Жена по выбору для Альфы из клетки

Мальчик подумал.

— Тогда скажу.

— Хорошо.

— А если я передумаю уходить?

— Тоже хорошо.

Мальчик кивнул, откусил хлеб и убежал.

Я смотрела на Романа.

— Что? — спросил он, поднимаясь.

— Ничего. Просто альфа, который спрашивает.

Он поморщился.

— Звучит как название обучающей брошюры Павла.

— Или как страшная легенда для старших оборотней.

— Они не переживут.

— Переживут. Марта их накормит.

Мы вошли в дом.

На кухне действительно был ужин. Шумный, тесный, с чужими локтями, горячими тарелками, спорами о дежурствах, детским смехом, недовольным Барсиком, который занял стул и не собирался уступать его никакому высокому альфе, с Мартой, раздающей еду так, будто командует армией, и с Ратмиром, который сидел рядом с Никой и, к моему удивлению, очень аккуратно спрашивал, как ей удобнее распределить ночной обход. Возможно, Аглая Матвеевна уже успела с ним поговорить. Возможно, дом скрипнул нужной дверью. Возможно, люди иногда меняются не только после больших битв, но и после того, как кто-то вовремя не рявкнул.

Громов сел рядом со мной.

Не во главе стола. Просто рядом. Кто-то из старших заметил, но промолчал. Кто-то из молодых тоже заметил и улыбнулся. Марта поставила перед Романом тарелку и сказала:

— Ешь, альфа. Спрашивать будешь после супа.

— Это приказ? — спросил он.

— Это забота в форме угрозы, — ответила Марта. — Не путай.

Я рассмеялась.

Громов посмотрел на меня, и связь между нами тихо, глубоко согрелась. В этом тепле не было ни протокола, ни судьбы, ни красивой неизбежности. Только вечер, шумный дом, трудная стая, мужчина, который устал быть правильным, но всё равно выбрал не быть проще, и я рядом — не потому что должна, а потому что хотела остаться за этим столом.

Новая добровольная стая была проблемой.

Большой, громкой, утомительной, полной споров, травм, глупостей, правил, которые ещё предстояло написать, и людей, которые не всегда знали, чего хотят.

Но когда мальчик-человек, уже доедая хлеб, вдруг спросил Марту, можно ли завтра взять с собой ещё кусок «на три часа ухода», а Ратмир молча подвинул к Нике солонку, чтобы не перебивать её мысль о маршруте обхода, я подумала, что, возможно, именно так и выглядит что-то настоящее в первые месяцы жизни.

Не строй.

Не приказ.

Не тишина.

Шумный стол, где каждый понемногу учится спрашивать.

Глава 3. Первый исчезнувший след

Первый исчезнувший след принесли в дом вместе с дождём.

До этого утро было почти нормальным, если слово «нормальное» вообще можно было применять к дому, где за завтраком один бывший объект незаконного содержания спорил с оборотницей из старшей линии о том, имеет ли право овсянка называться едой, если в ней нет мяса, а Лука пытался объяснить троим подросткам, что защитный контур не предназначен для того, чтобы проверять, кто из них быстрее проскочит через южный ход до срабатывания предупреждения. Марта стояла у плиты в фартуке, с деревянной ложкой в руке и выражением лица полководца, которому досталась армия идиотов. Роман пил кофе у окна, молчал и одним своим присутствием удерживал кухню от превращения в открытое собрание с элементами погрома. Я сидела рядом, ела гренку и пыталась читать документ Павла о порядке временного выхода из стаи, но на третьей странице окончательно убедилась, что если он ещё раз употребит словосочетание «субъективно подтверждённое намерение отсутствия», Дина всё-таки сделает с ним что-нибудь незаконное, и суд её поймёт.

— Это надо переписать человеческим языком, — сказала я, перечитывая абзац.

— Павел считает, что человеческий язык слишком опасен, — отозвалась Дина, сидевшая напротив и мрачно ковырявшая ложкой кашу. — На человеческом языке можно случайно понять, о чём речь.

— У него хорошая задача, — заметила я. — Он пытается сделать так, чтобы человек мог уйти из дома и не чувствовал себя предателем.

— Тогда пусть так и напишет, — сказала Дина. — «Если вы хотите уйти, вы можете уйти. Если хотите вернуться, дверь не кусается». Всё. Я спасла юридическую реформу.

— Дверь иногда кусается, — пробормотал Лука, проходя мимо с кружкой. — Если некоторые умники лезут туда, куда не надо.

— Некоторые умники тренируют реакцию, — возразил Арт из дальнего конца кухни.

— Некоторые умники тренируют моё терпение, — сказал Лука и ткнул в него пальцем. — А оно, в отличие от контура, не обновлялось.

Громов поднял взгляд от чашки.

— После завтрака все трое, кто вчера бегал через южный ход, помогут Луке с ремонтом.

— Мы же добровольная стая, — осторожно сказал один из подростков.

Роман посмотрел на него спокойно, без рыка, без давления, но так, что даже чайник на плите, кажется, вскипел тише.

— Добровольная, — сказал он. — Поэтому вы добровольно решаете, помогаете Луке сами или сначала слушаете, как Марта объясняет, почему портить дом плохо.

Марта повернулась от плиты.

— Могу начать сейчас, — предложила она.

— Мы поможем Луке, — быстро сказал Арт.

— Мудро, — сказала я.

Роман посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло почти незаметное веселье. Он всё ещё учился спрашивать. Дом всё ещё учился отвечать без страха. Молодые всё ещё учились тому, что свобода не отменяет последствий. Я всё ещё училась не вмешиваться в каждый спор, где кто-то произносил слово «право» таким тоном, будто собирался прикрыть им глупость. В общем, утро было почти обычным.

Потом в дверь постучали.

Не в главный вход. Не в ворота, где контур мягко предупреждал дом о гостях, не в боковую дверь, которой пользовались свои, не в кухонный ход, через который Марта впускала поставщиков и выгоняла тех, кто пытался стащить пироги раньше времени. Постучали в старую северную дверь, которой почти никто не пользовался после перестройки защиты. Три коротких удара. Пауза. Ещё два. Не код, не знак старой стаи, не условный сигнал Бюро. Просто стук человека, который долго стоял под дождём и наконец решился попросить, чтобы его услышали.

Дом замолчал раньше людей.

Это было странное ощущение. Не тишина, а задержанный вдох. Скрип половиц где-то в коридоре прекратился. Защитная линия в стенах дрогнула, не вспыхнула тревогой, не выставила шипы, но насторожилась так резко, что у меня холодок прошёл по затылку. Громов поставил чашку на стол. Барсик, до этого сидевший на подоконнике и с презрением наблюдавший за завтраком двуногих, резко поднял голову и уставился в сторону коридора.

— Кто у северной двери? — спросила Марта тихо.

Лука уже шёл к выходу, но Роман остановил его движением руки.

— Я, — сказал Громов.

— Я с тобой, — сказала я, вставая.

Он посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло старое желание сказать «останься», но оно не стало словом. Он только кивнул.

— Рядом, — сказал он.

— Не за спиной, — уточнила я.

— Рядом, — повторил Роман.

Дина тоже поднялась, но Марта положила ей ладонь на плечо.

— Ты сидишь, — сказала Марта.

— Почему это?

— Потому что если там беда, на кухне тоже должен остаться кто-то с головой.

— У меня голова? — подозрительно спросила Дина.

— Иногда, — ответила Марта. — Не порть момент.

Северная дверь находилась в узком коридоре, где пахло старым деревом, мокрым камнем и чем-то холодным, принесённым извне. Когда мы подошли, стук повторился. На этот раз слабее. Громов остановился за два шага до двери, чуть наклонил голову, прислушиваясь не только ушами. Я знала это его выражение: зверь внутри открывал глаза, проверял воздух, отделял живое от угрозы, страх от лжи, человека от того, что притворяется человеком.

— Одна, — сказал Роман. — Женщина. Человек. Очень напугана.

— Опасность?

Он помолчал.

— Не от неё.

Это было неприятное уточнение.

Громов открыл дверь сам.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти, мокрая так, будто шла под дождём долго и без зонта, хотя в руке у неё был сложенный зонт с погнутой спицей. Невысокая, полная, в сером пальто, с прядями русых волос, прилипшими к вискам, она обеими руками прижимала к груди старую сумку. Лицо у неё было странно неподвижное. Так выглядят люди, которые плакали слишком долго, а потом перестали, потому что слёзы больше не помогали удерживать мир от распада.

— Здесь Роман Громов? — спросила женщина.

Голос у неё был хриплый, но вежливый. Даже сейчас. Даже стоя под дождём у северной двери дома, который для многих в городе всё ещё оставался местом слухов, опасных оборотней и старых дел.

— Я Громов, — сказал Роман. — Входите.

Женщина посмотрела через его плечо в коридор, словно боялась, что за ним окажется не дом, а клетка.

— Я не знаю, можно ли мне, — сказала она. — Я не из ваших. Я вообще не…

— Можно, — сказала я, шагнув чуть ближе. — Вы промокли. Входите.

Она перевела взгляд на меня, и в её глазах я увидела узнавание. Не личное, а то, которое теперь иногда появлялось у незнакомых людей: они видели фотографии с открытых слушаний, слышали моё имя в пересказах, читали обрывки городских обсуждений. Свидетельница крови. Жена альфы. Та самая, которую по ошибке связали с Громовым. Та самая, которая потом почему-то осталась. В этих взглядах всегда было что-то неловкое, будто люди не знали, кем я для них являюсь: доказательством надежды или ещё одним опасным исключением.

— Елизавета Светлова? — спросила женщина.

— Да, — ответила я. — Но можно просто Лиза.

От этого она вдруг дрогнула. Будто простое имя оказалось последней каплей. Губы у неё задрожали, и сумка в руках сжалась сильнее.

— Меня зовут Вера Осипова, — сказала она. — У меня пропал сын.

Громов не стал задавать вопросы в коридоре.

Через несколько минут Вера Осипова сидела на кухне, завернутая в мартин тёплый платок, с чашкой чая перед собой и тарелкой, к которой она не прикасалась. Дом снова шумел, но уже иначе: приглушённо, осторожно. Подростков отправили в подвал помогать Луке, хотя Лука через пять минут всё равно вернулся, потому что услышал слово «пропал» и сделал вид, что ему срочно нужен нож для проводки. Дина села у окна, скрестив руки на груди. Марта стояла у плиты, но больше не командовала. Громов занял место напротив Веры Осиповой, не давя близостью, не нависая, даже плечи чуть развернул так, чтобы не выглядеть стеной. Он умел быть страшным, но сейчас сознательно этого не делал. Я села рядом с женщиной, оставив между нами достаточно расстояния, чтобы она не чувствовала себя пойманной.

— Расскажите с начала, — сказал Роман.

Вера Осипова кивнула. Пальцы её дрожали на чашке.

— Его зовут Матвей. Матвей Осипов. Ему двадцать четыре. Он… — Она запнулась, будто слово всё ещё не помещалось во рту. — Он оборотень. Мы узнали недавно. После всех этих дел, когда начали проверять тихие семьи. Нам пришли люди из переходной службы. Очень вежливые. Всё объяснили. Сказали, что Матвея передали нам младенцем по старой программе. Я не знала. Клянусь, я не знала. Мы с мужем думали, что это обычное закрытое усыновление. Нам сказали, мать отказалась, отец неизвестен, ребёнку нужен дом. Мы взяли его. Мы любили его. Я люблю его.

— Мы вам верим, — сказала я тихо.

Женщина посмотрела на меня с такой благодарностью, что мне стало стыдно за то, как мало иногда нужно человеку, чтобы не развалиться: просто услышать, что его не записали в преступники до первого вдоха.

— Сначала Матвей держался, — продолжила Вера Осипова. — Шутил. Говорил, что всегда знал, что слишком красивый для нашей семьи. Муж смеялся, я плакала. Потом начались сны. Запахи. Он стал слышать соседей через стену, чувствовать, когда я боюсь, даже если я молчу. Переходная группа сказала, что это нормально, что нужен наставник, время, мягкое включение. Мы ходили на встречи. Всё делали. Но ему было тяжело. Он говорил, что будто всю жизнь был человеком, а теперь под кожей проснулся кто-то чужой.

Я слушала и думала о девушке из вчерашней консультации, о её страхе перед воем во сне, о том, как легко чужие взрослые решения догоняют человека через двадцать лет и требуют радоваться правде. Правда лучше лжи. Я всё ещё в это верила. Но правда, пришедшая поздно, всегда приходит с долгом за все годы молчания.

— Когда он пропал? — спросил Громов.

— Вчера вечером, — ответила Вера. — После работы. Он работает в мастерской, чинит музыкальные инструменты. Скрипки, гитары, старые пианино. У него руки… — Она посмотрела на свои ладони и сжала их. — У него очень хорошие руки. Он должен был вернуться к восьми. В девять написал, что встретил людей, которые понимают таких, как он. Я позвонила, но он не взял. Потом пришло сообщение: «Мам, не бойся. Они говорят, можно жить без зверя». Я сразу поняла, что что-то не так.

— Почему? — спросил Лука, стоявший у двери.

Вера Осипова повернулась к нему.

— Потому что он называл меня «мам». Не «мама». Когда хотел меня успокоить, писал «мамочка» или «мамуль». А тут — «мам». Как будто… — Она замолчала и втянула воздух. — Как будто писал не он, а кто-то, кто знает, как сыновья обращаются к матерям, но не знает моего Матвея.

В кухне стало тихо.

Даже Дина перестала стучать пальцами по локтю.

— Дальше? — мягко спросила я.

— Я поехала туда, где он должен был быть. Мастерская закрыта. Соседний двор пустой. Камеры у подъезда не работали, их как раз меняли. Я позвонила в службу, но там сказали, что нужно ждать сорок восемь часов, если нет признаков насилия. Я сказала, что он оборотень, что это может быть связано с его следом. Они ответили, что передадут информацию дежурному специалисту. Я не стала ждать.

— Почему пришли к нам? — спросил Громов.

Женщина открыла сумку и достала сложенный листок. Бумага была мокрой по краям, но текст сохранился. Она положила листок на стол, словно боялась держать его дольше.

На листке было всего несколько строк, напечатанных ровным серым шрифтом.

«Если зверь проснулся без вашего согласия — это не судьба.

Если стая зовёт вас по крови — это не дом.

Свобода возможна.

Белый круг слышит тех, кто не хочет быть ничьим».

Под текстом был нарисован тонкий белый круг. Не печать, не эмблема в привычном смысле. Скорее пустое место, обведённое линией.

Марта медленно вытерла руки полотенцем.

— Где вы это взяли? — спросила она.

— У Матвея в комнате, — ответила Вера. — Он спрятал в книге. Я нашла ночью, когда искала хоть что-нибудь. Потом вспомнила, что неделю назад он говорил о каких-то людях. Не хотел рассказывать. Сказал только: «Они не из Бюро и не из стай. Они хотя бы не делают вид, что зверь — подарок». Я думала, это группа поддержки. Сейчас уже не думаю.

Лука взял листок двумя пальцами, поднёс ближе, но не нюхал сразу. Посмотрел на Громова. Тот едва заметно кивнул.

— Запаха почти нет, — сказал Лука через несколько секунд. — Бумага магазинная. Печать обычная. Но по краю… странно.

— Что именно? — спросила я.

— Пусто, — ответил он.

Дина фыркнула, но без обычной насмешки.

— Очень техническое описание.

Лука нахмурился.

— Я серьёзно. Бумага была в комнате человека. В сумке женщины. Под дождём. На ней должны быть запахи. Много. А вот по этому краю — ничего. Как вымыто. Нет, не вымыто. Вырезано.

Вера Осипова побледнела.

Громов поднялся.

— Где он исчез?

— Я покажу, — сразу сказала женщина.

— Вы останетесь здесь, — сказал Роман. И тут же, поймав мой взгляд, добавил уже иначе: — Вам безопаснее остаться здесь. Марта даст вам сухую одежду. Если вы хотите поехать с нами, я не стану запрещать, но на месте может быть тяжело.

Вера Осипова посмотрела на него, потом на меня.

— Я поеду, — сказала она. — Если там хоть что-то от него осталось, я должна быть рядом.

Громов кивнул.

— Хорошо.

— Я тоже, — сказал Лука.

— Это даже не обсуждается, — добавил он, когда Роман посмотрел на него.

— Орлова вызови, — сказал Громов.

— Уже, — ответила Дина, показывая телефон. — И Павла. Павел сначала сказал, что у него слушание. Я сказала «исчезнувший след». Он написал, что едет.

— Ты написала ему в две буквы? — спросила я.

— Я умею быть убедительной кратко, — сказала Дина.

Место, где исчез Матвей Осипов, оказалось обычным до зевоты.

Именно это пугало больше всего.

Не заброшенный склад, не подвал, не старый медцентр, не странный дом с закрытыми окнами и неприятной историей. Просто квартал между мастерской музыкальных инструментов и остановкой трамвая. Дождь смыл большую часть человеческой суеты, но не всю: мокрый асфальт блестел под фонарями, из ближайшей пекарни тянуло дрожжевым тестом, у подъезда кто-то курил, на остановке ругалась пара студентов, под навесом лежала забытая рекламная газета. Город жил так, будто один человек не мог исчезнуть из его ткани бесследно. Но Вера Осипова, выйдя из машины, сразу остановилась и закрыла рот ладонью.

— Здесь, — сказала она.

Мы стояли у узкого прохода между домами, где тротуар сворачивал к маленькому скверу. По словам Веры, Матвей обычно ходил именно этой дорогой: меньше людей, тише, можно пройти мимо старого фонтана, который не работал уже лет десять. Роман остановился у входа в проход. Его лицо изменилось. Не стало страшнее внешне, но я почувствовала через связь, как зверь внутри него резко поднялся.

— Что? — спросила я.

Он не ответил сразу. Сделал шаг вперёд, вдохнул. Ещё один. Его ноздри чуть дрогнули, взгляд стал тяжёлым, сосредоточенным. Лука присел у стены, провёл пальцами над мокрой плиткой, не касаясь. Вера стояла рядом со мной, сжимая сумку так, будто это была последняя вещь, связывающая её с сыном.

— Ничего, — сказал Громов наконец.

— След смыло дождём? — спросила Вера.

Роман посмотрел на неё, и по тому, как он выбирал ответ, я поняла: правда будет плохой.

— Дождь не смывает всё, — сказал он. — Тем более у оборотня, который недавно вошёл в след. Он должен был оставить много. Страх, растерянность, звериный отклик. Даже если его увезли машиной, даже если он ушёл сам, здесь что-то осталось бы.

— Но? — спросила я.

— Ничего, — повторил Роман. — Не мало. Не слабо. Не испорчено. Ничего.

Лука выругался тихо, но очень выразительно.

— Я думал, у меня одного так, — сказал он.

Орлов приехал через семь минут. Для человека без официальных полномочий в этом участке города он двигался удивительно быстро. Вышел из машины в тёмном пальто, с мокрыми волосами, оглядел нас, задержал взгляд на Вере Осиповой и сразу стал чуть мягче.

— Максим Орлов, — представился он. — Я помогаю Громову по внешним делам. Ваше имя?

— Вера Осипова, — ответила женщина.

— Мы найдём всё, что сможем, — сказал Орлов. Не «найдём сына». Не обещание, которое нельзя давать. Только то, что можно удержать.

Павел приехал ещё через десять минут, в расстёгнутом пальто, с папкой под мышкой и выражением лица человека, который по дороге уже успел придумать три правовых основания для незаконного проникновения в чужие камеры видеонаблюдения и теперь страдает от того, что все они ему не нравятся. Дина, вопреки обещанию остаться в доме, вышла из его машины следом.

— Не начинай, — сказала она мне сразу.

— Я ещё ничего не сказала.

— У тебя лицо.

— У меня лицо всегда.

— Вот именно.

Павел подошёл к Вере, представился, очень вежливо и очень осторожно задал несколько уточняющих вопросов. Когда женщина снова показала сообщение от Матвея, он прочитал его трижды и мрачно сжал губы.

— Фраза «можно жить без зверя» уже встречалась, — сказал Павел.

Громов повернулся к нему.

— Где?

— В двух жалобах после консультаций по тихим семьям. Не исчезновения. Пока нет. Молодые оборотни заявляли, что не хотят включаться в стайные программы, потому что существуют альтернативные группы поддержки. Я не придал значения, потому что после старых преступлений недоверие к стаям закономерно.

— Название? — спросил Орлов.

Павел посмотрел на листок с белым кругом.

— Не было. Но формулировки похожи.

Дина обошла нас и остановилась у входа в проход. Она не была оборотнем и не обладала звериным чутьём, но после браслета, меток и всего, что с ней сделали, научилась чувствовать некоторые неправильности кожей. Сейчас она стояла, держа руки в карманах, и смотрела на мокрый асфальт.

— Здесь противно, — сказала она.

— Конкретнее? — попросил Лука.

— Никак. И это противно.

Он поднял на неё взгляд.

— Вот. Ты понимаешь.

Мы прошли вглубь прохода.

Фонарь над старым фонтаном мигал, бросая на плитку рваный жёлтый свет. Вода в чаше стояла грязная, дождевая, с плавающими листьями и окурками. За фонтаном начиналась низкая арка, ведущая к парковке. Обычное место. Слишком обычное. Если бы Матвей просто встретился здесь с кем-то, они оставили бы запахи. Если бы его схватили — страх. Если бы он пошёл добровольно — след движения. Если бы рядом были оборотни — звериный фон. Если бы люди — хотя бы пот, ткань, дешёвый парфюм, кофе, городская пыль. А здесь всё было так чисто, что становилось грязно от самой невозможности чистоты.

— Как будто пятно вырезали из реальности, — сказала я тихо.

Громов посмотрел на меня.

— Да.

Вера Осипова тихо всхлипнула.

Я сразу пожалела о словах.

— Простите, — сказала я.

— Нет, — ответила она, мотнув головой. — Говорите. Пожалуйста, говорите правду. Я уже устала от тех, кто утешает так, будто я глупая.

Это было так просто и так страшно, что я не нашлась, что ответить.

Лука тем временем ушёл к арке и присел у правой стены. Достал из внутреннего кармана маленький металлический футляр, щипцы, тонкую стеклянную пластинку. С виду он был всё тем же раздражительным мастером, который ругался на подростков и южный ход, но в работе становился почти другим человеком: быстрым, точным, внимательным к тому, что остальные не замечали.

— Здесь, — сказал он.

Мы подошли.

На тёмной плитке у самой стены лежало что-то белёсое.Почти незаметное. Дождь должен был смыть это первым, но крупинки почему-то держались в тонкой трещине между плитами. Лука поднёс к ним щипцы, но не стал касаться сразу.

— Не серебро, — сказал он.

— Уверен? — спросил Орлов.

— Если бы это было серебро, Роман бы уже чувствовал ожог следа. И я бы тоже. Это другое.

Громов присел рядом. Я почувствовала, как связь между нами на мгновение натянулась: его зверь хотел приблизиться, проверить, взять опасность на себя. Он остановился. Не потому что не боялся. Потому что теперь умел не превращать страх в движение.

— Что делает? — спросил он.

Лука наконец взял несколько крупинок на стекло. Белый порошок казался почти красивым в свете фонаря: матовый, сухой, с едва заметным перламутровым отблеском.

— Не знаю, — сказал Лука. — Но вокруг него пустота плотнее.

— Плотнее? — переспросила Дина.

— Да. Смотри.

Он достал из футляра маленькую полоску тёмной ткани, провёл ею по своему запястью, потом осторожно поднёс к порошку, не касаясь. Через секунду ткань дрогнула, словно её потянуло невидимым холодом. Лука убрал руку и показал нам край полоски. На ней было едва заметное светлое пятно.

— Это мой след, — сказал он. — Вернее, был. Ткань держала запах. Теперь по краю его нет.

Вера Осипова побелела ещё сильнее.

— Что это значит для Матвея? — спросила она.

Никто не ответил сразу.

Потому что честный ответ был: мы не знали.

Павел снял очки, вытер их, хотя дождя на них почти не было.

— Это вещество воздействует на индивидуальный след? — спросил он.

— На звериный точно, — сказал Лука. — На человеческий, возможно, тоже. Но звериный выедает глубже.

— Выедает? — переспросила Вера.

Лука посмотрел на неё и впервые за всё время смутился. Не привык подбирать мягкие слова. Не умел врать. Поэтому сказал осторожно, но прямо:

— След — это не душа, Вера Сергеевна. Не сам человек. Это то, как он остаётся в мире для тех, кто может его почувствовать. Обычно даже после смерти что-то есть. Слабое, уходящее, но есть. Здесь… здесь место стало таким, будто Матвей не проходил. Но мы знаем, что проходил. Значит, это сделали.

Женщина закрыла глаза. По лицу у неё потекли слёзы, но она стояла ровно.

— Он жив? — спросила она.

Громов поднялся.

— Мы не нашли признаков смерти, — сказал он. — Это всё, что я могу сказать честно.

Она кивнула.

— Спасибо.

Павел уже говорил по телефону, требуя доступ к камерам квартала не через «обычный запрос», а по линии угрозы людям с возвращённым звериным следом. Орлов проверял арку и парковку, отмечая точки, где могли стоять машины. Дина ходила вдоль фонтана, хмурясь, будто пыталась поймать не запах, а чужую логику. Лука убрал стекло с порошком в герметичный контейнер, потом достал второй и взял пробу из трещины. Роман стоял рядом со мной и смотрел на пустое место у стены.