Последний лоскут тишины

— Вить, пиццу какую заказываю? — Никита обернулся и подмигнул Миле.

— Всё равно. — Виктор смотрел на столпотворение фотографов у входа в лаундж-бар. — Хотя... Давай наш обычный сет.

— Что это за сет? — Мила прикрыла сумкой лицо, укрываясь от вспышек.

— О, это «великий сет», который спасал нас во время записи первого альбома: «Четыре сыра», «Маргарита», «Пепперони» и «Домашняя». — Никита делал заказ в популярном приложении. — Я тогда так набрал! Помнишь, Вить, эти щёки на первых фото?

Виктор улыбнулся — искренне, смущённо.

— Костя меня в зал гонял каждый день перед туром! — Никита продолжил. — И Витю тоже.

Виктор кивнул в подтверждение слов Никиты.

— А в первом туре мы так бухали после каждого концерта… — Никита покачал головой. — Я вообще половины городов не помню. Хорошо хоть интервью тогда не давали.

— Давали, — засмеялся Виктор. — Ты забыл, как Марк стал мемом с его «э-э-э, это… это… это…»?

Никита и Виктор наперебой стали «экать». Мила улыбалась, глядя на их ребячество.

Спустя несколько минут машина заехала в паркинг отреставрированного старинного дома. Снаружи это был особняк конца XIX века, внутри — жильё люкс-класса.

Они втроём поднялись на лифте на последний этаж. Никита открыл перед Милой дверь, и она не смогла сдержать восторг.

Апартаменты Никиты занимали весь этаж и мансарду. Старинные фрески на потолках контрастировали с дизайнерскими люстрами из яркого стекла. Белые стены с лепниной украшали картины современных художников. На строгих узорах дубового паркета стояла мебель ярких оттенков и замысловатых форм.

— О, так, сейчас, консьерж звонит. Наверное, пиццу привезли, — Никита отвлёкся на телефон. — Вить, проводи Милу в гостиную, я сейчас.

Виктор помог Миле снять пальто, провёл её за руку по просторному коридору, мимо прозрачной лестницы, ведущей на мансарду, и, показав на диван в форме буквы «П», пригласил сесть.

— Шикарная квартира, — прошептала Мила. — Я думала, что в таких домах, наоборот, разруха. Только снаружи поддерживают жизнь, а внутри всё сгнило.

— Раньше да, такие дома стояли заброшенными. Людей-то расселили. Аварийное жилье, старые перекрытия. — Никита вернулся с восьмью коробками пиццы. — А сейчас это тренд на рынке недвижимости. Отреставрировать и продать.

Виктор ходил где-то позади Милы рядом с кухонным островом. Она слышала, как он открывает дверцы шкафов и достаёт бокалы.

Никита поставил стопку коробок на стеклянный журнальный стол и открыл верхнюю. В нос Миле ударил запах сырокопчёного мяса, сыра и вяленых томатов.

— Вить, достань ещё тарелки. Что будешь пить? Виктор стянул шампанское с вечеринки. — посмеялся Никита. — У меня есть вино, ром, ликёр, виски, водка… О, кажется даже пиво. Да, Вить, посмотри?

Виктор открыл дверцу встроенного холодильника и угукнул. Мила попросила налить немного «украденного» шампанского. Никита приказал «умному дому» включить музыку и настроил освещение. Теперь они сидели в полутьме, и сквозь огромные окна был виден широкий центральный проспект города.

— Переключи на блюз или джаз. И сделай потише, — попросил Виктор Никиту, когда гостиная содрогнулась от незамысловатых ритмов популярных хитов.

Никита повернулся к Миле и спросил:

— А ты какую музыку предпочитаешь?

Мила дожевала кусок пиццы и, прикрыв рот ладонью, ответила:

— Мне всё равно. Я меломан.

Виктор хмыкнул и отпил ликёр из стопки.

— Ну, значит джаз. — Никита кивнул.

Квартиру наполнили звуки саксофона, пианино и контрабаса. Виктор откинулся на диванную подушку, закинул ногу на ногу и стучал пальцем правой руки по бархату обивки в такт ударных.

Никита подлил себе рома в стакан, сел поближе к Миле, облокотился на спинку дивана и, подперев щёку, заговорил:

— Я люблю джаз. Такая музыка — она про свободу внутри структуры. Импровизация поверх чёткого ритма. В нашем с тобой творчестве, Витя, что-то похожее, да? Есть структура — контракт, график. А внутри неё — творческая свобода. Идеальный баланс, да?

Виктор посмотрел на свои пальцы, потом на Милу, и, наконец, уже на Никиту.

— Я бы сказал, что чёткий ритм — это ты, а не контракт. А свобода — это мои наброски, большинство из которых так и не видят свет.

— Да. Ты прав. Я — ритм. И иногда ритм бывает слишком жёстким. Но, Вить, без ритма твоя свобода превращается в какофонию, которую никто, кроме тебя, не разберёт. Я просто пытаюсь быть мостом между твоим миром и их миром. — Никита распрямил руку вдоль спинки, и его ладонь коснулась шеи Милы.

Мила отпила ещё шампанского:

— Если бы не было чётких границ — не важно, говорим мы о музыке или о других вещах, — то мир бы уже уничтожил сам себя. Дважды. — Она засмеялась.

— Верно, — Никита осушил стакан.

— Хаос нужен, чтобы понимать, что мир настоящий. — Виктор потянулся к пицце на столе, сел поближе к Миле с другой стороны.

— Не самый лучший способ для понимания. Сорваться в анархию. — Никита улыбнулся Миле.

— Кто тебе сказал? — Виктор запил последний кусок пиццы ликёром.

— А кто тебе сказал, что надо понимать мир, что-то доказывать? С чего ты это взял? Я — настоящий. Мила, вроде бы, тоже. — Никита подмигнул ей. Мила кивнула в ответ.

Виктор нежно взял Милу за ладонь и провёл пальцами по её коже.

— Я знаю точно лишь одно, — он взглянул Миле прямо в глаза. — Что нужно найти якорь. Один. И тогда не нужны границы, не нужны рамки. Можно жить дальше, и не важно, что творится вокруг.

Никита отставил стакан, приобнял Милу за плечо. Его ладонь скользнула ниже — и легла ей на живот.

Мила зажмурилась. Всего на секунду. В темноте под веками мир перестал плыть.

Тело, зажатое в тисках последних дней, наконец отпустило. Мышцы спины стали мягче, плечи опустились.

Ладонь Никиты была широкой, сухой и очень тёплой. Под её весом низ живота отозвался тянущей, сладкой тяжестью. Мила задышала глубже, медленнее. Никита склонился ближе, уткнулся носом в её шею. Его дыхание стало влажным пятном на коже у неё за ухом.

Виктор держал её руку и медленно сдавливал каждый сустав на пальце. Его прикосновения отзывались чётким импульсом где-то глубоко в животе, под ладонью Никиты.

Мила не хотела, чтобы этот момент заканчивался. Это был побег. На час, на минуту — неважно.

Виктор провёл тыльной стороной ладони выше, к плечу, еле касаясь. Мила открыла глаза: он смотрел на неё, следил за её реакцией на его прикосновения. Она улыбнулась. Он подвинулся ещё ближе, его губы коснулись её. Она оторвала голову от спинки дивана, потянулась к нему.

Мягкие губы, настойчивый язык. Вкус его был сладковатым, с оттенком кофе. Мила хотела разгадать этот вкус — обхватила рукой его широкую спину. Он притянул её к себе — резко, жадно.

Виктор и Мила кружили в танце, иногда отрываясь друг от друга и снова возвращаясь, сливаясь в горячем, влажном поцелуе.

Никита наблюдал — спокойно, не отрывая руки от её спины, поглаживая. Одно его движение — и лямка платья упала с плеча. Он откинул волосы Милы, провёл пальцами — медленно, словно по струнам, — потом прикоснулся губами к позвонку и тронул его языком, дразня. Кожа под его поцелуем горела.

В голове, сквозь туман наслаждения и карусели из образов, прорезался холодный укол: «Что ты делаешь?». Мысль была чёткой и резкой. И тут же, сразу в ответ, язык Виктора выписал восьмёрку на её шее, а губы Никиты исследовали родинку на плече. Через секунду Виктор провёл языком от ключицы до мочки уха, оставляя мокрую полосу, и всё внутри Милы сжалось в тугой, сладкий узел. Из её горла вырвался еле слышный стон.

Виктор отстранился, уступая Никите.

Никита потянул Милу за подбородок, развернул её к себе. Его поцелуй был нежнее, чем поцелуй Виктора, он словно прощупывал границы дозволенного. Его губы прикоснулись осторожно. Он отступил на сантиметр, оценивая её реакцию. Мила сама потянулась к нему, положив руку на вытатуированный пион на его груди. Он прижался снова, уже увереннее. Терпкий вкус рома смешался со сладостью Виктора. Звук отключился. Она видела, как Никита что-то говорит ей, но слышала только собственный пульс — глухой, нарастающий гул в венах. Снова долгий, нежный, трепетный поцелуй. Снова темнота. Остались лишь ощущения.

Она чувствовала, как Виктор подвинулся ближе, сзади, провёл кончиками пальцев по её позвоночнику, сжал бедра сквозь шёлк. Горячая рука на лодыжке, вверх, к колену, настойчиво под ткань, к внутренней стороне бедра. Стоп. Снова вниз, к липкой голени.

Она оторвалась от Никиты. Прижавшись спиной к его груди, она развернулась к Виктору. Никита положил подбородок ей на макушку. Дыхание: ровное — сзади, прерывистое — спереди. Фокус дрогнул. Внимание раскололось.

Виктор держал её взгляд, пока его пальцы стягивали вторую лямку платья с плеча. Она почувствовала, как Никита задержал дыхание, когда Виктор провёл пальцами по груди Милы. Но вся она была здесь: лицо Виктора, эти медленные движения, его полуприкрытые, затуманенные глаза. Он снова поцеловал её в шею, начертил влажную линию до обнажённой груди, сделал круг у затвердевшего соска и вернулся обратно к её губам. Медленно, глубоко. Мила задрожала всем телом, шёлк на бёдрах прилип к коже. Виктор расстегнул молнию сбоку и стянул с Милы платье. Никита дотронулся до внутренней поверхности бёдер, потянул вниз стринги — и аккуратно, почти невесомо, коснулся пальцами мокрой, нежной кожи. Замер. Мила качнулась бёдрами навстречу — на мгновение, почти невесомо его пальцы скользнули вовнутрь. Мила тяжело задышала, он снова остановился.

Никита склонился к её уху. Мила не разобрала слов — только его дыхание и то, как на секунду его ладонь на бедре напряглась. Мила почувствовала, как он поднял голову и посмотрел на Виктора.

Виктор тяжело вздохнул, его пальцы нашли край футболки, и одним движением он освободился от ткани. Мила видела в полутьме его торс, его напряжённые мышцы на животе, его вздымающуюся грудную клетку. Она потянулась к нему, и в этот момент Никита мягко, но неуклонно высвободил руку. Его дыхание оставалось ровным, в отличие от их с Виктором сбивчивых вздохов. Плавно, как отступающая тень, Никита отодвинулся на край дивана и замолчал. Его ладонь легла на пульт от «умного дома». Он не сводил с них глаз, но одним незаметным движением большого пальца приглушил свет ещё на несколько процентов и сделал музыку чуть тише. Он скрестил руки на груди, но в его взгляде не было ни ревности, ни желания. Было удовлетворённое любопытство коллекционера, наблюдающего, как два редких экспоната взаимодействуют по его воле. Мила иногда встречалась с ним взглядом, но тут же терялась в страсти Виктора, тонула, закрывая глаза и забывая обо всём. Она больше не была собой. Она была просто телом, которое наконец позволило себе быть — «вещью, что доверилась чувству».

Глава 19

АКТ III

Яркий свет залил гостиную. Веки Милы дрогнули, она попыталась накрыть глаза ладонью, отвернуться от окон, в которые били солнечные лучи, но голова тут же отозвалась тупой болью в висках и затылке.

Мила зажмурилась, схватилась за лоб и тяжело выдохнула. Сознание постепенно возвращалось. Кожей предплечий она чувствовала мягкость натурального меха, а тело приятно тянуло — ласковое, обволакивающее ощущение во всех мышцах. Напоминающее о вчерашней пластичности и податливости, пока в памяти всплыло всё: тёплые ладони на коже, вкус рома и кофе, тихое наблюдение из темноты.

Мила резко открыла глаза.

Она лежала на том же П-образном диване, укрытая невероятно мягким, кремового цвета пледом из меха. Головой она упёрлась в спинку, а ступни безвольно свисали с края дивана. Она поджала ноги, аккуратно, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы резкая головная боль не прорезала виски снова. Солнечный свет бил в глаза. Мила сощурилась и увидела сквозь ресницы следы вчерашнего пира: пустая бутылка шампанского на полу, два (или три?) бокала на стеклянном столе, коробки из-под пиццы, аккуратно сложенные стопкой. В воздухе витал сладковато-горький запах вчерашнего рома, ликёра, табака и дорогого парфюма, который теперь казался удушающим.

Тишину гостиной нарушал далёкий гул города за гигантскими окнами.

«Что ты наделала?» — прозвучало в голове.

Она обхватила край пледа руками и накрылась с головой. В темноте осталось только её дыхание, сбивчивое, тревожное.

— А, уже проснулась. — голос Никиты прозвучал где-то поблизости. — Я принёс воды и, на всякий случай, таблетку, если голова болит.

Мила услышала, как на стеклянный стол опустилось дно стакана и зашуршал блистер.

Никита сел рядом, Милу качнуло на подушках. Его близость заставила её внутренне сжаться.

— Эй, ты там живая? — в голосе Никиты прозвучала весёлая нотка.

Мила выбралась из-под пледа, оставив на лице маску отрешённости. Не в силах заставить себя встретиться с ним взглядом, она буркнула в подушку.

— Всё нормально.

— Завтракать будешь?

— Не знаю. — Мила отвернула голову к спинке дивана и рассматривала бархатистый узор, оставленный ночью её ногтями.

— Я надеюсь, ты не замерзла? Я позволил себе накрыть тебя пледом.

— Спасибо, — прошептала Мила.

Никита немного помолчал, встал с дивана:

— Ну так что? Завтрак?

— Можно кофе? — тихо отозвалась Мила.

— Без проблем. — Никита уже обогнул диван и вошёл в кухонную зону. — Просто чёрный?

Мила с трудом подняла голову. Мир на секунду поплыл. Она прижала ледяную ладонь к пылающему лбу, затем схватила стакан, жадно отпила и, не чувствуя вкуса, проглотила таблетку. Распутала волосы на затылке и оглядела пол в поисках своего платья. Его нигде не было. Её сердце ёкнуло от новой, иррациональной паники.

— Одежда рядом, — раздался его голос со стороны кухни. Он не обернулся, раскручивал рожок кофемашины. — Аккуратно сложена на кресле.

— Угу. — промямлила Мила и накинула платье на тело.

Шипение пара, звон фарфора, мягкий щелчок двери холодильника. Мила сидела спиной к кухне и смотрела в окна, боясь повернуть голову и встретиться взглядом с Никитой.

— У меня есть шоколад, будешь?

— Нет… — помедлила она, — спасибо, просто кофе.

— Кофе, так кофе. — Никита, с двумя кружками в руках, сел напротив Милы. Она подняла глаза на него, он протянул ей кофе, аккуратно, словно боясь дотронуться, и посмотрел ей в глаза. Она ожидала насмешки, высокомерия, хотя бы намёка на вчерашнее в его взгляде. Любой откровенности. Это было бы честно. Но... Его лицо не выражало ничего, кроме заботы. Плечи Милы опустились, она кивком поблагодарила Никиту и сделала поспешный, обжигающий горло глоток.

Она опустила взгляд в тёмную, почти чёрную гладь кофе. Тишина между ними натягивалась, как струна. Единственное, что хотелось спросить, но слова застревали в горле, закупоренные стыдом и страхом услышать ответ — «Где Виктор?»

— Витя уехал ночью, когда ты заснула. — Никита отвёл взгляд в сторону окна.

— А-а. — протянула Мила и покрутила в руках кружку.

— Сказал, что позвонит. Не знаю, правда, кому, тебе или мне. — Никита хмыкнул.

— Не важно, — тихо ответила Мила.

Никита дёрнул уголками губ.

— Наверное, поехал в студию, опять творить.

Слово «творить» прозвучало как пощёчина. Мила резко поджала губы, чтобы не вырвалось чего-то лишнего, горького и беспомощного. Она поставила кружку на стеклянный стол, пустые стаканы звякнули в ответ, посмотрела на своё помятое платье и снова потрепала волосы на затылке.

— Если хочешь, можешь принять душ. Прежде чем уехать. Ты же хочешь уехать?

Мила провела ладонью по лицу, головная боль отступала, но тело отреагировало на предложение Никиты зудом в плечах.

— Никита, — отозвалась она.

— Да?

— Ты специально всё это подстроил?

Он слегка приподнял брови.

— Что именно?

— Это. — Мила обвела глазами диван и скинутый на пол плед.

— Нет. Просто всё немного вышло из-под контроля.

— А… — протянула она и мотнула головой. — Из-под контроля…

Никита потёр глаза, поставил кружку рядом на столик и чуть наклонился к Миле.

— Слушай, мы все немного перебрали с выпивкой. Такое бывает. Ничего страшного. Ты себя сейчас чувствуешь неловко, и это нормально. Но с другой стороны, что в этом плохого?

— Я… — запнулась Мила.

Он дал ей помолчать, дал ощутить вес этого недоговариваемого «я».

— Ты винишь себя, — продолжил он мягко, — за то, что, якобы, совершила ошибку.

Она коротко кивнула.

— Но что плохого в том, что ты позволила себе немного расслабиться? Посмотри на меня, не отводи взгляд. Вчера я был рядом с тобой. И сейчас я тут.

— Но…

— Что? Тебе стыдно от того, что я наблюдал за тобой?

Мила отвернулась, её щеки запылали огнём.

— Или за то, что ты предпочла Виктора мне?

— Нет…

— Ты просто утолила своё любопытство. Он действительно притягивает, да? Магнит для потерянных душ. Но это весь максимум, который он может дать. А потом… сбежать. Как всегда.

— Как всегда? То есть…

— О нет, такого ещё не было.

— Легче не становится. — Мила горько хмыкнула.

— Моё предложение: сходи в душ, наверху, в моей спальне. Успокойся немного. Я приготовлю-таки нам завтрак, а после отвезу тебя домой. Но, если хочешь, можем поехать прямо сейчас?

— Нет. Душ… Хорошая идея. — она встала, поправив лямку платья на плече.

— Твоя одежда… В доме есть химчистка. Можно быстро постирать.

— Нет, всё нормально. Наверх? — Мила обошла диван, вышла в коридор и остановилась на первой стеклянной ступени.

— Да. Через гардеробную. Увидишь.

Она поднялась, закрыла дверь спальни, прислонилась спиной к двери и медленно съехала на пол. Холод паркета через тонкий шёлк платья пронзил кожу, но это было хорошо. Это было реально. Мила обхватила колени руками, втянула голову в плечи и зажмурилась. Рой мыслей в голове:

«Что я делаю? Сижу на полу в спальне, сгораю от стыда… Но почему? Всё было… Всё было до неприличия хорошо, легко. Я запуталась во всём. В чувствах, в себе. Виктор… — её тело тут же отреагировало горячим спазмом, — Сбежал… “Как всегда”. А я... я что? Очередная…» Мила покачала головой: «Ну и ладно, что сделано, то сделано. В конце концов, я ничего не потеряла.»

Она открыла глаза и медленно поднялась. Ноги послушались, стали твёрже. В спальне было тихо и комфортно. Мягкий свет проникал сквозь зашторенные окна. На прикроватной тумбочке лежала выключенная электронная книга, а на небольшой оттоманке, приставленной к кровати — журнал «Конструктив» с её статьёй и с её фото.

Она прошла в гардеробную, осмотрела ряды обуви и дорогих костюмов, на другой стороне висели вещи из мира «работы» — чёрные толстовки, худи и чёрные джинсы. Нашла дверь в ванную.

Огромное зеркало, умывальник из цельного камня. Она посмотрела на себя, откинула волосы назад, резким движением пригладила их влажными ладонями. Краем глаза увидела смуглые пятна на шее и снова её тело пронзил заряд воспоминаний о прошлой ночи. Она включила воду, и шум воды стал громче, чем голос в голове.

Мягкое полотенце вокруг груди впитывало последние капли. На мгновение она почувствовала себя просто гостьей в роскошном отеле. Никита был абсолютно прав, душ помог смыть липкую паутину тревожных мыслей. Тело стало невесомым, лёгким.

Она расслабилась и принялась рассматривать коллекцию парфюма на полке. Всё было педантично расставлено, как на витрине. Никита, судя по всему, любил мускус и древесные ноты — ничего лишнего, ничего сладкого. Как и он сам.

Повинуясь внезапному порыву, Мила сняла золотой колпачок с увесистой бутылочки и распылила духи в воздух. Закрыв глаза, она вдохнула. Аромат был приятным, дорогим. В нём чувствовалась та же сдержанная мощь, что и в движениях Никиты. И тут же её осенило: она вдыхает его запах. Намеренно. В его ванной. Это было уже не любопытство, а что-то другое — слишком личное.

Она поставила бутылочку на место, вышла из ванной и перед зеркалом гардеробной надела платье. Расправила его на бёдрах, застегнула молнию, поправила мокрые волосы на плечах.

Вдруг позади себя, в зеркале, она увидела край красного футляра с надписью «Cartier». Она обернулась и посмотрела на небольшую витрину с часами и украшениями. Всё было разложено в бархатные углубления и только этот футляр стоял на боку, прижатый к стенке. Она потянулась, взяла его в руки и открыла.

Внутри лежал браслет-гвоздь и сертификат. Мила хотела посмотреть на дату, когда браслет был куплен, но тут услышала щелчок отворяемой двери. Быстро шлёпнула крышкой и швырнула футляр на прежнее место, не глядя. Он упал на бархат с глухим, слишком громким стуком. Не успела она отойти и на шаг, как услышала голос:

— Я кричал, но ты не слышала, тебе зелень нужна?

Мила быстро развернулась и затараторила:

— Зелень? А какая? Я не особо люблю, но если ты будешь…

Никита медленно перевёл взгляд с её вспотевшего лба на витрину и обратно. Его глаза сузились. Он наклонил голову на бок и улыбнулся уголком рта:

— Да рассматривай, не переживай.

— Я просто…

— Что тебе интересно? — Никита сделал шаг вперёд и провёл пальцами по циферблатам наручных часов.

— Я увидела футляр «Cartier»…

— А, этот, — протянул Никита. Он не спеша взял коробочку, взвесил её на ладони и только потом открыл.

— Это гвоздь, — нарушила тишину Мила.

— Тебе нравится?

Она подвинулась к выходу.

— Слишком вычурно, — стушевалась Мила, делая ещё один шаг назад.

Никита хлопнул крышкой и пожал плечами.

— Вот и мне так кажется.

— Чей он? Это же женское украшение.

— Я подарил его одной женщине, но ей он больше не нужен. Тяжёлое воспоминание.

— Она тебе его вернула?

— Да.

— Если тебе тяжело, зачем оставил?

— А что можно с ним сделать?

— Продать. Давно ты его хранишь?

— Зачем продавать? Пусть останется, как напоминание, что в жизни бывают ошибки. — Никита не ответил на второй вопрос.

Мила качнулась на пятках.

— Так что? Зелень будешь?

Мила покачала головой. Внезапно она почувствовала острую, почти физическую потребность оказаться на улице, на холодном воздухе, вдали от этого удушающего запаха его духов и бархатной ловушки его квартиры.

— Нет. Спасибо. Я вообще что-то перехотела есть. Мне… мне правда пора. У меня дела.

— Уверена?

— Да… Да, мне надо идти.

Никита не стал уговаривать. Он лишь кивнул, всё с той же понимающей полуулыбкой.

— Тогда поехали, отвезу тебя домой.

— Не надо, я сама, на такси.

— Здесь никаких возражений, я не отпущу тебя на улицу с мокрой головой.

— Но…

— Поехали.

Мила села в машину и впервые за утро посмотрела в телефон.

Сообщение от Вани:

«Сукой не будь! Обо мне ни слова. Никому. Я только место получил!» и прикреплённый файл с коротким названием «CAM05.avi»

Сердце Милы прыгнуло в горло и замерло. Она покосилась на Никиту. Он смотрел на дорогу, обе руки на руле. Идеальный профиль, ни тени эмоций.

Она не стала открывать файл при нём. Вместо этого заблокировала экран и убрала телефон в сумку. Внутри всё перевернулось. Все вчерашние прикосновения, сегодняшний стыд, забота Никиты, — всё это отступило на второй план, смятое холодной, тяжёлой волной другого чувства: а что, если на этом видео она увидит то, что изменит всё?

— Всё в порядке? — спокойно спросил Никита, не отрывая глаз от дороги.

— Да, — автоматически ответила Мила. — Просто… голова.

Она смотрела в боковое окно на проплывающие улицы, но не видела их. Перед глазами стоял золотой браслет. «Тяжёлое воспоминание… в жизни бывают ошибки…» Тот ли это гвоздь, о котором говорила Алина. Пазл не складывался, но кусочки уже были на столе. И теперь среди них лежал самый главный — файл с камеры.

Машина плавно остановилась у её дома.

— Спасибо, — пробормотала Мила, уже открывая дверь.

— Мила, — окликнул он её. Она обернулась. Никита смотрел тем же проницательным, всепонимающим взглядом. — Если что — звони. По любому поводу.

Мила кивнула и вышла, хлопнув дверью. Холодный воздух обжёг лёгкие, смывая остатки его духов и запах дорогой кожи салона. Она не оборачивалась, чувствовала на спине его взгляд, пока машина не тронулась и не скрылась за поворотом.

В подъезде пахло сыростью — знакомый, успокаивающий запах. Поднимаясь по лестнице, она крепче прижимала сумку с телефоном к груди.

Порылась в кармане, выудила ключи, занесла ногу над последней ступенькой и вдруг остановилась.

Во всю дверь алела яркая надпись краской из баллончика:

«ШЛЮХА»

Мила затряслась всем телом. Фанатки Виктора знали, где она живёт. Кто ещё мог такое сотворить? То же слово, которое она видела на экране своего телефона сотни, тысячи раз.

Телефон завибрировал в руках. Она немигающим взглядом продолжала смотреть на надпись, поднесла трубку к уху:

— Привет. — голос Виктора. Она закусила губу, а по щеке скатилась слеза. — Мила? Алло?