Жена по выбору для Альфы из клетки

Я почти физически почувствовала, как эти слова ударили Веру.

Она не закричала. Не стала спорить. Только опустила руку, и лицо у неё стало таким пустым, что на мгновение Матвей рядом с ней показался даже более живым.

— Я не создавала тебя на лжи, — сказала она очень тихо. — Я кормила тебя, когда ты не спал ночами. Я сидела с тобой в больнице, когда у тебя была пневмония. Я покупала тебе первую скрипку, хотя ты потом разобрал её на части, чтобы понять, как она звучит. Я врала тебе только в одном: я думала, что знаю всё важное. Но я любила тебя не потому, что ты был человеком, оборотнем или ещё кем-то. Я любила тебя потому, что ты Матвей.

Он смотрел на неё спокойно. Сочувственно даже. И это сочувствие было невыносимым.

— Я понимаю, что ты так это чувствуешь, — сказал он.

Вера отпрянула.

Лучше бы он ударил.

Марта шагнула к столу и поставила перед Верой чашку. Сделала это громче, чем нужно. Глиняная чашка стукнула о дерево, и этот звук вернул в комнату хоть что-то твёрдое.

— Хватит пока, — сказала Марта. — Мать не допросный стол.

— Я готов отвечать, — сказал Матвей.

— А я не спрашиваю, готов ли ты, — ответила Марта. — Я говорю, что хватит.

Матвей замолчал.

Роман посмотрел на Луку.

— Можешь проверить его без прикосновения?

— Уже проверяю, — ответил Лука.

Прибор в его руках тихо щёлкал, почти неслышно. Медная нить внутри стеклянной рамки дрожала всякий раз, когда Лука поворачивал её к Матвею, но не тянулась, как должна была тянуться к звериному следу. Она будто натыкалась на гладкую стену.

— Ну? — спросила Дина.

— Человеческий фон есть, — сказал Лука. — Сердце, дыхание, тепло, обычные следы тела. Звериный… — Он поморщился. — Где-то глубоко. Очень глубоко. Как через бетон и воду. Он не исчез полностью. Но наружу не выходит.

— Это временно? — спросила я.

— Не знаю.

— Лука.

— Не знаю, Лиза, — резко повторил он и тут же сжал губы, пожалев о тоне. — Прости. Я правда не знаю. Если вещество распадётся, след может вернуться. Если они связали порошок с чем-то ещё — может не вернуться сам. Если процедура повторится несколько раз, я вообще не уверен, что будет что возвращать.

Матвей слушал это без страха.

— Вы говорите так, будто зверь — орган, который необходимо сохранить, — сказал он.

— А для тебя что? — спросил Лука.

— Наследственная агрессия. Биологическое принуждение. Чужой голос тела.

Громов тихо сказал:

— Это их слова.

— Теперь мои.

— Нет, — сказала Вера.

Все посмотрели на неё.

Она поднялась. Медленно, держась за край стола, будто пол под ногами стал ненадёжным.

— Нет, — повторила она. — Это не твои слова. Ты можешь злиться на нас. Можешь не хотеть быть оборотнем. Можешь уйти куда угодно, и я всё равно буду ждать. Но ты не говорил так. Ты любил чинить сломанное, потому что говорил: если вещь звучала хоть раз, её нельзя выбрасывать, пока не попробуешь услышать снова. Ты не называл бы часть себя мусором после одного дня с чужими людьми.

Матвей посмотрел на неё долгим взглядом.

И впервые его спокойствие чуть треснуло.

Совсем немного. На секунду. В глазах мелькнуло что-то болезненное, быстрое, почти детское. Словно где-то очень глубоко действительно скребнулся тот, кто помнил разобранную скрипку, ночи с пневмонией, первую мастерскую, мамин голос. Потом белая тишина снова закрыла это.

— Ты страдаешь, — сказал он. — Белый круг может помочь и тебе.

Вера села обратно.

Не потому что согласилась. Потому что ноги её не удержали.

Я встала.

— Матвей, кто передал нам сообщение через вас?

Он перевёл взгляд на меня.

— Никто не передавал сообщение.

— Неправда.

— Я пришёл сам.

— Возможно. Но вы говорите не только от себя.

— Все люди говорят словами, которые когда-то услышали, — сказал он. — Вы тоже.

— Да. Разница в том, что я помню, от кого они.

Матвей смотрел на меня без враждебности. И от этого мне было холоднее. Я вдруг поняла, что в нём нет обычного сопротивления. Он не защищает Белый круг как фанатик. Не спорит, чтобы победить. Он просто несёт внутрь дома пустой центр этой идеи. Как человек, которому сделали больно, а потом убедили, что отсутствие боли и есть исцеление.

— Вы боитесь свободы, — сказал он.

— Я боюсь людей, которые продают ампутацию под видом свободы.

— Стая всегда так говорит.

— Я не стая.

— Вы жена альфы, — сказал Матвей.

Комната застыла.

Роман сделал один шаг. Не угрожающий даже. Просто мир вокруг него стал тяжелее. Я почувствовала через связь, как зверь поднялся в полный рост, но остановился у самой границы. Не за меня — рядом со мной. Разница была тонкая, но важная. Я не обернулась. Не хотела, чтобы Матвей увидел, будто мне нужно подтверждение.

— Это тоже их слова? — спросила я.

— Это факт.

— Фактов у меня много. Можно выбрать любой и сделать из него клетку. Свидетельница крови. Бывшая ошибка протокола. Жена альфы. Специалист по живому согласию. Дочь убитого. Женщина, которая осталась. Какой из них удобнее Белому кругу?

Матвей молчал.

— Кто просил вас сказать это мне? — спросила я.

Он посмотрел на свои руки. Руки, которые мать называла хорошими. Длинные пальцы, аккуратные ногти, маленький шрам на большом пальце — наверное, от инструмента. Руки лежали на коленях спокойно. Слишком спокойно.

— Мне сказали, что вы поймёте, — произнёс он наконец.

— Что именно?

— Свободу без привязанности.

Я усмехнулась. Не весело.

— Значит, они плохо изучили материал.

— Вы были связаны по ошибке.

— Да.

— Вас втянули в чужой звериный конфликт.

— Да.

— Вашу память когда-то закрыли, чтобы вы выжили.

— Да.

— Ваш отец погиб из-за старых систем.

— Да.

— И всё равно вы остались рядом с альфой, в доме стаи, под защитой связи.

Я почувствовала, как все в комнате ждут моего ответа. Не потому что сомневались. Потому что Белый круг бил точно. Он перечислял не ложь, а правду, только складывал её так, чтобы вывод стал чужим. Я действительно была связана по ошибке. Действительно боялась, что чувство не моё. Действительно ненавидела, когда за меня решали. Действительно имела все основания сказать: к чёрту зверей, стаи, связи, дома, альф и всю эту ночную романтику с запахом крови. Но я осталась. Не потому что связь победила меня. Потому что однажды между клеткой и пустотой я выбрала живого человека.

— Я осталась не под защитой связи, — сказала я. — Я осталась рядом с Романом. Связь — не причина. Она дорога. А по дороге можно уйти, можно прийти, можно стоять и ругаться посередине. Белый круг, судя по всему, предлагает взорвать дорогу, чтобы никто больше не заблудился. Звучит радикально. И глупо.

Дина тихо сказала:

— Вот это моя девочка.

Павел с планшета кашлянул.

— Формально образ дороги…

— Павел, молчи, — одновременно сказали мы с Диной.

Матвей впервые моргнул чуть чаще обычного. Как будто какая-то часть разговора не укладывалась в подготовленную схему. Я сделала шаг ближе, но остановилась на расстоянии, не вторгаясь.

— Матвей, — сказала я уже мягче. — Вы правда можете не хотеть быть оборотнем. Вы правда можете ненавидеть то, что с вами сделали. Вы правда можете отказаться от стаи, наставников, нашего дома, помощи Громова, консультаций Бюро, всего. Это ваше право. Но если после процедуры вы не узнаёте, как держать скрипку, если мать не чувствует в вас сына, если ваши слова звучат так, будто их дали вам в белой комнате, — это не свобода. Это вмешательство.

Он поднял на меня глаза.

— Я знаю, как держать скрипку.

— Тогда почему на фотографии держали неправильно?

Вера всхлипнула.

Матвей замер.

Вот теперь — по-настоящему.

Не надолго. На три секунды, может быть. Но в эти три секунды он не был гладким посланником Белого круга. Он был молодым человеком, которому сказали, что ему больше не больно, а потом задали вопрос, на который белая тишина не подготовила ответа. Его пальцы дёрнулись на коленях, словно вспомнили форму грифа, вес дерева, натяжение струн.

— Фотография была постановочной, — сказал он наконец.

— Кто её ставил?

— Это неважно.

— Для тебя или для них?

Он снова закрылся.

— Я устал, — сказал Матвей. — Я хотел увидеть мать. Увидел. Теперь хочу уйти.

Вера резко подняла голову.

— Нет.

Слово сорвалось у неё не приказом, а болью.

Матвей посмотрел на неё.

— Мама, я взрослый.

— Я знаю.

— Ты не можешь меня удерживать.

— Знаю.

— Тогда почему «нет»?

Она встала, медленно, будто каждое движение давалось через усилие.

— Потому что я мать. Я не могу запретить тебе уйти. Но могу сказать «нет», когда мой сын выходит из двери, за которой его ждут люди, сделавшие из него… — Она запнулась, не сумев закончить. — Я могу сказать «нет», даже если ты всё равно уйдёшь. Это тоже моя свобода.

Матвей смотрел на неё долго.

Потом кивнул.

— Я понимаю.

Нет, не понимал.

И это было невыносимо.

Роман отошёл от камина.

— Вы можете уйти, — сказал он.

Вера закрыла глаза.

— Но, — продолжил Громов, и в голосе его появился металл, — я обязан предупредить. Если вы вернётесь к тем, кто провёл процедуру, следующая может быть опаснее. Ваш зверь не исчез. Он загнан глубоко. Лука считает, что повторное воздействие может нанести вред.

— Лука не знает, что сделал Белый круг.

— Знаю достаточно, — буркнул Лука. — Они засунули тебе под язык неизвестную дрянь и надели маску. Уже хватает, чтобы считать их идиотами или преступниками. Возможно, оба варианта.

— Они помогли мне.

— Тогда пусть придут и объяснят состав.

— Они не доверяют стаям.

— А я не доверяю людям, которые прячут химию за философией, — ответил Лука.

Матвей поднялся.

И в ту же секунду дом отреагировал.

Не задержал. Не захлопнул двери. Не выставил защиту. Просто все стены, все старые балки, весь живой шум дома как будто попытались его почувствовать ещё раз — и снова не смогли. Я ощутила это почти физически: дом тянется к человеку и проходит сквозь него, как сквозь белый туман. Барсик, сидевший у двери, тихо зашипел. Первый раз за всё утро.

Матвей посмотрел на кота.

— Животные чувствуют изменения хуже людей, — сказал он.

— Барсик не животное, — автоматически сказала Дина. — Барсик местная форма суда.

Кот шипеть не перестал.

Матвей пошёл к выходу. Вера рванулась за ним, но остановилась сама. Это остановка была страшнее любого удержания. Я видела, как она поняла: если сейчас схватит его, он уйдёт не просто из дома, а от неё. Может быть, навсегда. Поэтому она стояла, дрожа, и отпускала сына, которого ждала всю ночь.

У двери Матвей вдруг остановился.

Я думала, он посмотрит на мать. Или на Громова. Или на Луку, который сжимал прибор так, будто хотел швырнуть его в стену. Но Матвей повернулся ко мне.

И в этот момент всё в нём изменилось.

Не лицо. Не поза. Но взгляд. Словно через спокойные глаза на секунду посмотрел кто-то другой. Не Мертин, не старый архивный холод, не знакомая жадность контроля. Иная пустота. Белая, убеждённая, почти ласковая.

— Елизавета Светлова, — сказал Матвей.

Роман сразу шагнул ближе.

— Аккуратнее, — произнёс он тихо.

Матвей не обратил внимания.

— Белый круг благодарит вас за то, что вы так хорошо умеете говорить о выборе, — сказал он. — Именно поэтому вам первой нужно понять, как много в вашем выборе осталось чужого.

Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы.

— Передайте Белому кругу, что заочные психологические диагнозы я принимаю только по предварительной записи, — сказала я.

Он улыбнулся.

Не Матвеевой улыбкой. Я уже понимала это, хотя знала его меньше суток.

— Белый круг начнёт с вас, — произнёс он спокойно. — Жена альфы должна первой узнать, как звучит настоящая свобода.

И дом зарычал.

Не Роман.

Дом.

Низко, глубоко, стенами, полом, старой древесиной, стеклом в окнах, лестницей, дверными петлями, всем тем, что когда-то училось быть клеткой, потом стало убежищем, а теперь впервые услышало, что кто-то собирается войти внутрь не с цепью, а с пустотой.

Матвей моргнул.

На секунду в его лице снова появилось что-то живое. Испуг. Боль. Растерянность. Он схватился за косяк, будто потерял равновесие, и Вера вскрикнула:

— Матвей!

Но белая гладкость вернулась почти сразу. Он выпрямился, открыл дверь и вышел на крыльцо.

Роман не бросился за ним.

Я знала, чего это ему стоило. Связь между нами раскалилась от усилия удержаться. Он мог догнать Матвея за несколько секунд. Мог перехватить, прижать к стене, заставить сказать, куда идти, кто ждёт, где Белый круг. Старый альфа сделал бы это, и многие в доме, возможно, даже не осудили бы. Но Матвей пришёл сам. Уходил сам. И вся ловушка была построена именно на том, чтобы Громов забыл, чему учился.

Поэтому Роман стоял у двери и смотрел, как человек без запаха проходит по мокрой дорожке к воротам.

Вера осела на стул.

Марта успела подхватить её за плечи.

— Дыши, — сказала Марта жёстко. — Слышишь меня? Дыши. Он жив. Он ушёл ногами. Значит, ногами может и вернуться.

Вера смотрела на открытую дверь.

— Это был он? — спросила она. — Лиза, скажите мне правду. Это был мой сын?

Я не знала, как ответить так, чтобы не солгать и не добить.

— Да, — сказала я после паузы. — Но не весь.

Она закрыла лицо руками.

Лука резко развернулся и пошёл к подвалу.

— Я найду, чем эту дрянь отмывать, — бросил он.

— Лука, — сказала Дина.

— Не сейчас.

— Я с тобой.

— Я сказал не сейчас.

— А я услышала «мне страшно одному, но я хамлю, потому что иначе не умею», — ответила Дина и пошла следом.

Павел на планшете выглядел серым.

— Лиза, Роман, — сказал он. — Я зафиксировал разговор. Не полностью, но достаточно. Фраза про вас — прямая угроза.

— Да, — ответила я.

Мой голос звучал спокойно. Удивительно спокойно.

Роман наконец повернулся ко мне.

— Лиза.

— Я здесь.

— Они не подойдут к тебе.

Старый ответ был бы: не решай за меня. Не обещай то, что не можешь гарантировать. Не превращай меня в центр охраны. И я всё ещё могла бы это сказать. Но сейчас в его словах не было клетки. Только страх, злость и любовь, которой пока трудно стоять спокойно, когда кто-то произносит моё имя чужим голосом.

— Подойдут, — сказала я. — Они уже подошли.

Он замолчал.

За окнами Матвей дошёл до ворот. Они открылись перед ним сами, потому что дом больше не имел права держать. Белый утренний свет лёг на мокрую дорожку. Парень вышел за пределы двора, остановился на секунду и не обернулся.

Потом ушёл.

И только когда ворота закрылись, я поняла, что всё это время держала руку на запястье, там, где под кожей тихо светилась наша связь.

Живая.

Тёплая.

Моя.

Пока моя.

Вера Осипова плакала за столом беззвучно. Марта держала её за плечи и смотрела в окно так, будто уже составила личный список людей, которых собирается накормить супом, связать полотенцем и заставить покаяться. Роман стоял у двери. Дом вокруг нас глухо дышал тревогой. А я смотрела на тонкую линию на своём запястье и впервые за долгое время не просто боялась за связь.

Я боялась, что кто-то попытается назвать её отсутствие свободой.

И что на секунду, всего на одну слабую человеческую секунду, я захочу услышать, как звучит тишина.

Глава 6. Свобода без сердца

После ухода Матвея дом ещё долго не мог вернуть себе обычный шум.

Это было странно и страшно, потому что за последние месяцы я успела привыкнуть: этот дом переживал беды громко. Если кто-то возвращался из тяжёлого разговора в Бюро, Марта ставила перед ним тарелку так, будто еда являлась официальной формой сопротивления. Если молодые ругались со старшими, стены скрипели, лестница ворчала, Лука матерился из подвала, а Дина произносила что-нибудь такое, после чего Павел начинал искать в законе норму о моральном ущербе от метафор. Если кому-то снился старый подвал, на кухне появлялись люди с кружками, пледами, чужими свитерами, сухарями, злостью и глупыми историями, которые рассказывали не потому, что смешно, а потому что живым иногда нужно слышать хоть что-то, кроме собственного страха. Дом не был тихим убежищем. Он был шумным, кривым, тёплым доказательством того, что после клетки люди могут мешать друг другу жить и всё равно оставаться рядом.

Но теперь дом молчал.

Не как ночью. Не как перед угрозой. И даже не так, как он замер у северной двери, когда Вера Осипова впервые постучала под дождём. Тогда в тишине была настороженность. Теперь в ней была растерянность. Матвей вошёл, поговорил, ушёл, а дом будто продолжал держать в себе пустое место, оставшееся после его присутствия. На полу гостиной не было следов. В кресле, где он сидел, не осталось ничего, кроме лёгкой вмятины на подушке. Но даже эта вмятина казалась чужой, механической, не связанной с человеком. Я смотрела на неё и думала, что раньше не понимала, как много живой памяти хранит тело пространства: запах одежды, тепло ладоней на столе, небрежный поворот чашки, сбившееся дыхание, неловкое движение плеча, всё то, что остаётся после человека, даже если он пробыл рядом десять минут. После Матвея осталось отсутствие.

Вера Осипова сидела на диване, завернувшись в мартин платок, и смотрела на закрытую дверь.

Она не плакала уже. Слёзы закончились, как заканчивается дождь после слишком долгой ночи: не потому что небо стало ясным, а потому что в нём временно не осталось воды. Марта устроилась рядом и держала её за руку. Не утешала. Просто держала, и это было намного честнее любых слов. Павел всё ещё был на планшете, но молчал, хотя обычно молчание давалось ему с трудом, особенно когда в комнате происходило что-то юридически невозможное. Орлов приехал через двадцать минут после ухода Матвея, выслушал короткий пересказ, посмотрел запись с камеры у ворот и стал ещё мрачнее. Лука ходил по гостиной с прибором, который время от времени жалобно щёлкал, будто тоже не знал, как описать происходящее. Дина стояла у окна, укутавшись в плед, и смотрела на дорогу за воротами так яростно, словно могла вернуть Матвея одним взглядом, если достаточно сильно возненавидит направление, в котором он ушёл.

Роман стоял у камина.

Не сел. Не подошёл к Вере, не начал отдавать распоряжения, не ушёл во двор. Просто стоял. Внешне неподвижный, почти спокойный, но связь между нами была натянута так, что мне казалось: если кто-то сейчас скажет ещё одну красивую фразу о свободе, в комнате может треснуть не только воздух. Его зверь не рычал. И это тоже было плохо. Громов в ярости был страшен, но понятен. Громов в такой тишине становился похож на чёрную грозу, которая ещё не решила, куда ударить.

— Я должна радоваться, — сказала Вера Осипова вдруг.

Все посмотрели на неё.

Она не подняла головы, продолжала смотреть на дверь, за которой исчез сын. Пальцы её лежали в мартиной ладони, и я видела, как Марта чуть сильнее сжала их, но не перебила.

— Он жив, — произнесла Вера глухо. — Мой сын жив. Я видела его. Я трогала его лицо. У него нет ран. Он ходит, говорит, дышит. Я должна благодарить Бога, судьбу, вас, кого угодно. Должна сидеть здесь и повторять: живой, живой, живой. А я… — Она замолчала и наконец повернулась ко мне. — А я всё думаю, что он ушёл ещё вчера. А сегодня пришло что-то с его лицом и голосом, чтобы сказать мне, что моя любовь была зависимостью от запаха.

— Вера Сергеевна, — осторожно начал Павел с экрана, но запнулся, потому что никакая юридическая формула здесь не выдерживала.

— Я плохая мать? — спросила она. — Если не могу просто радоваться?

— Нет, — сказала Марта сразу, жёстко, почти сердито. — Плохая мать сейчас сказала бы: «Главное, что он жив, остальное неважно», и заставила бы себя не видеть. А вы видите. Это больно, но это не плохая мать.

Вера закрыла глаза.

— Я не почувствовала его. Я обняла собственного ребёнка и не почувствовала его. Как будто мне дали чистую простыню вместо одеяла, которым он укрывался двадцать четыре года.

Лука остановился у кресла, где сидел Матвей.

— Это не ваша вина, — сказал он неуклюже, но очень серьёзно. — Они повредили след. Не эмоцию. Не вашу память. То, как его тело и зверь отвечали миру.

— Но я человек, — тихо сказала Вера. — Я не должна была это чувствовать.

— Человек тоже помнит телом, — сказала я.

Эта фраза вышла сама. Я не планировала. Но как только произнесла, поняла, что в ней и есть то, вокруг чего теперь собиралась вся новая беда. Не связь, не стая, не зверь в узком смысле. Тело. Живая память тела, которая знает больше, чем человек успел оформить в мысли. Мать узнаёт ребёнка до слов. Влюблённый понимает шаги в коридоре. Дом принимает не статус, а присутствие. Зверь внутри оборотня не просто рычит, а хранит дорогу к своим. Белый круг, как выяснялось, не просто рвал связи. Он бил туда, где живое узнаёт живое раньше разума.

Вера посмотрела на меня.

— Тогда что они сделали с его телом?

Я не знала, как ответить.

Лука ответил за меня, потому что, в отличие от меня, уже смотрел на это как мастер, пусть и мастер, которому очень хотелось разбить собственные инструменты.

— Они заглушили отклик, — сказал он. — Не весь. Полностью такое не сделать одной процедурой, если он родился оборотнем. Но наружный слой следа срезан почти до нуля. Звериный отклик загнан глубже. Человеческое тело осталось, память мозга, видимо, тоже, но… — Он нахмурился, подбирая слова, и посмотрел на меня, будто просил помочь перевести технический ужас на человеческий язык.

— Но тело перестало отвечать тем, кого знало, — сказала я.

— Да, — кивнул Лука. — Примерно так.

Дина тихо выругалась у окна.

— То есть они сделали его спокойным за счёт того, что вынули из него тревогу вместе с дорогой домой?

— Дина, это упрощение, — начал Павел.

— Зато верное, — сказал Лука неожиданно.

Павел замолчал.

Орлов, всё это время просматривавший запись на телефоне, поднял голову.

— На улице он шёл спокойно, — сказал он. — Не оглядывался. Не искал, нет ли хвоста. Не пытался уйти через слепую зону. Просто дошёл до угла, где его, скорее всего, подобрали.

— Машина? — спросил Громов.

Это было первое слово, которое он произнёс после ухода Матвея.

— Камеры поймали серый фургон без опознавательных знаков, — ответил Орлов. — Номера залеплены грязью. Водитель не виден. Но Матвей сел сам. Никто его не тащил.

— Конечно, сам, — сказала Дина с горькой усмешкой. — Зачем тащить человека, если сначала можно сделать так, чтобы ему больше не хотелось сопротивляться?

— Не факт, что он не сопротивлялся бы, — осторожно сказал Павел. — Мы должны быть точны.

— Павел, — Дина резко повернулась к планшету, — иногда твоя точность похожа на попытку поставить линейку на пожар.

Он устало снял очки.

— А иногда твоя злость хочет заменить доказательства. Я понимаю, что ты чувствуешь…

— Нет, — перебила она. — Не понимаешь.

— Понимаю достаточно, чтобы не хотеть, чтобы тебя использовали так же, как его, — сказал Павел.

Дина открыла рот, но не нашла быстрой колкости. Только сильнее закуталась в плед и отвернулась к окну. Мне показалось, что Павел хотел добавить что-то ещё, но не стал. Возможно, впервые за утро его юридическая осторожность была не слабостью, а способом не позволить нам всем сорваться туда, где Белый круг уже подготовил ловушку.

Громов отошёл от камина.

— Орлов, поднимай все камеры по маршруту фургона, — сказал он. — Дина, свяжись с теми, кто мониторил чаты. Пусть ищут любые упоминания возвращений после процедуры. Лука, мне нужен способ чувствовать порошок до того, как он окажется во рту у следующего. Павел, оформляй угрозу как применение неизвестного вещества против людей с особым следом. Инессу подключить немедленно. Марта…

— Я сама знаю, что мне делать, — сказала Марта, не отпуская руку Веры. — Не командуй на моей кухне, даже если мы не на кухне.

Роман кивнул.

— Хорошо.

— А ты? — спросила я.

Он повернулся ко мне.

В его взгляде было то, чего я боялась: решение, принятое на скорости боли.

— Я найду их, — сказал Роман. — Сегодня.

— Как?

— По людям, которые с ними связаны. По чатам. По фургону. По запаху порошка. По тем, кто выходил на Матвея. По любому следу.

— Следа нет.

— Значит, по тем, кто оставил пустоту.

— И что потом?

Он не ответил сразу.

Марта подняла голову. Орлов перестал листать запись. Лука сжал прибор. Дина у окна замерла. Даже Павел на экране затих так, будто связь зависла не технически, а от напряжения. Роман смотрел на меня, и я видела, как внутри него сталкиваются две силы: новый альфа, который спрашивает, и старый зверь, который знает, что с теми, кто приходит за твоими, разговаривать поздно. Матвей ушёл живым, но оставил в доме рану, которую хотелось закрыть действием. Любым. Быстрым. Жёстким. Окончательным.