Жена по выбору для Альфы из клетки

Я тихо спросила:

— Ты что-нибудь чувствуешь?

— Нет, — ответил он.

— Совсем?

— Совсем.

Это слово в его устах прозвучало страшнее рыка.

Потому что Роман Громов мог чувствовать почти всё. Страх за дверью, ложь в паузе, зверя под человеческой кожей, дом, который принимал или не принимал. Его мир был плотным, живым, переплетённым запахами, следами, тёплыми линиями присутствия. И теперь перед ним лежал кусок города, из которого чью-то жизнь вырезали так аккуратно, что даже зверь не мог понять, куда смотреть.

— Это не Мертин, — сказала я.

Не знаю, почему сказала именно так. Наверное, потому что внутри уже успел подняться старый страх: опять чужая система, опять люди как материалы, опять следы, связи, процедуры, слова, за которыми прячется насилие. Но это было другое. Я чувствовала. Не холод архива, не липкое желание сохранить и подчинить. Здесь была пустота. Чистая, белая, почти стерильная.

— Нет, — сказал Роман. — Не он.

— Хуже?

Он не ответил.

Иногда молчание не означает согласие. Иногда оно означает, что человек пока не знает, как назвать новую опасность и не хочет давать ей старое имя.

Дина подошла к нам и протянула телефон.

— Камера с пекарни, — сказала она. — Хозяин скинул Павлу, потому что Павел сказал что-то длинное и страшное. Смотрите.

На экране была мутная запись: дождь, фонарь, проход между домами. Время — 20:47. Матвей Осипов появился в кадре слева. Высокий парень в тёмной куртке, с капюшоном, рюкзаком за плечом. Он шёл быстро, но не бежал. Потом остановился. К нему подошли двое.

Один высокий, худой, в светлом плаще. Второй ниже, с зонтом. Лиц не было видно. Они не хватали Матвея, не угрожали. Стояли на расстоянии. Разговаривали. Матвей отступил на шаг, потом снова приблизился. Человек с зонтом протянул ему что-то — маленькую белую карточку или полоску бумаги. Матвей взял. Через несколько секунд все трое вышли из зоны камеры в сторону арки.

— Дальше камеры нет, — сказала Дина. — На парковке запись как будто сдохла на восемь минут. Потом снова работает. Машин новых нет. Людей нет.

— Они ушли пешком? — спросила я.

Орлов взял телефон, прокрутил запись назад.

— Или место перехода было не на парковке.

— Перехода? — переспросила Вера.

— Машина могла стоять вне камеры, — быстро сказал Орлов. — Пока рано делать выводы.

Но я видела его лицо. И лицо Громова. И то, как Лука сжал контейнер с белым порошком.

На записи Матвей не выглядел похищенным. Он выглядел человеком, который услышал то, что хотел услышать. Человеком, которому сказали: твоя боль не обязательна, твой зверь не судьба, ты можешь стать свободным. И он пошёл. Возможно, сам. Возможно, почти сам. Самое страшное насилие всегда начинается там, где человек успевает назвать первый шаг своим.

Вера Осипова смотрела на экран, не отрываясь.

— Это он, — прошептала она. — Матвей.

Она потянулась к телефону, но не взяла. Только коснулась пальцем размытой фигуры сына.

— Что они ему сказали? — спросила она. — Что можно было сказать, чтобы он пошёл?

Никто не ответил.

Потому что каждый из нас, наверное, уже знал.

Можно было сказать: ты не обязан быть чудовищем. Можно было сказать: стая не имеет права на твою кровь. Можно было сказать: родители любили тебя, но не знали настоящего тебя, а мы знаем. Можно было сказать: боль уйдёт. Можно было сказать: внутри тебя проснулся зверь без твоего согласия, и мы вернём тебе тишину.

Тишина.

Я вдруг вспомнила, как в первой книге боялась связи с Романом, боялась, что моё чувство не моё, что кровь и ошибка в протоколе решат за меня. Если бы тогда кто-то пришёл и сказал: «Мы можем сделать так, что ты больше ничего не почувствуешь», — что бы я ответила? Я хотела верить, что послала бы его к чёрту. Но честность неприятна именно тем, что иногда не позволяет делать из себя героиню задним числом.

— Лиза, — тихо сказал Роман.

Я подняла голову.

Он смотрел не на порошок и не на запись. На меня.

— Я здесь, — сказала я.

Не знаю, зачем. Может быть, потому что он почувствовал, куда провалилась моя мысль. Может быть, потому что мне самой нужно было услышать собственный голос.

Связь между нами отозвалась теплом. Живая. Добровольная. Не чистая от боли, не стерильная, не простая. Но моя. Наша.

Лука закрыл контейнер.

— Я заберу это в дом, — сказал он. — Проверю на контуре, крови, зверином следе. Без живых экспериментов, — добавил он, заметив мой взгляд. — Я не идиот.

— Иногда спорно, — сказала Дина.

— Сейчас не время.

— Поэтому сказала тихо.

Павел вернулся к нам, убирая телефон.

— Я подал срочный запрос на все камеры вокруг квартала и уведомил Инессу. Официально пока это исчезновение человека с особым статусом после контакта с неизвестной группой. Неофициально… — Он посмотрел на белый круг на мокром листке в прозрачном пакете. — Неофициально у нас начинается новая беда.

— Белый круг, — сказала Вера Осипова.

Она произнесла эти слова не как название, а как приговор.

Дождь усилился. Белые крупинки в трещине между плитами уже почти исчезли, растворяясь или прячась глубже, но пустота вокруг них оставалась. Я смотрела на это место и понимала, что дом стаи со всеми его спорами, шумом, трудными правилами и утомительной свободой был только началом. Кто-то уже шёл к тем, кому эта свобода показалась слишком тяжёлой. Кто-то предлагал им другой путь: не выбирать, не терпеть, не учиться жить со зверем, памятью, болью, любовью, связями. Просто обнулить всё, что болит.

Громов наклонился к трещине в плитке, вдохнул ещё раз и выпрямился. В его глазах было то выражение, которого я не видела со времён Мертина. Не ярость ещё. Не охота. Холодное понимание, что кто-то тронул живого человека и оставил после него место, где даже зверь не может сказать матери: «он был здесь».

— Найдём, — сказал Роман.

Вера Осипова посмотрела на него.

— Матвея?

— Сначала след, — ответил он. — Потом тех, кто его забрал. Потом Матвея.

— А если следа нет?

Громов посмотрел на пустую плитку, на белую крупинку у стены, на мокрый проход, где город сделал вид, что ничего не случилось.

— Значит, найдём то, что его съело, — сказал он.

И впервые за эти месяцы я почувствовала, как дом далеко за нашими спинами откликнулся через связь тревожным, низким гулом.

Не приказом.

Не зовом.

Предупреждением.

Глава 4. Белый круг

Орлов приехал к дому стаи ближе к полуночи и привёз с собой папку, флешку, два стакана отвратительного кофе из круглосуточной заправки и лицо человека, который нашёл плохие новости, но ещё не решил, в каком порядке их выкладывать, чтобы не взорвать комнату сразу.

Дом к этому времени не спал. В обычном смысле он вообще редко теперь спал, потому что под одной крышей жили люди, у которых были разные биографии, разные звери, разные страхи и совершенно несовместимые представления о том, во сколько начинается тишина. Но после исчезновения Матвея Осипова бодрствование стало другим. В коридорах говорили тише. На кухне Марта не ругалась, а молча ставила перед людьми чай, суп, хлеб, что-то сладкое, как будто еда могла удержать от распада не только тело, но и домовую надежду. Лука закрылся в подвале с контейнером белого порошка и дважды прислал наверх сообщение: «Не заходить». На третий раз Дина ответила ему: «Не мечтай, мы и не хотели», после чего всё равно спустилась к двери подвала и сидела на верхней ступеньке, потому что считала это не нарушением приказа, а психологической поддержкой через угрозу вторжения.

Вера Осипова осталась в гостевой комнате на втором этаже. Марта выдала ей сухую одежду, горячий чай и такое одеяло, под которым можно было пережить не только дождь, но и конец света средней тяжести. Женщина не спала. Я знала это, потому что дважды поднималась проверить, и оба раза видела свет под дверью. В первый раз она сидела на кровати с телефоном в руках и перечитывала последнее сообщение сына. Во второй раз просто смотрела в окно, за которым чёрный сад мок под дождём. Она не плакала. Мне казалось, это хуже. Слёзы хотя бы двигаются. А в ней всё будто остановилось на том месте, где Матвей вышел из зоны камеры и исчез.

Роман тоже не спал.

Он стоял в кабинете у окна, когда я вошла. Кабинетом это помещение начали называть недавно, хотя раньше оно было чем-то вроде старой гостиной для серьёзных разговоров, где мебель расставляли так, чтобы собеседник сразу понимал: его либо оценивают, либо собираются наказать. Громов велел вынести тяжёлый стол, открыть книжные шкафы, убрать родовые знаки с центральной стены и поставить несколько кресел не по иерархии, а по удобству. Старшие ворчали. Павел сказал, что пространство стало менее репрессивным. Дина сказала, что Павелу надо меньше использовать слова, после которых хочется вымыть руки. Марта просто принесла туда лампу с тёплым абажуром, и кабинет окончательно перестал выглядеть как место, где человек должен заранее признать вину.

Но сегодня даже лампа не спасала.

На столе лежал листок с белым кругом, уже в прозрачном пакете. Рядом — распечатка сообщения Матвея. «Мам, не бойся. Они говорят, можно жить без зверя». Роман смотрел в окно, но я знала, что видит не сад. Он видел мокрый проход между домами, пустое место без запаха и белые крупинки в трещине между плитами. Зверь внутри него был тих. Слишком тих. Не спал, а ждал.

— Лука что-нибудь сказал? — спросила я, закрывая дверь.

— Порошок не серебро, — ответил Роман, не оборачиваясь. — Не яд в обычном смысле. Не гаситель из старых разработок Бюро. По крайней мере, не тот, что Анна знала.

— А что?

— Лука сказал: «Очень плохая белая дрянь». Потом выгнал всех.

— Научный подход.

— Он обещал через час сказать больше.

Я подошла к столу и посмотрела на белый круг на листке. Просто тонкая линия, пустота внутри. Никаких клыков, луны, крови, старых символов, громких лозунгов. И от этого знак казался ещё неприятнее. Враг без лица всегда выглядит чище, чем должен.

— Вера не спит, — сказала я.

— Знаю.

— Ты чувствуешь?

— Нет, — ответил Роман. — Слышу шаги. Она ходит от кровати к окну.

Я кивнула. Иногда мне казалось несправедливым, что он ощущает столько чужого. Иногда — страшным, что однажды может перестать. После сегодняшнего прохода между домами сама мысль о пустоте стала чем-то вроде холода под кожей.

— Ты винишь себя? — спросила я.

Он наконец повернулся.

— За Матвея? Нет. Я не знал о нём.

— Это никогда тебе не мешало.

Роман посмотрел на меня тяжело, но без злости.

— Сейчас не за что себя винить. Пока.

— Неправильная формулировка.

— Честная.

Я хотела сказать ему что-нибудь резкое. О том, что он не может заранее готовить место для вины, как запасную комнату в доме. О том, что если каждый исчезнувший след станет его личным провалом, от него снова останется только стена. Но в этот момент внизу хлопнула дверь, в коридоре послышались шаги, и дом отозвался знакомым настороженным шорохом: чужой вошёл, но чужой уже почти свой. Через несколько секунд в кабинет постучали.

— Орлов, — сказал снаружи голос. — Я с плохим кофе и, боюсь, с плохой информацией.

— Входи, — ответил Роман.

Орлов вошёл, стряхивая с пальто дождевые капли. За ним появился Павел, без кофе, но с такой папкой, будто он собирался подпереть ею падающее здание. Дина протиснулась следом, хотя по лицу Павла было понятно, что официально её никто не звал.

— Не смотрите так, — сказала она, закрывая дверь. — Я отвечаю за перевод с юридического на человеческий и с орловского на «нам всем конец, но не сразу».

— Я не говорю так, — заметил Орлов.

— Вы говорите лицом, — ответила Дина.

Павел устало поправил очки.

— Я пытался объяснить Дине, что не каждое совещание предполагает её присутствие.

— А я пыталась объяснить Павлу, что после фразы «люди добровольно отказываются от звериного следа» любое совещание предполагает моё присутствие, потому что здравый смысл без присмотра опять пострадает.

— Садитесь, — сказал Роман.

Все сели. Не по рангу. Просто кто куда успел. Орлов положил на стол папку, флешку и один стакан кофе придвинул Громову. Тот посмотрел на стакан с подозрением.

— Это не кофе, — сказал Роман.

— Это бодрствование в жидкой форме, — ответил Орлов. — Вкус не обещали.

— Начинай.

Орлов открыл папку. Внутри были распечатки: скриншоты страниц, обрывки переписок, фотографии наклеек на столбах, кадры с камер, список имён с пометками. На первой странице был всё тот же знак — тонкий белый круг.

— Название «Белый круг» всплывает не впервые, — сказал Орлов. — Просто раньше его никто не связывал с исчезновениями, потому что исчезновений вроде бы не было. Были группы поддержки. Закрытые чаты. Листовки около центров переходной помощи. Несколько встреч в арендованных залах под видом психологических консультаций для людей с кризисом идентичности. Формально — ничего запрещённого.

— «Кризис идентичности», — повторила Дина. — Какая удобная коробочка. Туда можно положить всё, что болит, и сделать вид, что оно стало аккуратным.

Орлов кивнул.

— Их основная аудитория — не случайные люди. Они работают по тем, кто уже пострадал от старых систем. Бывшие ложные пары. Люди из тихих семей, которым недавно вернули происхождение. Молодые оборотни, которые не хотят входить в родовые структуры. Женщины, боящиеся истинных связей после насильственных браков. Мужчины, которых стаи использовали как бойцов. Подростки, которым звериный след вернулся слишком резко. Они не приходят к тем, у кого всё хорошо. Они приходят туда, где человек уже зол.

— И предлагают свободу, — сказала я.

— Да, — ответил Орлов. — Причём очень грамотно. Никаких «мы уничтожим стаи» в открытую. Никаких призывов к насилию. Они говорят: «Если связь навязана — вы имеете право её снять. Если зверь проснулся без вашего согласия — вы имеете право на тишину. Если стая зовёт вас по крови — вы имеете право не откликаться. Если вас всю жизнь хранили, передавали, вписывали в чужие решения — вы имеете право стать только собой».

Комната молчала.

Потому что в этих фразах не было очевидной лжи.

Именно это было самым неприятным. Если бы Белый круг говорил: «Мы заберём вашего зверя, сотрем вашу жизнь и оставим после вас пустоту», всё стало бы проще. Громов нашёл бы их, Павел оформил бы юридическую часть, Орлов проследил бы за внешними связями, Лука придумал бы, как не умереть от белого порошка, а Дина сказала бы что-нибудь о том, что у злодеев наконец появилась честная маркетинговая стратегия. Но они говорили словами, которые ещё вчера могли бы звучать правильно в нашем собственном доме. Право не быть чужой собственностью. Право выйти. Право отказаться от роли. Право не считать боль судьбой.

— Они используют нашу повестку, — тихо сказал Павел.

— Не только вашу, — ответил Орлов. — Они используют реальные преступления старых стай и Бюро. И делают это умно. В каждом тексте есть правда. Вот, например.

Он вынул из папки распечатку и положил перед нами. Это был пост из закрытого канала. Без имён, только знак белого круга в углу.

«Вам сказали, что истинная связь — дар.

Но спрашивали ли вас, хотите ли вы этого дара?

Вам сказали, что зверь — ваша природа.

Но кто решил, что природа имеет право просыпаться без согласия?

Вам сказали, что стая —дом.

Но дом не требует крови за вход.

Белый круг не забирает. Белый круг возвращает тишину».

Дина выругалась.

Не громко. Коротко и зло.

— Вот же… — Она осеклась, посмотрела на Павла и, кажется, решила не продолжать при нём из уважения к его вере в нормы приличия. — Это ведь сработает.

— Уже работает, — сказал Орлов.

Роман молчал. Он смотрел на листок так, будто пытался прожечь его взглядом до тех людей, которые писали эти строки. В нём поднималась злость, но не простая. Не звериное желание броситься. Скорее, холодная ярость человека, который видит, как его собственная трудная победа превращается в приманку для чужой ловушки.

— Сколько их? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Орлов. — Активных я нашёл около тридцати в городе и пригороде. Сторонников больше. В чатах — несколько сотен. Часть живёт не здесь. Часть просто читает. Часть задаёт вопросы. И вот тут начинается самое сложное.

Павел положил свою папку на стол и открыл её.

— Юридически мы не можем запретить человеку участвовать в группе поддержки, — сказал он. — Даже если группа нам не нравится. Мы не можем запретить взрослому оборотню отказаться от вступления в стаю. Не можем запретить бывшей ложной паре искать способ снять остаточные следы. Не можем запретить человеку из тихой семьи сказать: «Я не хочу иметь ничего общего с происхождением, которое от меня скрывали». После всего, что было, если мы попытаемся давить, мы сами станем доказательством правоты Белого круга.

— А белый порошок? — спросила я. — Это уже не группа поддержки.

— Да, — ответил Павел. — Если мы докажем, что они применяют вещество, которое причиняет вред или необратимо изменяет след без полного понимания последствий, это основание для вмешательства. Но пока у нас один исчезнувший человек, который на записи выглядит ушедшим добровольно, листовки, сообщения и непонятное вещество, действие которого ещё не установлено официально.

— Они убрали его след, — сказал Роман.

— Для нас это очевидно, — осторожно произнёс Павел. — Для суда, комиссии и переходной службы — пока нет. Особенно если Матвей Осипов появится и скажет, что ушёл сам.

Вера Осипова всплыла в моей памяти так резко, что стало больно. Её пальцы на чашке. Её голос: «Он называл меня мамуль». А теперь — возможность, что Матвей вернётся, посмотрит на мать спокойными глазами и скажет: всё хорошо, я сам.

— А если он правда ушёл сам? — спросила я.

Все посмотрели на меня.

Не обвиняюще. Просто вопрос оказался тем камнем, который лежал посреди комнаты, и я первая ткнула в него ногой.

— Лиза, — тихо сказала Дина.

— Нет, подождите, — сказала я. — Я понимаю, что звучит ужасно. Но если Матвей действительно хотел жить без зверя? Если он правда боялся того, что с ним происходит? Если он не хочет быть частью стаи, не хочет наставников, не хочет следа, не хочет, чтобы его нашли по запаху? Мы же сами говорили: человек имеет право уйти. Где заканчивается его право отказаться и начинается наше право его спасать?

Роман посмотрел на меня тяжело.

— Когда после отказа от человека остаётся пустое место.

— Это наш ответ, — сказала я. — А его?

— Если ему сделали это веществом, он мог не понимать.

— Да. А если ему объяснили? Пусть плохо, пусть манипулятивно, но объяснили. Если он подписал согласие?

— Согласие на то, чего не понимаешь, не согласие, — сказал Павел.

— Это я понимаю. Но кто решает, что человек понял достаточно? Мы? Бюро? Стая? Мать, которая хочет вернуть сына? Роман, который чувствует исчезнувший след как насилие? Я, потому что мне страшно смотреть на пустоту? Где граница?

Никто не ответил сразу.

И в этой паузе я вдруг почувствовала, насколько Белый круг опасен. Не потому, что у них был порошок. Не потому, что они умели исчезать с камер. А потому, что они ставили вопрос в точку, где любой честный ответ ранил кого-то живого. Запретить человеку отказаться от стаи — снова клетка. Позволить кому-то вырезать из него зверя под красивыми словами — тоже клетка, только белая, чистая, без решёток. А между этими двумя ужасами было слишком мало твёрдой земли.

Орлов достал ещё одну распечатку.

— Вот поэтому я сказал, что всё сложно. Смотрите.

На листе был список имён. Некоторые я уже слышала в Бюро, некоторые нет. Напротив каждого — короткая пометка: «ложная пара, разрыв год назад», «тихая семья, возвращён след», «молодая линия Роан, отказ от родового круга», «бывший боец южной стаи», «женщина после принудительного закрепления». И ещё несколько пометок: «публично поддерживает БК», «посещал встречу», «исчезал на 2 дня, вернулся спокойным», «снял запах с жилого помещения», «конфликт с наставником».

— Это не преступная сеть в классическом смысле, — сказал Орлов. — Это движение. Идея. Они растут на обиде, страхе и недоверии. Если мы начнём охоту, к ним уйдёт вдвое больше людей.

— Если ничего не сделаем, они заберут следующих, — сказал Громов.

— Да, — ответил Орлов.

— Прекрасный выбор, — сказала Дина. — Ударить — плохо, не ударить — плохо. Обожаю моральные ловушки. Особенно когда они приходят с логотипом.

Павел устало провёл рукой по лицу.

— Нам нужно не запрещать уход, а доказать вред процедуры. И отделить право человека отказаться от стаи от деятельности Белого круга. Иначе мы сами смешаем всё в одну кучу.

— Говоря человечески? — спросила Дина.

— Говоря человечески, — Павел посмотрел на неё с неожиданной твёрдостью, — человек имеет право уйти из дома. Но никто не имеет права отрезать ему ноги, чтобы он больше не возвращался.

Дина замолчала.

— Вот так и пиши, — сказала она после паузы.

— Не могу.

— Можешь. Просто боишься.

— Я юрист.

— Именно.

Роман поднялся и подошёл к окну. За стеклом сад темнел, мокрый, беспокойный. Дом вокруг нас слушал. Я всё чаще ловила это ощущение: не мистическое в красивом смысле, не сказочное, а почти телесное. Стены, привыкшие хранить старые приказы, теперь учились различать разговоры, в которых решалась новая форма жизни. Дом не вмешивался. Но он помнил. Не архивно, не мертво. Как семья помнит интонацию беды ещё до слов.

— Кто стоит во главе? — спросил Громов.

Орлов покачал головой.

— Не знаю. У них нет явного лидера. Есть несколько публичных голосов под псевдонимами. «Белая сестра», «Никто», «Тот, кто вышел», «М.». Последний встречается чаще других. Возможно, координатор. Возможно, приманка. На встречах работают разные люди. Они избегают иерархии, по крайней мере внешне.

— Всегда есть тот, кто смешивает порошок, — сказал Лука от двери.

Мы все обернулись.

Он стоял на пороге, бледный, злой и непривычно тихий. В руках у него был герметичный контейнер, уже вложенный в ещё один прозрачный пакет. Дина сразу поднялась.

— Ты должен был быть в подвале, — сказала она.

— Я там был, — ответил Лука. — Теперь пришёл сюда, потому что если буду ещё пять минут смотреть на эту дрянь один, начну разговаривать с инструментами.

— Ты и так разговариваешь с инструментами.

— Сейчас они отвечают разумнее людей.

Роман сделал шаг к нему.

— Что выяснил?

Лука положил контейнер на стол, но не выпустил из пальцев сразу, словно даже через несколько слоёв защиты ему не хотелось оставлять порошок без присмотра.

— Он не просто стирает запах, — сказал Лука. — Точнее, запах — последнее, что мы видим. Эта штука цепляется к звериному следу как растворитель к краске. Но не смывает с поверхности. Расслоение идёт глубже. Если след свежий и нестабильный, как у недавно вернувших зверя, эффект сильнее. У таких, как Матвей, это могло сработать быстро.

— Больно? — спросила я.

Лука посмотрел на меня.

— Не знаю. Может быть, сначала наоборот. Легче. Если зверь проснулся недавно и человек его боится, порошок мог дать тишину. Снять давление. Заглушить внутренний отклик. Человек почувствует облегчение.

— А потом? — спросил Павел.

— Потом зверь не исчезает, — сказал Лука. — По крайней мере, не должен. Его нельзя просто стереть порошком с улицы. Но связь между человеческой частью и звериной становится… рваной. Как если перерезать провода, но оставить ток в стене.

— Последствия? — спросил Орлов.

— Не знаю. Плохие. Возможно, провалы памяти тела, потеря ориентации для стаи, невозможность найти дорогу по следу, расстройство превращения, откаты. Если применить много… — Лука замолчал.

— Говори, — сказал Громов.

— Если применить много, можно сделать оборотня пустым для других. Может быть, даже для себя.

В кабинете стало совсем тихо.

Пустым для себя.

Эта фраза ударила сильнее, чем я ожидала. Потому что я вдруг представила не смерть, не кровь, не клетку, не цепь. Представила человека, который просыпается утром и больше не чувствует в себе ничего пугающего. Никакого зверя. Никаких связей. Никаких внутренних рывков. Никакой боли от того, что мать плачет за дверью. Просто тишина. Белая, ровная, чистая. И он, может быть, даже улыбается. Потому что не понимает, что вместе с болью из него вынули путь домой.

— Это нужно оформить, — сказал Павел, уже открывая папку. — Лука, мне понадобится заключение. Предварительное, без окончательных формулировок, но достаточно ясное, чтобы Инесса могла запустить ограничительные меры.

— Напишу, — сказал Лука. — Только не трогайте контейнер голыми руками.

— Я похож на человека, который хочет трогать неизвестное вещество голыми руками?