Последний лоскут тишины

Виктор слушал, не двигаясь. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря — отрицание, ужас, и… понимание. Он слышал в её словах страшную, извращённую правду, которая объясняла все эти годы лучше, чем версия о его собственной вине.

— Нет… — прошептал он, но в этом «нет» была агония. — Прекрати…

— Это мотив, — тихо, но неумолимо сказала Мила. — Потому что для него это была не любовь и не убийство. Это была работа по сохранению актива. Самого главного актива в его жизни — тебя.

— Пожалуйста, не надо. — Виктор закрыл глаза и опустил голову. — Не порти… это утро.

Мила взяла его ладонь и приложила к своей щеке.

— Даже если я не смогу ничего доказать, я хочу, чтобы ты это понимал. И хочу, чтобы ты освободился от этого разрушающего чувства вины за смерть Нины.

— Пожалуйста… — тихо молил Виктор.

— Я отыщу доказательства, выведу Никиту на чистую воду. И когда я это сделаю, ты исполнишь свою мечту. Станешь самостоятельным артистом.

— Ты идеалистка.

— Возможно. Никита тоже пригласил меня сегодня на студию. Он специально это подстроил. Он хочет меня видеть, он хочет, чтобы я с тобой поговорила о новом контракте. А это значит, что сейчас единственный рычаг воздействия на тебя он видит во мне. Я подарю ему эту иллюзию контроля.

— Как?

— Как угодно. Лестью, ложью, флиртом…

Виктор сжал губы, Мила продолжила:

— Но тебя пора вытаскивать из этого порочного круга. Иначе ты опять сломаешься.

— Почему тебе не всё равно?

— Не знаю. Потому что… Потому что ты свёл меня с ума. И я теперь уже не могу остаться безучастной к твоей судьбе. Мне не всё равно. И мне больно от того, как ты себя ломаешь каждый день. А все вокруг делают вид, что так и должно быть. Нет. Ты был на самом краю. Ты смотрел в бездну. Я не позволю тебе больше подойти к этой черте, я не позволю тебя поглотить. — Мила залилась краской, она сама не ожидала от себя таких слов.

— Я… — Виктор тяжело выдохнул и посмотрел прямо на неё. — Почему?

— Не знаю, Виктор, я не знаю. — Мила поднялась и засуетилась над столом. — Моё обострённое чувство справедливости. Наверное. — Она отвернулась, чтобы скрыть дрожь на губах, и стала собирать пустые тарелки. Ей было стыдно за эту вспышку, за эту внезапную душевную обнажённость.

Она отвернулась, подошла к раковине, осторожно поставила посуду и оперлась о железный край мойки.

За её спиной раздался скрип стула. Он встал. Не слышно было шагов, но она почувствовала его движение. Он приблизился вплотную, не касаясь её.

— Я этого не заслуживаю, — тихо сказал он.

— Ошибаешься.

Его руки обхватили её талию, его дыхание опустилось ей на плечи. Она тяжело выдохнула, позволив телу расслабиться и раствориться в этом объятии. На какое-то мгновение мир сузился до тепла его тела, запаха мыла и тишины старой кухни.

Глава 23

Машина приехала за Виктором ровно в двенадцать. Он ждал на лестничной клетке, разговаривая с Женей по телефону. Мила, борясь с капризным замком, краем уха слушала их разговор.

— … И что мне теперь, вообще ничего не выкладывать? — Виктор ударил носком кеда ступеньку. — Что мне оставалось делать? Ты видела? Граффити? — Он закатил глаза, слушая поток оправданий в трубке. — Ну, когда твой адрес узнают, посмотрим, как ты будешь реагировать!

Терпение Милы лопнуло. Она решительно взяла его за запястье, перебивая Женин голос:

— Всё. Хватит. Поехали.

Виктор вздрогнул, на секунду встретившись с её взглядом, и сдавленно пробормотал в телефон:

— Хорошо, короткое видео запишу. Пришли текст. И когда это будет? Что? — Он остановился у окна, его отражение в стекле было искажено. — У меня две недели отдыха! Ладно… буду там. — Он уронил кулак на подоконник беззвучно. — Я сказал — буду.

Мила приобняла его за плечи, чувствуя, как всё его тело дрожит от подавленной ярости и бессилия.

— На следующей неделе будет какая-то очередная премия, — выдавил он, сжимая телефон. — А я… Я хотел побыть… — Он не договорил, бросив на неё быстрый, испуганно-виноватый взгляд, будто извиняясь за этот нескончаемый ад, в который он её втянул. Потом резко развернулся и пошёл вниз впереди, сгорбившись, пытаясь стать меньше.

Дверь машины захлопнулась, отрезая гул города. Внезапная тишина салона оглушила. Виктор выдохнул:

— Домой.

Лифт взмыл вверх, закладывая уши. В апартаментах было прохладно, по-музейному. Холодный белый свет из панорамных окон создавал давящее ощущение.

— Прости за бардак, — бессмысленно бросил Виктор, проходя мимо дивана, на котором был сложен плед. — Что-то серо на улице, — он остановился у панели умного дома и пару раз нажал на экран. Гостиную залило теплом.

Затем он подошёл к окну-стене, откуда открывался восхитительный вид на другие небоскрёбы и город, взглянул вниз, засунув руки в карманы. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне светлого неба.

— Что-нибудь хочешь? — Виктор развернулся и глянул на часы на руке.

— Нет. Я просто посижу здесь. — Мила присела на край дивана.

Он кивнул, но его мысли были где-то далеко.

— Я быстро. Душ, освежусь, переоденусь. Телека нет, но если хочешь включу проектор. Клипы, может сериал какой хочешь посмотреть?

— Ничего не надо. — Мила провела ладонью по пледу. — Я не боюсь остаться наедине с собой.

— Это хорошо. — Виктор кивнул, улыбнулся. — Ладно, чувствуй себя как дома, — он скрылся где-то в глубине апартаментов.

Шум воды, доносящийся из ванной комнаты, был единственным живым звуком в этом царстве холодной роскоши. Мила оглядела гостиную, встала, прошлась взад-вперёд, словно привыкая к простору его дома. Ощущение пространства — огромного, безграничного, пронизанного мягким, искусственным светом, льющимся откуда-то сверху.

Мила развернулась и осторожно пошла вдоль окон.

Его апартаменты на последнем этаже небоскрёба отображали его сценический образ «Вика Лютого» — отполированный до блеска, стерильный, лишенный малейшей небрежности. Всё было новым, безупречным. Здесь не было следов жизни — ни случайно брошенной одежды, ни забытой чашки, ни даже тени личного хаоса Виктора.

Она остановилась у окна, так же как и Виктор, взглянула вниз. За стеклом, как подношение, раскинулся город. Миллионы огней, сплетающихся в канву жизни, бурлящей, настоящей, в отличие от этой тихой, торжественной пустоты. Мила почувствовала, что здесь, наверху, он ощущал себя не властелином мира, а его пленником, наблюдающим за жизнью из стеклянной башни. Она поймала своё отражение: бледное, растерянное лицо, взгляд, ищущий что-то, чего здесь, очевидно, не было.

«Оказалось, мне не нравится жить высоко», — Мила повторила слова Виктора, которые он произнёс в старой, родительской квартире.

Она обогнула диван, запнулась о гитару, провела ладонью по гудящим струнам. Гостиная переходила в столовую, затем в кухню, где царствовали сталь и стекло. Она приоткрыла дверцу холодильника, заглянула внутрь. Несколько бутылок воды, бутылка дорогой водки, йогурт, какие-то овощи, приготовленные кейтеринговой службой. Никакой кулинарной страсти, никаких следов спонтанных перекусов — просто набор продуктов, призванный поддерживать существование, а не наслаждаться им.

Мила вышла в затемнённый коридор, ведущий в приватные зоны. Двери были открыты, из проёмов лился жёлтый свет, приглашая в совершенный мир. Мила прошла мимо ряда статуэток в утопленной нише — музыкальные награды, сертификаты о продажах — всё, что теперь отравляло жизнь Виктора.

Она заглянула в спальню. Огромная кровать, безупречно заправленная, без единой складки, позади неё, за стеклянной стеной, гардеробная — десятки костюмов, висящих ровно; аккуратно сложенные кашемировые свитеры, чёрные, мягкие; обувь, начищенная до блеска. На одной из полок, словно брошенные в спешке, стояли его духи. Одинокая бутылочка, наполовину пустая. Мила поднесла крышечку к носу и вдохнула аромат. Тот самый, что принёс сквозняк на стадионе, когда он впервые обратился прямо к ней.

Она снова оказалась в коридоре. Заглянула в следующую дверь и замерла.

Библиотека. Это слово с трудом вписывалось в картину, которую до сих пор рисовал вокруг себя Виктор. Первое, что бросилось в глаза — это её размер. Полные до потолка книжные шкафы, сделанные из тёмного, благородного дерева, украшали три стены. Четвёртая стена — окно, выходящее на тот же город, но отсюда, из этой комнаты, он казался иным — более далёким, более сюрреалистичным.

Мила шагнула внутрь, в нос ударил запах бумаги и типографской краски. Ряды, ряды, ряды, образующие лабиринт из бумаги и чернил. Мила подошла ближе, её шаги теперь звучали приглушенно — само пространство здесь было более податливым, более живым.

Она протянула руку и провела пальцами по корешкам. Не просто книги, это были столпы мысли, вопросы бытия, вечные истории человеческой души, погружения в фантастические миры и тончайшие нюансы романтических переживаний. Классическая русская литература — Толстой, Достоевский, Чехов. Далее — европейские романы 19 века, искусно переплетённые, с золотым тиснением, которое тускло мерцало в полумраке. Потом — фантастика. Брэдбери, Азимов, Ле Гуин. И, что удивило её больше всего, — полки, посвящённые философии. Кант, Шопенгауэр, Ницше, Сартр. Объёмные тома, требовательные к читателю.

На секунду она подумала, что это просто антураж. Возможно, Виктор купил это всё, чтобы создать видимость утончённости, чтобы заполнить пустоту, которая была не только в его апартаментах, но и в нём самом. Богатые люди часто коллекционируют книги, как картины, не читая их. В конце концов, Виктор, мальчик из детдома, сразу окунувшийся в мир шоу-бизнеса… Но когда она достала одну из книг — тонкое издание любовных романов 19 века, казалось бы, столь далёкое от всего, что она знала о нём — она увидела его пометки. Аккуратные, но явно сделанные с увлечением, ручкой. Подчёркнутые фразы, короткие, ёмкие комментарии на полях, живые мысли, диалог с автором.

Она открыла другой том — сборник эссе по экзистенциальной философии. Здесь тоже были следы. Мысли, перекликающиеся с текстом, вопросы, оставленные на полях, восклицательные знаки напротив особенно острых утверждений. Некоторые страницы были загнуты, что указывало на многократное возвращение к определённым абзацам. Это было не просто чтение; это было глубокое погружение, осмысление.

Нина предлагала ему другую реальность — жестокую, чувственную, болезненную. А здесь… здесь он искал спасение в словах тех, кто пережил боль задолго до него.

Мила стояла посреди этой сокровищницы, и то, что ей казалось, она знала о Викторе, постепенно рушилось. Рок-идол, идеальный образ, за которым скрывался мягкий и сломленный человек, проводил время наедине с Кантом, осмысляя природу бытия, или переживал перипетии сердец героев Тургенева.

Она взяла в руки увесистый том по истории античной философии, открыла первую страницу. Ручкой вдавлены слова: «Что есть мудрость, если не понимание собственного невежества?» — написал Виктор. Рядом, чуть выше, мелькнуло — «Поиск истины — вечный путь».

Она перешла к другому стеллажу. «Братья Карамазовы». На полях, где Дмитрий оплакивает свою судьбу: «Смешно спрашивать: потому что осудил себя на смерть, в пять часов утра, здесь на рассвете: “Ведь всё равно, подумал, умирать, подлецом или благородным!” <…> Узнал я, что не только жить подлецом невозможно, но и умирать подлецом невозможно… Нет, господа, умирать надо честно!..», пометка Виктора: «Умирая, невозможно сохранить достоинство, оставаясь подлецом. Подлец — раб своих страстей и лжи. Встретить конец надо с чистой душой.»

Ещё один слой личности Виктора — сложный, ищущий, умирающий каждый день.

Она закрыла книгу, ощущая, как её поглощает тёплая волна чувств к нему. За всеми его масками пульсировало существо, полное противоречий, страстей, поисков. Он не капризная рок-звезда, не сломанная кукла, не психически нестабильный мужчина. Он живой человек поразительной глубины.

В груди что-то ёкнуло — смесь удивления и уважения. Она хотела его. Не тело — всего, целиком. Настоящего, с этими книгами, с этой болью. Впервые в жизни ей захотелось узнать человека по-настоящему.

Шум воды в ванной оборвался. Мила замерла, вспомнив, где она находится и почему. Сердце забилось быстрее. Она поставила книгу на место, стараясь не нарушить порядка. Ей вдруг стало страшно: она заглянула туда, куда Виктор никого не пускал, в его душу — она не имела права туда входить без спроса. Или имела?

Мила вышла из библиотеки, закрыв за собой дверь. Звук щёлкнувшего замка показался ей слишком громким. Она уносила с собой не просто образ роскошных апартаментов, а самого человека — того, кто, будучи окружённым мимолётной роскошью, искал нечто вечное. И этот образ был куда более сильным, куда более настоящим, чем всё, что она видела раньше.

Виктор зашёл в гостиную, нашёл Милу глазами и поправил рукав свитера на часах. Он изменился, стал другим — собранный, в чистой, тёмной одежде, и только его парфюм оставался неизменным. Его волосы, ещё мокрые, были разделены косым пробором и откинуты со лба назад. Мила удивилась, насколько Виктору шёл этот облик — богатого мужчины в скромной, но дорогой одежде.

— Я готов, — сказал он и подошёл к гитаре, поправил её на стойке. — Точно ничего не хочешь?

— Я хочу обсудить с тобой кое-что. — Мила снова села на диван.

— Да?

— Кто мы? Для других, для Никиты?

Виктор не ответил, ожидал, что Мила скажет дальше.

— Я думаю, нам лучше пока никому не говорить, что мы сблизились.

— Почему? — он отвёл взгляд.

— Пусть Никита думает, что у него есть шанс, возможность манипулировать мной, а следовательно тобой.

— Шанс… — Виктор нервно дёрнул плечами. — И… как далеко ты хочешь зайти?

— Вообще не хотелось бы никуда заходить. — Мила провела пальцем по обивке дивана. — И так уже… Сейчас наша главная задача — сделать так, чтобы твой уход из группы был… предсказуемым. А моя задача — найти подтверждение версии, что именно Никита виновен.

Виктор подсел к Миле на диван.

— Как?

— Не знаю, окажусь снова у него в квартире, сфотографирую браслет и сертификат к нему, узнаю, когда точно Никита купил его. И телефон. Нельзя забывать про телефон. Надо надавить на Костю. Но как? Через его… наклонности? Может, эта певица, Моник, что-то рассказывала, с кем-то делилась.

— Делилась.

— С кем?

— Со мной.

— Вы близки?

— Мы… иногда… пару раз.

— Ясно. — Мила сжала ткань брюк на колене. В голове пронеслось: «Просто пару раз. Как и мы.»

Она заставила себя выдохнуть. Это не имеет значения. Имеет значение расследование.

— Она тебе доверяла. Значит, может довериться и сейчас, — голос Милы прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Ты можешь с ней поговорить? Может, записать её откровения на диктофон? Чтобы потом надавить на Костю?

Виктор хмыкнул.

— Мила, ты просишь меня переспать с ней, чтобы… — он внимательно смотрел на неё, оценивая, где заканчивается журналистка и начинается женщина.

— Почему сразу переспать?

— Мы с ней не друзья, Мила. Вот почему.

Мила отвернулась к окну, чтобы он не увидел, как она закусила губу. В её мире можно было просто «поговорить». Но только не в мире Виктора, где всё имело свою цену. Она предложила ему, сама это не осознав, то, за что возненавидела бы любого другого человека. Но он даже не дрогнул. Просто принял это, как принимал всё остальное.

— Блядский цирк. — Мила громко выдохнула от досады и зарождающейся ревности.

— Верное замечание. — Виктор засмеялся.

— Хорошо, бывшая протеже Кости отпадает. Может, Женя что-то знает?

— Может. — он откинулся на диван и потянулся.

— Ты что, меня саботируешь? — Мила не могла понять его флегматичной реакции.

Виктор посмотрел на свои руки, медленно согнул и распрямил пальцы. Мила ждала.

— Я не саботирую. Я пытаюсь понять, как можно сыграть в свою пользу.

— Чего? — она задохнулась вопросом.

Он посмотрел на неё прямо, чуть улыбнулся — и она снова увидела эту чёртову ямочку на его щеке.

— Я думаю, что прошлое надо повернуть в свою пользу. Ведь это козырь… в переговорах за будущее.

— Будущее… Твой сольный проект, да? — Мила слышала нарастающий гул в ушах.

— Да. Пусть всё останется внутри… Я не хочу… использовать тебя… не хочу, чтобы ты… — он отвел взгляд и посмотрел на город за окном.

— Мы все друг друга используем в этой истории, Витя, — горько заметила Мила. — Ты использовал меня, чтобы выговориться. Я хотела использовать тебя, чтобы докопаться до правды, а Никита — для собственной славы. — Она встала с дивана, поправила пояс на брюках и направилась к выходу.

— Мила? — его голос прозвучал за её спиной.

— Я, наверное, переоценила ситуацию, — сказала она, не оборачиваясь, натягивая рукав пальто. — И тебя. Мне казалось, мы будем бороться против этих правил. Я придумала себе что-то, да? Разоблачение Никиты, Кости… Помощь тебе, чтобы ты наконец обрёл свободу, о которой ты так мечтаешь — от лейбла, от ограничений. А оказывается, ты просто предлагаешь играть по всё тем же правилам, но в твою пользу.

Она взялась за ручку входной двери.

— Подожди. — Он был уже рядом. Его рука легла на дверь, не давая её открыть. — Это не игра. И это не «правила». Это… грязь, в которой я захлебнулся. И я не хочу, чтобы ты в ней копалась. Я просто сказал, как всё устроено. Чтобы ты понимала, с чем имеешь дело. Чтобы ты… не разочаровалась во мне позже.

Он говорил вполголоса, глядя на её пальцы, сжатые на ручке.

— Ты действительно думаешь, что меня может что-то напугать? — прошептала она и отпустила ручку. — Меня почти ничем нельзя удивить… Я много лет разгребала политические скандалы, меня чуть не изнасиловали прямо в высоком кабинете!

— Я… не знал. — выдохнул он, и его ладонь дрогнула.

— Меня не пугает грязь, Виктор, меня пугаешь ты! Ты предлагаешь не бороться, а договариваться. Ты хочешь говорить на их языке — языке силы. Только один вопрос: умеешь ли ты?

Виктор убрал руку от двери, сделал шаг назад и провёл ладонью по шее.

— Возможно, ты права. Хочу, — сказал он тихо. — Но не умею… Во мне нет того, что есть в тебе. Я нерешителен. Потому что любое моё решение последние пять лет, нет, десять… приводило к катастрофе. Подписал контракт — стал рабом, думал, что нашёл единственного человека на свете, кто может подарить мне вкус к жизни — её убили. Решил заполнить пустоту — чуть не умер сам. Захотел рассказать тебе правду о себе — втянул тебя в это всё. Я боюсь, потому что цена всегда — чья-то боль. Моя боль. А я устал. — Он поднял на Милу взгляд.

— Тогда позволь мне помочь!

— Ты уже помогаешь. Но… твоя идея с Никитой. С браслетом. С шантажом Кости, чтобы разбить алиби Никиты…

— Что?

— Ничего не получится. Я имею в виду… правосудия не случится.

— Ах ты ж! — Мила ткнула Виктора пальцем в плечо. — Почему?!

— Никита, если он действительно это сделал… Уже столько времени прошло…

— Вновь открывшиеся улики.

— Улики? Браслет и рабочий телефон?.. Как ты их добудешь? Ради браслета тебе возможно придется…

Мила потупила взгляд.

— Я думал об этом — будет лучше, если всё останется внутри системы, лейбла. И чтобы я мог делать сольный проект, мне надо… просто намекнуть, что я знаю правду.

— В журналистике это называется неподкреплённые данные.

Виктор кивнул.

— И этого мне будет достаточно.

— Нет, не будет. Тебя сомнут. — Мила покачала головой. — Но Нина… ты что, не хочешь, чтобы её убийцу посадили?

— Хочу.

— И?

— И это практически невозможно.

Мила взорвалась:

— Практически невозможно?! Нину задушили и сожгли! А ты говоришь о торге за свой сольный проект! Ты слышишь сам себя?! Это та самая пустота, Витя! Она тебя уже съела! Ты готов торговаться трупом женщины, которая... Ты хочешь сделать её смерть своим капиталом?!

Мила достала телефон из кармана пальто, демонстративно включила запись диктофона и холодно сказала:

— Повтори, пожалуйста, для записи. Ты предлагаешь мне не передавать в полицию информацию по делу об убийстве Нины Щебиной, а использовать её для шантажа Никиты Пирогова и лейбла, с целью получения выгодных условий для твоего сольного контракта. Я правильно поняла?

Виктор выхватил из её рук телефон и удалил запись.

— Зачем ты так?

Она долго смотрела на него. Гнев схлынул, оставив после себя оглушающую пустоту.

— Знаешь, что самое страшное? — её голос был тихим, почти ласковым. — Я верю, что ты её любил. Нину. И верю, что тебе больно. Но эта боль… она не сделала тебя сильнее. Она сделала тебя чёрствым и циничным. Ты так боишься новой боли, что готов жить в мире, где убийцы ходят на свободе, а их жертвы становятся разменной монетой. Просто чтобы не рискнуть и не проиграть ещё раз.

Она осторожно забрала из его рук телефон.

— Нет, Витя. Я не буду тебе помогать шантажировать лейбл. Потому что, если я так сделаю, то в тот же миг стану ничуть не лучше всего этого. И тогда всё, что было — твои слёзы, мои надежды, её смерть — не будет стоить ничего.

Она нажала на ручку двери.

— Я еду к Никите одна. Как журналистка, которая ищет правду, — она ткнула пальцем в его грудь. — Подумать только, мне одной не наплевать на смерть Нины.

Мила открыла дверь и вышла, не оглядываясь. В лифте, увидев своё бледное отражение, она поняла, что только что, возможно, она сожгла за собой все мосты. И от этого чувства ей стало так плохо, что она села на пол, сжалась в комок и завыла.

Глава 24

Охранник молча взял паспорт из рук Милы. Она посмотрела на своё отражение в стеклянной перегородке и быстро провела пальцем по нижнему веку. Она не помнила, как доехала до студии. Слезы лились из её глаз, хотя пустота внутри уже полностью поглотила её. Она ничего не чувствовала. В голове был туман, но тело предательски не хотело успокаиваться.

Вымученно улыбнувшись, она положила паспорт обратно в сумку и поднялась на лифте на этаж, где её уже ждал Никита.

Он стоял у дверей, сложив руки на груди. Завидев Милу, он потянулся к ней, поцеловал в щеку и приобнял.

— Ты не ответила на сообщение, для меня твой звонок с поста охраны был приятным сюрпризом.

Мила завела прядь волос за ухо и коротко кивнула.

— А где Витя? Я думал, если ты и приедешь, то с ним.

— Почему ты так решил? — Мила шла по коридору за Никитой.

— Предположил. Увидев его сторис у твоей квартиры. Мне очень жаль, что тебе приходится сталкиваться с тёмной стороной нашей жизни.

— Мне тоже, — голос Милы дрогнул. — Ну, что мы будем делать? Ты покажешь мне, как ты работаешь, или?..

— Вообще да, я сейчас в процессе, разбираю наброски Виктора. Они очень… интересны. Напоминают его творчество шести-семи лет назад, но меньше экспрессии в музыке и больше смысла в словах. Что радует. Жаль, без меня у него редко что-то получается закончить.

Никита открыл перед Милой дверь, и они вдвоём зашли в тёмную студию. Не ту, где творил Виктор, а ту, где проходил строгий отбор его творчества.

Никита сел в глубокое кожаное кресло на колёсиках и отодвинул такое же рядом, жестом пригласив Милу.

— Тебе вообще это интересно?

— Да, — ответила Мила, присаживаясь.

— Я почти закончил. Надо только дождаться Витю, — Никита посмотрел на экран телефона, — и показать ему, что из этого вороха набросков имеет потенциал.

— А как ты это определяешь? То, над чем стоит продолжать работать, а что стоит спрятать?

Никита пожал плечами.

— Можно сказать, я чувствую. Я знаю, что будет хорошо для группы, а что нет.

Мила хмыкнула.

— Просто твоё желание, получается?

— Со стороны может так показаться, но я очень редко ошибаюсь. А когда ошибаюсь — исправляю.

Мила откинула голову на кожаный подголовник и покрутилась на кресле.

— Расскажи о своих ошибках.

Никита сделал колонки погромче и нашёл на экране компьютера папку «Проекты». Кликнул на файл, и студия погрузилась в одинокий рифф электрогитары. Не мелодия, а цикличное дыхание металла и статики. Звук был низким, гудящим, как далёкий гром. Он не развивался, никуда не стремился — просто бился в такт её онемевшему сердцу, ровно, монотонно, без надежды на кульминацию. Идеальный саундтрек к пустоте, к её собственному вою в лифте «башни».

— Этот набросок на самом деле был очень хорош. Просто обстоятельства сложились так, что в тот момент я посчитал его недостаточно подходящим для четвёртого альбома.

— Это Виктор написал? — Её нога под столом мелко дрожала, бившись о ножку кресла в такт музыке, которую она возненавидела в этот момент.

— Да, когда Нина исчезла.

— Я думаю, это был его способ справиться с болью. — Мила потянула зубами заусенец на пальце. До боли, до красной точки рядом с ногтем.

— Справиться? — Никита усмехнулся, не отрывая глаз от экрана со спектрограммами. — Скорее, констатировать. Зафиксировать распад. Это не терапия, Мила. Это — аудиодневник его саморазрушения. И как продюсер, я не мог выпустить такое. Это бы его добило. А я... я старался его сохранить. Как артиста.