожей, шрамы на ногах — тонкие полосы самоистязания, выделялись белым на загоревшем и ухоженном теле.

Милу вдруг затрясло изнутри. От острого, физического сочувствия, которое кольнуло её в грудь. Контраст был невыносимым. Безупречный торс — для сцены, для чужих взглядов, для того, чтобы быть «Виком Лютым». И эти белые шрамы на ногах — только для него. Тайный дневник стыда и вины, написанный лезвием на самом себе. Каждый порез — тихий, одинокий крик в пустой комнате. Крик, который никто не услышал.

Осторожно, чтобы не разбудить его, она села на край дивана и одним движением накинула на свои плечи рубашку. Он не проснулся, перевернулся на бок. Милу пробил озноб от сквозняка. Она бесшумно соскользнула с дивана, подняла с пола его скомканный свитер и накрыла им грудь и плечи Виктора. Затем подошла к окну на кухне и аккуратно, чтобы не скрипеть, прикрыла створку, оставив лишь тонкую щель для воздуха. Прошлась по коридору, заглянула в спальню. Двери шкафа-купе дрогнули, когда она искала покрывало, плед, простыню — что угодно, чтобы согреть Виктора. Шерстяное одеяло кололо пальцы. Она вернулась в гостиную, укутала его, подоткнула концы одеяла под подушки дивана и тихо, на цыпочках, ушла, прикрыв дверь.

Горячие капли стекали по её плечам, смывая белую пену с тела. Поворот рычага смесителя, тихий скрип, привычная домашняя одежда — футболка и широкие спортивные штаны. Живот скрутило от голода. Мила открыла телефон, по привычке смахнула уведомления о грозных сообщениях. Голосовое от Никиты: «Встретимся завтра? Приглашаю в мою студию. Виктор тоже будет, сможешь поговорить с ним о новом контракте. Звони, пиши.» Мила начала набирать ответ, но тут же стёрла. Открыла приложение доставки, сделала заказ в круглосуточном ресторане. Баланс на её карточке таял. Она сжала телефон в пальцах, размотала провод у роутера, подключила к разъёму в ноутбуке и снова окунулась в тягостное расследование.

На экране мелькали бесполезные статьи про Cartier, статьи о группе «Взрыв тишины». Сплетни про Никиту и его пассий. Она пересмотрела светские фотографии и снимки папарацци — браслета-гвоздя не было ни у одной из его женщин. Пока она рассматривала отполированные глянцем лица, её мысли возвращались к шрамам Виктора. К его страху, что она убежит и оставит его одного в… пустоте.

И тогда её осенило.

Никита был тем, кто всегда давал указания, планировал, контролировал, направлял. Что, если для Виктора его предательство было страшнее даже не тем, что Никита мог быть убийцей? Что, если самое страшное — то, что все эти годы Никита пользовался его пустотой? Подпитывал её, чтобы Виктор оставался зависимым?

Никита убил не Нину. Он убивал Виктора. Каждый день.

Короткий звонок, горячая еда в пакете, обжигающий кофе в бумажных стаканчиках, быстрые чаевые. Мила возилась на кухне, когда услышала шорох. На пороге, завернувшись в колючее одеяло, стоял Виктор.

— Доброе утро, — хрипло произнёс он и, словно силы оставили его, рухнул на стул.

— Я заказала завтрак. Кофе еще горячий. — Мила на секунду обернулась на Виктора, и её сердце сжалось. Он сидел, уставившись в окно — его взгляд, сонный, пространный, был устремлён на улицу, где деревья покачивались на холодном ветру.

— Спасибо, — отозвался он.

— Я не знаю, любишь ли ты сэндвичи… Хотя, как их можно не любить? — пожала плечами Мила и, замешкавшись перед кухонными шкафами, достала тарелки и разложила горячие бутерброды.

— Я на минуту, оденусь, приведу себя в порядок. — Виктор ушёл в ванную, пробыл там минут пять и вернулся, притянув на кухню мятный запах зубной пасты и ландышевого мыла. Мила сидела за столом и аккуратно раскладывала приборы у тарелок.

Виктор на секунду замер, будто увидел что-то странное в движениях Милы, свернул одеяло и сел за стол.

— Убери одеяло, будет же мешать. Я взяла его в спальне.

— Я знаю. Я… Я не могу туда зайти. — Виктор провёл ладонью по колючей шерсти. — В тот день… когда всё случилось, я спал последний раз в их кровати. Мне приснился кошмар, я пришёл к ним… Но уже не вернулся.

Мила закусила губу, встала, без слов подхватила одеяло и отнесла его обратно в шкаф. Вернувшись, Мила на секунду задержала ладонь на его плече — и тут же убрала, будто испугалась. Потом подвинула стаканчик:

— В кофе сахар добавить?

Виктор мотнул головой, продолжая смотреть на Милу. Она заметила его растерянность, подвинула к нему тарелку и спросила:

— Что-то не так?

— Не… — он покрутил в руках тарелку. — Просто… необычно.

Мила укусила треугольник горячего бутерброда.

— Что именно? — крошка хлеба упала ей на грудь, и она спешно её смахнула.

— Это. — он обвёл глазами стол.

— Это что?

— Забота.

— Это завтрак. — Мила отпила кофе.

— Да. — Виктор потупил взгляд и взял с тарелки сэндвич.

Мила наблюдала за ним. Он ел медленно, сосредоточенно, как будто выполнял сложную задачу. Он не привык, чтобы о нём заботились. Или точнее, привык, что забота всегда имеет цену.

— Знаешь, — начала она осторожно, отодвинув свою тарелку и отряхивая руки. — Я тут думала. О том, что ты написал в своей новой песне. О пустоте.

Виктор замер, кусок хлеба застыл на полпути ко рту.

— И?

— И мне стало интересно… — она сделала паузу, выбирая слова. — А что заполняет эту пустоту? Кроме музыки. Когда ты не на сцене, не в студии. Что… не даёт ей поглотить тебя целиком?

Она смотрела на него прямо, без вызова, с искренним интересом.

Виктор опустил руку, положил еду обратно на тарелку. Его лицо стало напряжённым, задумчивым.

— Не знаю. Привычка работать, сочинять. Куда-то ехать, сниматься, отвечать на вопросы, и… группа. Никита с утра до ночи звонит, что-то обсуждает, что-то планирует, говорит, что из моих набросков отлично подходит, а что надо... Что надо убрать. — Он произнёс это автоматически, как очевидный факт. И тут же поморщился, как будто впервые услышал эти слова со стороны. — То есть… он… постоянно тянет меня из трясины. Понимаешь?

— Он заполняет твою жизнь, — мягко уточнила Мила. — А ты… Чего бы ты хотел?

Этот вопрос, простой и страшный, повис в воздухе. Виктор уставился на стаканчик с кофе, словно надеясь найти там ответ.

— До недавнего времени лишь одного — закончить всё это, — он горько хмыкнул и поднял на Милу уставший взгляд. — Но… Мила, я не хочу… Это… не важно. Это работа. Так устроен бизнес.

— Витя, — она назвала его по-домашнему, спокойно. — Я не спрашиваю про бизнес. Я спрашиваю про тебя. Твоё желание. Если бы не было Никиты, который звонит и тянет… что бы ты делал? В первый день. Утром.

Виктор замер. Его взгляд стал отсутствующим, он смотрел куда-то внутрь себя, пытаясь найти ответ на вопрос, который никогда себе не задавал.

— Я… наверное, проспал бы. Долго. — Он сказал это тихо, с какой-то детской растерянностью. — А потом… не знаю. Может, вышел бы куда-нибудь. Просто так. Без цели.

— Хочешь сходим сегодня в парк?

— Нет, сегодня надо быть в студии. Поедешь со мной?

Мила взглянула на телефон.

— Я не помешаю?

— Кому? — ухмыльнулся Виктор. — Мне точно нет. Может, с тобой… смогу что-то отстоять, — добавил он.

— Ещё совсем недавно ты хотел уйти из группы…

Виктор откинулся на стуле, в его голосе появились знакомые Миле нотки усталого цинизма.

— Я, кстати, поговорил с юристами. Оказалось, ещё один альбом я всё-таки должен отработать. Никаких лазеек.

— А дальше?

Виктор скрестил руки на груди, перекинул ногу на ногу.

— У меня была… есть идея.

— Какая?

— Я хочу сольный проект. Причём давно. Еще с… ещё с Ниной обсуждал это. Именно тогда появилась вторая версия песни «Твой контроль». Но… потом случилось то, что случилось…

— Но, это же значит остаться на лейбле? А как же группа? Марк, Алексей?

Виктор качнулся и прочистил горло.

— Я больше так не могу. Мне нужно… Я хочу вернуть себя, понимаешь? А в группе, я остаюсь вот этим. — Он провёл ладонью по свитеру, так же как водил на сцене по обнажённой груди, когда исполнял песни посвящённые Нине.

— Значит, ты хочешь создать что-то новое, где будешь только собой, — сказала Мила, кивая. Это показалось ей важным — поддержать его инициативу. — Мне кажется, это отличная идея. Но ты же понимаешь, что Никита сделает всё, чтобы этого не допустить?

Виктор нахмурился, но не отвёл взгляда.

— Сделает. Он уже назвал это «бредом». Говорит, что я «сливаю бренд». Что без группы я — никто.

— И ты ему веришь? — спросила Мила.

— Нет, — ответил Виктор и сжал кулак. — Не верю. Но он будет давить. Через Костю, через контракты, через… — он махнул рукой, — через всё.

— Тогда, может не стоит ждать, пока он начнёт давить? — Мила наклонилась к нему через стол, её голос стал тише, но от этого только весомее. — Может, стоит сначала выяснить, почему он так боится тебя отпустить?

— Я знаю почему.

Мила сделала глоток, выжидая продолжения.

— Без меня, Никита просто хороший аранжировщик. Его песни... Они… Может, есть ценители такой музыки, но это точно не для стадионов. Даже когда он работал над четвёртым альбомом, «Фантомная боль», мне, в моём состоянии, приходилось вкладывать душу в его аранжировки, оживлять их, добавлять строки в его лирику. Возможно, эта работа тогда и не дала мне окончательно сойти с ума. Не знаю... — Виктор пожал плечами. — Мне не нравится исполнять те песни, я стараюсь их не включать в сет.

— Четвёртый альбом? Но я думала, что… — Мила достала из сумки свой блокнот и полистав несколько секунд, остановилась на записях с разбором лирики. — Я думала, это твой способ справиться с горем. Например строчки:

(сейчас играет: Взрыв тишины - Самый страшный аккорд)

«И я сжимаю холодные струны,Вместо твоей горячей кожи.Они впиваются в ладонь, даря холодные ноты,Острые нити нашей оборванной дрожи.Ты просто испарилась… тебя уже нет.И в этой тишине — мой пустой ответ.»

Виктор хмыкнул.

— Это чудовище Франкенштейна, а не песня. Одна строчка моя, вторая Никиты. И так весь альбом, кроме песни «В ту ночь». Эту я написал целиком, — он тяжело и прерывисто вздохнул. — Текст, записанный на салфетке в столовой больницы...

В голове Милы будто нажали кнопку воспроизведения:

(сейчас играет: Взрыв тишины - В ту ночь)

«Тикают тихоЧасы на стене.Я жду, как безумный,Твоих шагов в тишине.Смотрю в отраженье,Не вижу себя.На меня смотрятГлаза чужака.»

Её взгляд скользнул по его бёдрам — эти слова описывали приступ Виктора в ванной отеля.

В голове Милы всё срослось: «Вот оно, простое и логичное объяснение. Никита был паразитом на теле Виктора. Как и все, кто его окружал. Без Виктора, без его хаоса, без его живого нерва, ничего бы не случилось. Никита мог сделать музыку идеальной, но только Виктор мог сделать её живой. Если бы Нина попыталась отвратить Виктора от группы, от того успеха, который обрушился на них после второго и третьего альбомов, Никита бы остался просто «аранжировщиком». Возможно, он попробовал посоревноваться с Виктором за внимание Нины, отлучить её от Виктора. А когда тот слетел с катушек от ревности к неизвестному «нормальному мужчине», понял, что лучше вообще исключить стихию по имени Нина из уравнения.»

Мила отставила стаканчик. Её пальцы дрожали от нахлынувшей ясности, которая наконец сложилась в голове.

— Витя, — её голос прозвучал непривычно серьёзно. — Ты только что сказал самое главное.

— Что? — он насторожился.

— Что без тебя Никита — просто аранжировщик. А Нина… была способна увести тебя. Не просто из группы. Из-под его контроля. Она была сильнее его планов. Она предлагала тебе другой мир, предлагала создать «другую реальность». И он этого не мог допустить. Ведь если ты уйдёшь, его мир рухнет. Его успех, его статус, его смысл — всё это ты. — Она смотрела прямо на него. — Он ревновал тебя к ней. Он боролся за своё право быть твоим единственным проводником, твоим создателем. А когда понял, что проигрывает… он уничтожил конкурента. Потому что твоя жизнь — это его проект. И Нина в этот проект не вписывалась.