Последний лоскут тишины

— Я запомнил это. Просто врезалось в память. Разве такое нормально? Он стал считать себя её вещью!

Мила медленно отпила воды, давая себе время. Её голос, когда она заговорила, был ровным, почти преподавательским.

— Это не диагноз, Никита. Это поэзия. Поэзия экстремальных состояний. Он описывает опыт деперсонализации — «мои руки не мои», потери контроля. Это могло быть метафорой зависимости? Да. Это — крик. Ты же музыкант, творческий человек. Ты должен это слышать лучше меня.

Никита покачал головой:

— Вот она магия Вити. Ты уже его защищаешь.

— Нет, просто, мне кажется, я его поняла.

Никита беззвучно посмеялся.

— Осторожнее, Мила. С этого всё и начинается.

Она вздохнула, соглашаясь с ним.

— Может, ты и прав. Легко увлечься. Один мой знакомый, большой ваш фанат, сказал, что на следующем альбоме ты всё исправил… Вернул Виктора к «привычному» звучанию. Даже не представляю, как тебе это удалось, особенно в тот момент. Когда нашли тело Нины, Виктор лежал в больнице, а потом разбирался с полицией. У тебя должны быть стальные нервы.

Уголки губ Никиты дрогнули в подобии улыбки.

— Не могу сказать, что я тогда сделал что-то необычное. Просто ушёл в работу. Примерил на себя роль Виктора, писал тексты. Без правок Нины мне было легче. Когда никто не истерит у тебя за спиной и не говорит, что я ломаю Виктора.

— Было даже такое?

— Было. Поэтому то, что для одного кризис, для другого возможность. В конце концов, мы вернули расположение наших первых слушателей, а новые, немного экзальтированные девушки и юноши услышали в четвёртом альбоме скорбь Виктора по Нине. Поразительно… Пять лет прошло, Нина мертва, Виктор вроде пережил всё это, но… Какой надо быть ведьмой, чтобы мы с тобой, сейчас, всё возвращались и возвращались к ней?

— Да уж, — тихо сказала Мила, качая головой. — Но ты проявил себя, не надо скромничать. Настоящий профессионализм. Такой хаос… и ты смог не просто удержать всё на плаву, а вывести группу на новый уровень. Должно быть, это был невероятный груз ответственности. И ты нёс его один, пока Виктор был… не в себе. Константин, наверное, был бесконечно благодарен.

Никита провёл ладонью по волосам.

— Костя не из тех, кто благодарит. Он привык командовать. Единственное, что понимают такие люди, как Костя — это язык силы.

— Силы?

— Проявить характер, сжать зубы и терпеть, пока доказываешь, что ты прав.

— Я так понимаю, тебе удалось доказать Косте свою силу?

— Почему ты так считаешь?

— Ну… Блин, опять вернусь к Нине… Но… Ты же вместе с ним был в баре, когда она исчезла, значит у вас с ним есть контакт.

— Есть, — ухмыльнулся Никита. — Я вообще умею ладить с людьми.

— «Ладить с людьми»… это тяжело. Особенно в такой тусовке. Должно быть, ты знаешь о каждом в команде всё: кто слабый, кто сильный, на кого можно положиться. И Костя, который держит руку на пульсе. А ты предлагаешь ему отдохнуть, выпить. Это умно. Но как Костя тебе доверился, отключил хоть на секунду свой телефон, технический телефон? Или отдал кому-то… Ты что его загипнотизировал? — Мила растеклась в улыбке.

Никита глубоко вздохнул:

— Костя к концу тура очень устал. Хоть и не показывал это. Он сам был готов расстаться с этими треклятыми телефонами. Положить их на ресепшн, в ящик стола, отключить в конце концов, ослабить галстук, расстегнуть рубашку и уйти в загул.

Мила рассмеялась.

— Боже, вы как два подростка, сбежавшие с урока! «Положил телефон в ящик и пошёл гулять». Жаль, что у этой истории такой трагичный конец. А то была бы милая байка о том, как менеджер и гитарист устроили себе внеплановый выходной. Жаль, что Нина в тот момент звонила на этот самый брошенный телефон. Возможно она просила о помощи или звонила своему убийце. Кому-то из команды.

Никита изменился в лице.

— Мне печально, что всё так произошло, но я не могу вернуть время вспять и что-то изменить. Стечение обстоятельств, — он пожал плечами и отвёл взгляд.

— Ладно, давай забудем об этой трагедии. Сейчас тебя заботит новый контракт и нежелание Виктора дальше быть в группе.

— Ты права.

— Тогда подскажи мне, как мне тебе помочь?

— Я же… — Никита отпил воды. — Я же знаю Витю, он натура увлекающаяся. И я вижу его интерес к тебе. Иначе ты так и писала бы сейчас свои статьи в «Конструктив», а не попала бы под каток под названием «фанатки Вика Лютого». В твоих силах подтолкнуть его к единственно правильному решению — подписать новый контракт. Как ты это сделаешь — тебе решать.

— Вот так просто? Ты предлагаешь мне стать для Виктора … кем?

— А кем ты хочешь быть? Не скрою, если он тебе нравится, то я буду уязвлён, ведь то, что ты меня привлекаешь — это факт. Но... Насильно мил не будешь.

— Ты крайне рассудителен, для человека творческой профессии.

— Это большой комплимент.

— Я сказала то, что сказала.

Никита скрыл улыбку за салфеткой.

— Надавить на Виктора легко, покажи ему плюсы нового контракта. Большая творческая свобода, меньше интервью. Мы видим с Константином следующий шаг: взрослый Виктор, которому уже не нужны толпы, чтобы заявить о себе. Он и так номер один. И чем меньше он будет говорить и больше творить, тем больше будет его слава.

— А Виктору нужна слава?

— Ты же была на нашем концерте. Ты видела его в деле. Это же удивительно! Там он настоящий. Он купается в этом всеобщем обожании, любви.

— Считаешь, что на сцене настоящий Виктор?

— Да.

— Я видела, что с ним происходит в гримёрке, перед выходом на сцену. Он впадает в оцепенение. А потом… как Виктор сам выразился: «появляется он». Для него это маска, болезненное альтер-эго. Очень злое и чёрствое. — Мила прикрыла ладонью царапину на пальце.

— Я не знал… — Никита вскинул брови. — Но нас всех трясёт перед выходом на сцену, к этому, мне кажется, невозможно привыкнуть. Ты зря тогда не осталась на афтерпати. Тогда бы ты увидела настоящую искреннюю радость в его глазах, безумную энергию, которую он получает от выступлений.

Никита немного помолчал, посмотрел на пустую тарелку и вновь заговорил:

— Мила, ты говоришь о боли. Я говорю о профессии. Мы все здесь — профессионалы. У каждого своя ноша. У Виктора — его паника в гримёрке. У меня — необходимость превращать эту панику в хит. У Константина — продавать эту историю. Это взрослый мир. Виктор может уйти, сломаться, спиться. Или он может принять правила и продолжать быть лучшим. Я предлагаю тебе помочь ему выбрать второй путь. Где он будет контролируемо счастлив, а не абсолютно несчастен.

— Почему ты думаешь, что он будет несчастен?

Он медленно выдохнул, сложив руки на столе.

— А что он ещё умеет? Что он будет делать, когда освободится от лейбла? От контракта? Когда оставит нас? Он на своём месте. Он был рождён для этого. Ты же видела. Его голос, его поведение на сцене. Таких людей… — он наклонился ближе, его голос стал доверительным. — Ты же видела. Ты понимаешь, каково ему. И именно поэтому тебе он может поверить. Ты можешь стать для него не ещё одним человеком, который тянет из него жилы, а тем, кто поможет ему пережить это. С тобой рядом его паника в гримёрке может стать меньше. Его «альтер-эго» на сцене может стать менее «злым». Ты можешь не подтолкнуть его к контракту, ты можешь помочь ему выжить в нём. Разве это не благороднее, чем просто уйти и оставить его наедине с его демонами?

Мила качнулась на стуле, не ответив.

— Прошу, просто поговори с ним. Прощупай. Может тебе удастся пробить его броню. С тобой любой человек раскрывается. Что сказать, даже я, любитель контроля, немного плыву рядом с тобой.

Перед Милой снова возник образ Виктора, сломленного, истекающего собственной кровью человека, который может открыто говорить лишь куплетами. И снова перед ней один путь — быть спасением. Она сама того не ведая, взвалила на себя эту ношу — просто прикоснувшись к его ладони перед концертом. Дикость, граничащая с чем-то сверхъестественным. Сначала спасти Виктора от самоубийства, теперь спасти Виктора от краха собственной жизни. Забыть о себе, о своих делах, раствориться в Викторе. Или просто попытаться быть человеком?

Она кивнула, глядя куда-то мимо Никиты.

— Хорошо. Я поговорю с ним. Не о контракте. О том… как ему жить с этим дальше. Я не буду ничего ему навязывать, только поговорю. Я не знаю, что из этого выйдет. — Мила взяла сумочку в руки. — Я устала. Давай уйдём? Мне нужно вызвать такси…

Никита кивнул:

— Спасибо. И не переживай, я отвезу тебя домой.

Дорога обратно показалась Миле очень короткой. Когда машина остановилась во дворе, Никита повернулся к ней и сказал:

— Спасибо, что выслушала. И что согласилась. Знаю, это непросто. Но нам, тем, кто понимает, как всё устроено на самом деле, иногда приходится брать на себя трудные роли ради общего блага. И, конечно, — он расплылся в очаровательной улыбке, — мне была приятна твоя компания. Если тебе что-то понадобится или ты захочешь просто поговорить, я всегда на связи.

Мила кивнула и открыла дверь.

— И ещё одно. — Никита нагнулся, чтобы видеть Милу целиком. — Я, возможно, не самый красивый в нашем «бойз-бенде», но точно самый надёжный.

Мила дёрнула уголками губ:

— Это я уже поняла. До встречи.

— Я подожду, пока ты поднимешься.

Мила вошла в квартиру и выглянула в окно. Никита помахал ей, она ему в ответ. Машина тронулась. Через несколько секунд на мобильный пришло сообщение:

«Тебе очень идёт красная помада.»

Мила посмотрела на своё отражение в зеркале, прикоснулась к губам кончиками пальцев и улыбнулась экрану телефона.

Глава 18

След от красной помады остался на ватном диске. Мила написала статью о выставке Даванковского, о незримом присутствии учительницы художника — Нины, в его произведениях. Ещё раз прочитала написанное, с уверенностью и удовлетворением поставила внизу статьи свою подпись — Королёва Милана и отправила работу редактору.

Мила включила будильник на шесть часов утра, чтобы не выбиться окончательно из режима.

Она легла в кровать, укрылась одеялом и закрыла глаза. Полежала так полчаса, сон не шёл. Перевернулась на бок, проверила телефон, накрылась одеялом с головой. Мозг не хотел отключаться, требовал работы. Она села на кровать и посмотрела на стену. На ней, в темноте спальни, словно проекцией, появилась доска следователя, какую она не раз видела в детективных сериалах — с красными нитями, связывающими факты.

Слова Феди против слов Никиты. Алиби, которое держится на честном слове. Всё сходилось в одну точку, и эта точка находилась в кармане у менеджера группы. Мог ли Константин быть тем «нормальным мужиком» Нины? Мог ли он быть последним, с кем она разговаривала? Зачем Никите врать про алиби Кости? «Язык силы»?

Мила ещё раз проверила телефон, не пропустила ли она сообщение от Алины.

Ничего.

Мысли продолжали свой танец в голове. Мила смирилась с тем, что сна сегодня не будет, включила свет и села за блокнот. Она выписывала свои мысли:

«“Костя к концу тура очень устаёт… готов расстаться с этими треклятыми телефонами…” — так сказал Никита. А что, если это была не фигура речи? Что, если он действительно хотел «расстаться» с чем-то (или с кем-то), что его опутывало? С Ниной?»

«“Константин притащил адвокатов… и буквально через час меня отпустили.” — Виктор был на грани, но вовремя подоспела кавалерия. Константин не мог допустить, чтобы его “золотой” мальчик перестал приносить деньги.»

Она мотнула головой. Для менеджера — это логично, исправлять ошибки своих подопечных. И даже тех, кто случайно оказывается в их орбите. Она взглянула на телефон, который уже вторые сутки не переставал принимать гневные сообщения.

Мила налила себе кофе и снова посмотрела на своё «любительское» журналистское расследование. Провела рукой по вдавленным в лист рукописным буквам. Записи. Записи с камер отеля. Пока она сама не увидит, что Виктор бродил по этажу, она не может двигаться вперёд.

В восемь утра она опять набрала Ваню. Тот не ответил. Мила собралась и поехала в редакцию «Конструктива».

Она села за рабочий стол, включила компьютер и быстро пролистала диджитал-версию журнала до светской хроники.

Статья о Даванковском. Подпись — редакция журнала «Конструктив».

Дыхание Милы перехватило. Она сжала мышку с такой силой, что колёсико под её указательным пальцем хрустнуло и ушло внутрь корпуса. Мало того, что её фотографию убрали с сайта, так теперь и её работу не подписали. Вспыхнув, она быстро поднялась, поправила свитер на бёдрах и решительно зашла в кабинет редактора.

— Какого чёрта, Александр Петрович?! — сорвалось у Милы с губ.

Редактор снял очки и откинул их на вёрстку нового номера.

— И тебе доброе утро.

— Почему моё имя вымарано из статьи о Даванковском? — кулаки Милы сжимались, кровь прилила к лицу.

— Мы только-только починили сайт, целые сутки он лежал. Тысячи комментариев о тебе и Викторе Лютом. Ты понимаешь, сколько возражений по рекламным контрактам к нам поступит? И всё из-за тебя.

— Не из-за меня, Александр Петрович, а из-за Виктора и его фанаток. Я не могу быть ответственна за поведение других людей. Я честно выполняю свою работу, несмотря на то, что мой телефон горит у меня в сумке от пожеланий смерти. Но я продолжаю… А в итоге, я даже не могу выпустить статью под своим именем?!

Александр Петрович покрутил пишущую ручку в руках.

— Мила, закрой, пожалуйста, дверь и присядь.

— Я постою.

Александр Петрович тяжело вздохнул.

— Я не так хотел начать это утро и наш разговор с тобой. Но, раз уж всё так складывается, то карты на стол. Мила, ты хороший специалист. Но сейчас ты — токсична. Твоя история дошла до верха, до учредителей издательства… Всерьёз рассматривается вопрос о твоём увольнении. Сначала провальная статья о коррупции, потом твоё поведение и отношения со скандальной рок-звездой. Ты хочешь славы, понятно, любой хочет…

— Нет! — перебила резко Мила.

— Но какой ценой? — не обращая внимания на Милу, Александр Петрович продолжил говорить. — Подумай! Репутация строится годами, а разрушить её можно в один момент.

— Какой бред…

— Я защищаю тебя как могу, но «Конструктив» зарабатывает дорогой и качественной рекламой. Наши клиенты очень придирчивы, не только к качеству выпускаемого материала, но и к самим журналистам еженедельника. Моё лучшее предложение тебе: возьми творческий отпуск. На месяц, за свой счёт. А там посмотрим. Пока вся эта история не уляжется.

Она ничего не ответила. Развернулась, втягивая голову в плечи. Александр Петрович бросил ей вслед:

— Хочешь восстановить имя? Раскопай историю. Политическую или из мира бизнеса. Не важно…

— Зубодробительную…

— Да.

— Я хочу написать о смерти Нины Щебиной.

— Опять за своё… Очнись! Ты из-за этого сейчас в таком положении.

Мила посмотрела на Александра Петровича и поняла, что она в «Конструктиве» теперь чужая. Вышла из кабинета. Прошла мимо коллег, избегая их взгляда, собрала в сумку со стола чашку, блокнот, зарядку и вышла из офиса. По дороге домой в такси она позволила себе заплакать — от бессильной ярости и несправедливости. Не потому, что проиграла. А потому, что поняла: теперь она одна. И правда — её единственное оружие.

Когда слёзы высохли на её щеках, Мила взяла телефон и ещё раз набрала Ване на мобильный. Опять длинные гудки. Она нашла в интернете городской телефон прокуратуры. После третьего гудка в трубке послышался визгливый голос:

— Приёмная окружного прокурора, слушаю.

Мила быстро прочистила горло:

— Здравствуйте. Соедините, пожалуйста, с Иваном Аркадьевичем.

— Представьтесь.

— Милана Королёва. Не могу дозвониться до Ван… до Ивана Аркадьевича на мобильный телефон.

— Королёва? Минуту.

В телефоне раздалась мелодия удержания звонка, а через полминуты визгливый голос вновь затарахтел:

— Ивана Аркадьевича нет на месте.

— А когда он будет? — Мила подняла глаза к потолку машины, она уже знала, что ответит секретарь.

— К сожалению, не могу вам подсказать. До свидания.

Мила сжала телефон в руке. Без записей с видеокамер — нет доказательств. Без доказательств — нет статьи. Без статьи — нет имени. А без имени — нет Милы.

Она отправила одно короткое сообщение Ване:

«Мне нужно от тебя только одно — скинь мне запись из отеля из дела Лютаева и Щебиной. Я отстану. Или… расскажу о тебе и о дне нашего знакомства, как ты воспользовался моей беспомощностью и уязвимостью после попытки изнасилования в своих соцсетях, новый окружной прокурор.»

Когда такси заехало во двор, телефон Милы завибрировал. Быстрый взгляд на экран.

Сообщение от Никиты:

«Привет. Сегодня будет небольшая вечеринка для лейбла в лаундж-баре «Де люкс» в честь завершения тура, провожаем пятый альбом. Это отличный момент поговорить с Витей. И увидеться с тобой снова=)»

Мила ответила:

«Хорошо, я приеду.»

Через секунду Никита написал:

«Отлично. И да, будет дресс-код, дорожка, фотографы. Условие лейбла, ничего с этим не поделать. Если хочешь, можно приехать чуть позже.»

Мила хмыкнула, поднимаясь в лифте.

«Всегда было интересно пройтись под камерами.»

Поворачивая ключ от двери, Мила читала ответное сообщение:

«Тогда ты не будешь против пройтись со мной? Может, так от тебя отстанут, когда поймут, что ты действительно случайно оказалась с Витей в одном кадре.»

Мила села на пуфик в прихожей:

«Хорошая идея=)»

Она стянула с плеч сумку и сняла ботинки. Телефон завибрировал вновь:

«Я пришлю водителя к девяти.»

Вспышки камер слепили. Миле было неуютно и странно в чёрном шёлковом платье, лёгком, летнем, прямо на пороге зимы, утопать каблуками в красном ковре. Никита стоял рядом в расстёгнутом пиджаке. Фотографы просили Никиту посмотреть в камеру, показать костюм и аксессуары. Мила сделала шаг назад, чтобы не мешать ему «работать». Но Никита заметил это и потянул Милу обратно, ближе к объективам. Рядом, в нескольких метрах стоял Виктор и говорил с журналисткой музыкального телеканала, иногда посматривая в сторону Милы.

Внутри лаундж-бара царила атмосфера роскоши. Круглые столы были накрыты лёгкими закусками и дорогим алкоголем, на сцене выступала подающая надежды поп-исполнительница с платиновыми волосами. Мони́к, или как её звали. Мила узнала её песню, она звучала всюду, даже в рекламе приложения потоковой музыки.

Виктор, разделавшись с очередным коротким интервью, подошёл к Миле и предложил ей бокал шампанского:

— Не ожидал тебя здесь увидеть.

— Я себя тоже не ожидала здесь… увидеть. — Мила осушила бокал одним глотком. — Как ты? Как твоё состояние?

Виктор пожал плечами и покрутил в пальцах ножку бокала.

— Спасаюсь тем, что сочиняю ночами напролёт.

Мила потупила взгляд.

— Для следующего альбома?

— Нет, просто…

— Ты всё-таки решился уйти?

— Да, но есть одно но…

— Что?

— У нас опционный альбом.

— Что это значит?

— Это значит, что мы всем нравимся и даже исполнив обязательства по контракту, нам всё равно надо выпустить ещё один альбом, — он грустно усмехнулся.

— И никак не отказаться?

Виктор мотнул головой.

— Я как раз над этим и думаю. Хочу нанять юристов, может, в моём контракте есть лазейки…

— Ты уже всё взвесил? Ты уверен, что принял это решение не под воздействием эмоций?

— Эмоций? Каких? Я уже давно ничего не чувствую, кроме усталости.

— А… что если тебе удастся разорвать контракт, что ты будешь делать?

— Вик, привет! Как тебе моё выступление? — Моник встала между Милой и Виктором, положила ладонь ему на грудь и прижалась всем телом.

Виктор расплылся в улыбке. Искусственной, ненастоящей, вымученной, с ямочкой на щеке.

— Ты была прекрасна. Как и всегда.

— У-у-у, — протянула певица и совсем нескромно укусила его за мочку уха, — Ты всегда такой честный. Вечером ты ко мне?

— Я хотел поехать в студию. — Виктор быстро посмотрел на Милу.

— Ну, Вик! — Моник карикатурно надула губки.

Мила отступила от этой странной парочки публичных лицемеров и вжалась поясницей в стену. Она попыталась слиться с пространством, испариться. Она смотрела на зал лаундж-бара из тени, не слыша музыку. Вокруг было столько звёзд, столько имён, что только такой человек, как Никита или Виктор мог назвать их «своими». Мимо неё проходили известные музыканты, телеведущие, певцы, Марк в компании моделей.

Мила остановила официантку и взяла сразу несколько шотов с подноса. Быстро выпила, покачнулась и тут же почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

Пулей пролетев через зал, она оказалась у раковины в уборной. Холодные капли стекали по её подбородку, она жадно глотала воду. Подняла взгляд на зеркало и увидела за спиной Алину.

— Что? Плохо? Меня тоже тошнит от этих рож. — Алина выпустила струйку дыма в потолок.

— Просто перебрала с алкоголем. — Мила выключила кран. — Я тебе писала. Ты меня игнорируешь?

— Типа того, — Алина стряхнула пепел с сигареты.

— Почему? Это грубо.

— Мне плевать.

Мила вытерла руки и метким движением запустила махровое полотенце в корзину.

— Ты знаешь, кем был «нормальный мужик» Нины? К кому она хотела уйти от Виктора?

— Слушай, — Алина затушила сигарету о край раковины, — зачем тебе это знать? Ты получила Виктора, теперь крутишься вокруг Никиты. И при этом продолжаешь всех донимать вопросами о Нине. Ты долбанутая что ли?

— Нет. Я хочу узнать, кто её убил.

— И конечно ты думаешь, что это Виктор. Ну и вкусы у тебя. Замутить с «убийцей».

— Я как раз считаю, что Виктор невиновен.

Алина поджала губы.

— Почему ты так думаешь?

— Теперь я знаю, как Виктор относился к ней. Он рассказал о своей болезненной привязанности. Он просто не мог…

Алина закурила ещё одну сигарету.

— Хоть кто-то с мозгами из вашей пиздобратии. Слушай, я не знаю, кем был её новый хахаль, но она хвасталась Леле браслетом. Виктор не дарит такие подарки. Как бы это назвать… Те которые надо дарить девушке. Он может посвятить альбом любимой, подарить, не знаю, путешествие в Африку, чтобы проснуться утром и смотреть на саванну, или сделать транш в какой-нибудь фонд. Купить твою картину по цене крыла самолета, если ты художница или, сделать тебя со-учредителем нового арт-пространства, как он это сделал для Нины. Короче, брюлликов от него хрен дождёшься. А Нина светила трендовым браслетом. Сечёшь?

— А что это был за браслет?

— Гвоздь какой-то нелепый. Хотя прикольный. Сейчас половина селеб с такими ходят, а тогда это было что-то новенькое.

— Гвоздь… Cartier? — Мила задумчиво посмотрела на своё запястье. Когда-то Ваня пытался загладить свою вину в ювелирном.

— Да. Ты сечёшь. Думаешь, Никита тебе подарит такой?

— Слушай… — Мила вздохнула. — Я понимаю, как я выгляжу со стороны, и поверь, я уже вовсю сталкиваюсь с последствиями. Но я здесь не ради того, чтобы крутить с богачами и звёздами…

— Ага. — Алина закатила глаза.

— Я хочу написать статью о Нине, о её гибели. И я думаю, кто-то из команды лейбла к этому причастен. Если сложить всё, что я знаю, то этот человек богат, знает «кухню» изнутри и всё контролирует.

— Хм… Ну и кто же это?

— Я думаю, это Костя.

Алина пожала плечами.

— Нина не была в его вкусе. Он любит помладше.

— Нине было 25 лет.

— А я о чём.

Миле стало не по себе.

— А если Нина не была его любовницей, но знала о его… вкусах? Могла ли она ему угрожать?

Алина громко засмеялась:

— О, да он бы сожрал её заживо раньше, чем она успела бы открыть рот.

— Может, так и произошло? Сначала попытался заткнуть её дорогими подарками, а потом…

— Бред. — Алина повернулась к зеркалу, потеребила розовую чёлку и посмотрела на Милу в отражении. — Ладно, Шерлок, копай. Но если узнаешь, что это кто-то, кого я знаю... Скажи мне первой. Я же всё-таки с ними работаю. Не хотелось бы, чтобы мою тушку вывезли в лес и сожгли.

Алина вышла, и на секунду Мила осталась одна в полумраке дамской комнаты. Она открыла сумочку, достала красную помаду и криво подкрасила губы.

Дверь вновь открылась. Моник бросила презрительный взгляд на Милу и жестом потребовала, чтобы та покинула туалет. Выскочив за дверь, Мила услышала за спиной требовательное: «Кыш, кыш».

Рядом с дверью стоял Никита и общался с Марком. Завидев её, он кивнул своему барабанщику, похлопал его по плечу и, поправив часы на запястье, сказал:

— Мила! Везде тебя ищу. Витя уже в машине. Весь на нервах. Мы едем ко мне. Еле его уговорил хотя бы сегодня не работать. Ты с нами?

— Я…

— Прошу, один вечер, один разговор, я не буду вам мешать. Это очень важно.

Мила поправила лямку на платье и неуверенно кивнула.

Никита открыл дверь машины, усадил Милу в салон, а сам сел рядом с водителем. Виктор держал в руках бутылку шампанского с вечеринки и нервно тряс ногой.