Жена по выбору для Альфы из клетки

— Потом заберу тех, кто у них, — сказал он.

— Силой?

— Если понадобится.

— Даже если они сами ушли?

Он шагнул ближе.

— Лиза.

— Нет, Роман. Именно это сейчас главное. Если они сами ушли, ты не можешь просто ворваться и забрать их.

— После того, что они сделали с Матвеем?

— Да. После того, что они сделали с Матвеем, особенно.

Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то не просто неправильное, а опасное. И, возможно, сказала. Потому что я сама не была уверена, что смогла бы выдержать собственные слова, если бы на месте Матвея была Дина. Или моя мать. Или Роман. Но если мы позволим страху выбрать за нас метод, Белый круг получит не только сторонников. Он получит доказательство.

— Они калечат людей, — сказал Громов тихо.

— Да.

— Они угрожали тебе.

— Да.

— Они вошли в мой дом через чужой рот.

— Да.

— И ты говоришь мне ждать?

— Нет. Я говорю — не становиться тем, чем они нас уже назвали.

Он отвернулся, сжал руки в кулаки и несколько секунд молчал. По связи ударила такая тяжёлая волна ярости, что у меня перехватило дыхание. Не против меня. Никогда уже не против меня. Но рядом с ней было трудно стоять, потому что это была ярость зверя, которому показали раненого и сказали: если ты бросишься спасать, ты докажешь, что ты чудовище.

— Они рассчитывают на это, — сказала я мягче. — На твой рывок. На старых альф. На тех, кто скажет: хватит разговоров, надо забирать наших. Они хотят, чтобы любая стая выглядела клеткой. Если ты сейчас ворвёшься к людям, которые формально пришли сами, Белый круг запишет это, покажет всем и скажет: смотрите, мы были правы. Кровь не отпускает. Альфы не спрашивают. Дом — это ловушка.

Орлов медленно положил телефон на стол.

— Лиза права, — сказал он. — Ненавижу это, но права. Если идти силой без доказанного удержания, мы проиграем информационно и политически. К ним уйдут те, кто пока просто сомневается.

— А Матвей? — резко спросил Роман. — Оставим его там, потому что они красиво оформили похищение?

— Нет, — сказала я. — Мы ищем способ вернуть ему дорогу назад. Не схватить за шиворот и притащить. А сделать так, чтобы он смог захотеть вернуться. Или хотя бы понять, что у него есть куда.

Вера Осипова подняла голову.

— А если он не захочет? — спросила она.

Вопрос был адресован мне. И он был страшнее гнева Громова.

Я подошла к ней и села на низкий столик напротив. Марта чуть подвинулась, но руку Веры не отпустила. Я смотрела на эту женщину и знала, что не имею права утешать её ложью. Она уже слишком много пережила от людей, которые думали, что ложь может быть защитой.

— Тогда это будет больно, — сказала я. — Очень. Но если он правда, полностью, понимая всё, однажды скажет: «Я не хочу быть частью стаи, не хочу быть оборотнем, не хочу возвращаться», — мы не сможем сделать его счастливым силой. Мы можем только бороться за то, чтобы его решение было его. Не порошка, не Белого круга, не чужих фраз, не белой комнаты, не страха. Его.

Вера долго смотрела на меня. Потом кивнула, но так, будто этот кивок давался ей дороже слёз.

— Я не хочу, чтобы он был счастливым без сердца, — прошептала она.

Эта фраза повисла в комнате.

Свобода без сердца.

Наверное, именно так называлось то, что принёс Матвей. Он был спокоен. Вежлив. Разумно говорил о правах, боли, зависимости от запаха, старых ролях. Он не кричал, не метался, не угрожал. Но в этом спокойствии не было жизни, как в комнате без окон может быть чисто, тихо и безопасно, если не думать о том, что в ней нечем дышать.

Лука поставил прибор на стол и сел прямо на пол у кресла, где раньше сидел Матвей. Для него это было почти признанием поражения. Он не любил садиться, когда не закончил работу.

— Я проверил кресло, — сказал он. — Не осталось почти ничего. Но вот здесь… — Он коснулся пальцем деревянного подлокотника, не самого сиденья. — На секунду, когда Вера Сергеевна сказала про скрипку, у него был отклик. Очень слабый. Не звериный даже. Человеческий. Тело вспомнило. Пальцы вспомнили.

Вера резко вдохнула.

— Значит, он там? — спросила она.

— Да, — ответил Лука. — Не могу сказать, насколько глубоко. Но да. Не весь ушёл.

Роман повернулся к нему.

— Можно усилить такие отклики?

— Возможно, — сказал Лука. — Через вещи, которые связаны не со стаей и не со зверем. С его собственной жизнью. Скрипка. Инструменты. Запах мастерской. Музыка. То, что было его до возвращения следа и до Белого круга.

— То есть не тянуть зверя, — сказала я. — Возвращать Матвея к Матвею.

Лука кивнул.

— Да. Если мы сразу полезем к зверю, он может закрыться сильнее. Или вещество сработает как барьер. А вот человеческая память тела… она может обойти защиту.

— Память тела, — повторил Павел с экрана, и в его голосе уже появилось рабочее напряжение. — Это можно использовать как основание для мягкого восстановительного контакта. Не принудительного. Через вещи, которые человек сам признавал своими до процедуры.

— Павел, не превращай скрипку в основание, — устало сказала Дина.

— Я пытаюсь помочь.

— Тогда напиши так: «Дайте человеку то, что он любил, пока ему не объяснили, что любовь — это зависимость».

Павел помолчал.

— Это жестоко.

— Это точно.

Орлов поднялся.

— Я съезжу в мастерскую Матвея, — сказал он. — Вера Сергеевна, если вы разрешите. Нужно понять, что можно использовать. Инструменты, записи, его рабочее место.

— Я поеду с вами, — сказала Вера сразу.

Марта нахмурилась.

— Вам бы поспать.

— Я не усну.

— Это не аргумент. Тут никто не спит, и все выглядят как восстание мертвецов.

— Марта, — тихо сказала Вера, — если я останусь здесь, я буду смотреть на дверь. Лучше я поеду туда, где он был собой.

Марта вздохнула. Потом кивнула.

— Тогда поешьте сначала.

— Я не могу.

— Можете. Просто не хотите. Разницу я уважаю, но суп всё равно налью.

На мгновение в комнате стало почти живее. Не легче, нет. Но в эту мартину грубую заботу вернулось то, что Белый круг не умел подделать: тепло без красивого лозунга.

Громов подошёл ко мне, пока остальные начали двигаться, говорить, собираться в конкретные дела. Орлов звонил кому-то по поводу мастерской. Павел требовал прислать ему запись разговора полностью. Лука уже снова проверял кресло, бурча себе под нос, что человеческая память тела — термин не научный, но, возможно, полезный. Дина у окна набирала сообщение тем, кто следил за чатами Белого круга. Марта вела Веру на кухню так уверенно, будто суп являлся обязательным этапом поисковой операции.

— Ты остановила меня, — сказал Роман тихо.

Я посмотрела на него.

— Да.

— Хорошо.

Я не сразу поняла.

— Ты не злишься?

— Злюсь.

— На меня?

Он помолчал.

— Нет. На то, что ты права.

Я выдохнула, сама не заметив, что задержала дыхание.

— Это неприятно, понимаю.

— Очень.

Он смотрел на дверь, через которую ушёл Матвей. В его лице ещё оставалась жесткость, но связь между нами стала не такой раскалённой. Боль не ушла. Просто перестала командовать.

— Я всё равно хочу найти их немедленно, — сказал Роман.

— Я тоже.

— И забрать Матвея.

— Я тоже.

— И сделать так, чтобы тот, кто дал ему эту белую дрянь, больше никогда не подошёл к живому человеку.

— Я тоже, — сказала я. — Разница только в том, что если мы сделаем это неправильно, следующий Матвей не придёт даже показать матери лицо.

Громов закрыл глаза.

— Знаю.

— Поэтому нам нужна не охота. Нам нужна дверь.

Он открыл глаза и посмотрел на меня.

— Дверь?

— Да. Белый круг предлагает людям выход из боли. Мы должны предложить возвращение без клетки. Не «вы обязаны быть с нами». Не «мы лучше знаем, кто вы». А «если вы передумали, если вам страшно, если вы не узнаёте себя, если вы хотите проверить, что с вами сделали, — приходите, вас не схватят». И это должно быть правдой. Даже если придут те, кто вчера ушёл сами. Даже если они скажут нам в лицо, что стая — зло. Даже если тебе захочется запереть двери ради их безопасности.

— Особенно тогда, — сказал он.

— Особенно тогда.

Роман молчал. Потом протянул руку и коснулся моего запястья там, где под кожей была связь. Не проверяя. Не присваивая. Просто как человек, которому нужно убедиться, что живая линия всё ещё живая.

— Они сказали, что начнут с тебя, — произнёс он.

— Знаю.

— Я не могу быть спокойным.

— Я не прошу.

— Но ты просишь не рвать им горло сразу.

— Да.

— Трудная женщина.

— Вы сами выбрали.

Он едва заметно усмехнулся. Тень улыбки появилась и исчезла, но мне хватило.

— По выбору, — сказал Роман.

— Вот именно.

С кухни донёсся голос Марты:

— Лиза! Если ты сейчас опять ведёшь судьбоносный разговор без завтрака, я лично введу в доме правило обязательного питания для всех философов!

— Я не философ! — крикнула я в ответ.

— Врёшь! Все, кто говорит «нам нужна дверь» в шесть утра, философы и голодные идиоты!

Дина из коридора добавила:

— Подтверждаю как специалист по голодным идиотам!

Павел с планшета, который кто-то забыл на столе, устало произнёс:

— Я бы попросил не вводить новые категории без необходимости.

И дом наконец чуть-чуть ожил.

Не радостно. Не полностью. Но в коридоре скрипнула лестница, на кухне стукнула посуда, Барсик прошёл через гостиную с видом судьи, который недоволен всеми, но заседание продолжает. После человека без запаха это было почти чудом: шум, запах супа, раздражённые голоса, усталость, злость, любовь, страх — всё то, от чего Белый круг обещал освободить.

Я посмотрела на пустое кресло.

Свобода без сердца оставила после себя тишину. Но дом всё ещё умел отвечать шумом.

И пока он отвечал, у Матвея Осипова, у Веры, у всех тех, кто уже ушёл к белой тишине или только собирался, ещё оставалась хотя бы одна дорога назад.

Глава 7. Добровольное обнуление

Павел принёс в дом стаи первые заявления в большой серой папке, и эта папка выглядела хуже, чем оружие.

Оружие, по крайней мере, честно показывает, для чего создано. Нож режет, пистолет стреляет, клыки рвут, белый порошок сжигает след так, что после человека остаётся пустая вмятина в кресле и мать, не знающая, радоваться ей или плакать. А бумага всегда приходит в приличном виде. С полями, датами, подписями, регистрационными номерами, ровными формулировками и той особой канцелярской чистотой, в которой человеческая боль быстро становится «случаем», «обращением», «ходатайством», «добровольным волеизъявлением». После Мертина я думала, что меня уже невозможно напугать документом. Оказалось, можно. Просто документ должен быть не о том, что человека держали силой, а о том, что он сам попросил больше не быть собой прежним.

Мы собрались в кабинете после обеда. Роман стоял у окна, как будто за последние дни это место стало для него точкой, где можно не броситься сразу в город. Орлов сидел у стола с планшетом и картой передвижений серого фургона, которая пока выглядела как издевательство: несколько камер, две слепые зоны, потом двор у старой химчистки и снова ничего. Лука, бледный от бессонницы и злости, принёс preliminary — именно так он сказа