Жена по выбору для Альфы из клетки

Глава 1. Жена не по протоколу

Женой альфы меня впервые официально назвали в очереди за хлебом.

Не в Бюро, не в доме стаи, не на каком-нибудь древнем круге под луной, где старшие оборотни с серьёзными лицами решают, кто кому принадлежит по крови, зверю, запаху и ещё бог знает чему. Нет. Это случилось в самой обычной булочной рядом с моей квартирой, где продавщица тётя Нина, женщина с лицом человека, пережившего три ремонта, две смены поставщиков муки и бесконечное количество покупателей, которые не знают, чего хотят, вдруг посмотрела на меня поверх витрины с рогаликами и сказала:

— Вам, наверное, побольше надо. У вас теперь муж крупный.

Я замерла с пакетом молока в руке.

— У меня теперь кто?

— Муж, — спокойно сказала тётя Нина и, не дожидаясь моего согласия, положила в пакет ещё одну булочку с маком. — Тот высокий. Чёрный. С бородой. Глаза такие, что я бы ему несвежий батон не продала даже под страхом налоговой. Он вчера заходил. Спросил, какой хлеб вы берёте. Вежливый. Но страшный.

Я закрыла глаза.

— Он не муж.

— А кто?

Вот это был прекрасный вопрос для восьми утра, очереди из трёх пенсионерок и одного мужчины в спортивной куртке, который до этого очень сосредоточенно выбирал слойку, а теперь перестал дышать, чтобы не пропустить объяснение. Формулировок было много. Добровольный союз. Закреплённая парная связь. Неархивируемый живой контур. Альфа новой стаи. Женщина, которая сама сказала «да», но всё ещё ненавидит, когда за неё расставляют таблички. Роман Громов, бывший незаконно изолированный объект специзолятора, теперь глава добровольной стаи, мой опасный, упрямый, слишком молчаливый мужчина, который научился стучать в закрытые двери. Но всё это было слишком длинно для булочной.

— Сложно, — сказала я.

Тётя Нина понимающе кивнула так, будто за годы торговли хлебом слышала и не такое.

— Значит, почти муж.

— Нет.

— Но хлеб ему ваш нужен.

— Хлеб ему нужен потому, что Марта вчера сказала, что если он ещё раз купит этот кирпич из супермаркета, она выгонит его из собственного дома.

— Марта правильно сказала, — одобрила тётя Нина. — Мужиков надо кормить нормально, особенно если страшные.

— Он не…

Я поняла, что проигрываю булочной, тёте Нине, хлебу и общественному мнению одновременно, и молча заплатила. В пакет мне всё-таки положили лишнюю булочку с маком. «Для крупного», как выразилась тётя Нина. Я вышла на улицу, вдохнула холодный утренний воздух и посмотрела на своё запястье. Тонкий светлый след закреплённой связи был почти незаметен под рукавом. Он не жёг, не требовал, не тянул меня обратно в дом стаи, не указывал, где сейчас Роман, хотя если прислушаться, можно было почувствовать его присутствие где-то на краю внутреннего слуха: тяжёлое, спокойное, живое. Не цепь. Не поводок. Не протокол. Просто открытая дверь, которую мы оба согласились не захлопывать.

Я больше не была невестой по ошибке.

Формально, если верить Павлу Игоревичу, слово «невеста» вообще не соответствовало текущему статусу, потому что добровольное закрепление парной связи не равнозначно гражданскому браку, стайному брачному договору, родовому союзу или любому иному виду имущественно-семейной регистрации, и вообще «Лиза, прошу тебя, не называй это так при комиссии, у них и без того нервная система подорвана». Но читатели городских сплетен, тётя Нина из булочной, старшие оборотни и, как выяснилось, часть новых жильцов дома стаи не разделяли тонкости Павловой правовой мысли. Для них всё было проще: альфа выбрал женщину, женщина осталась рядом, связь закреплена, дом принял, значит — жена альфы.

А вот с этим у меня начинались проблемы.

Моя жизнь после падения Мертина стала странно разделённой, как будто я одновременно жила в трёх местах и ни одно не хотела отдавать полностью. В квартире оставались мои книги, кружки, старый диван, окно на двор, фотографии отца, мамина близость через два квартала и Барсик, который по-прежнему считал, что все великие исторические потрясения нужны только для того, чтобы люди наконец поняли: миска должна наполняться вовремя. В новой группе по свидетельским процедурам меня ждали дела, от которых иногда хотелось уехать в лес и разговаривать только с мхом, но я всё равно приходила, потому что там, где раньше живых людей превращали в материалы, теперь требовались очень вредные люди с памятью о том, как это начинается. А дом стаи… дом стаи больше не был местом, куда меня притащили обстоятельства, кровь, ошибка в протоколе и опасный альфа из клетки. Он стал шумным, непредсказуемым, тёплым, местами невыносимым домом, где каждый второй человек что-то лечил, вспоминал, чинил, спорил, выбирал или пытался не выбирать слишком громко.

Поэтому утро началось в моей квартире, продолжилось в булочной, потом перетекло в Бюро, которое теперь называло себя обновлённой службой переходного надзора, хотя все нормальные люди всё равно говорили «Бюро» и смотрели на вывеску с выражением лёгкого недоверия. На входе больше не стояли прежние охранники с лицами металлических шкафов. Часть сотрудников уволили, часть отстранили, часть сами ушли, не выдержав того, что старые кабинеты теперь приходилось открывать для пострадавших, а не только для внутренних проверок. В холле всё ещё пахло бумагой, кофе и страхом перед начальством, но к этому запаху добавилось новое — нервная надежда. Плохая, ломкая, временами слишком громкая, но надежда.

Мой кабинет был маленький, временный и по документам вообще числился комнатой предварительных консультаций. На двери висела табличка: «Светлова Е.А. Специалист по живому согласию и свидетельским процедурам». Дина, увидев эту табличку, сказала, что звучит так, будто я официально разрешаю людям быть живыми, если они заранее записались. Павел хотел объяснить, что формулировка прошла три согласования, потом посмотрел на моё лицо и решил промолчать. Я табличку не сняла. Во-первых, потому что Павел действительно старался. Во-вторых, потому что после Мертина даже корявое словосочетание «живое согласие» казалось маленькой победой над всеми «объектами», «носителями» и «опасными формами».

Первым посетителем в тот день был мужчина лет тридцати пяти, бывший участник ложной пары. Он пришёл не жаловаться и не требовать немедленного разрыва. Он хотел понять, имеет ли право оставить часть связи, если она началась неправильно, но за годы в ней выросло что-то настоящее. Сидел напротив меня, сжимал в руках папку и всё время повторял:

— Я понимаю, что это было насилие. Но если я скажу, что всё было ложью, я предам десять лет жизни. А если скажу, что не ложь, будто оправдаю тех, кто нас связал.

Раньше Бюро обожало такие случаи, потому что в них легко было спрятать человека за категорией. Ложная пара — разорвать. Истинная — закрепить. Опасная — наблюдать. Нестабильная — ограничить. Сейчас мы учились говорить иначе, и это было мучительно медленно.

— Вы не обязаны называть всю жизнь одним словом, — сказала я. — Связь могла начаться насилием, а внутри неё могли появиться ваши собственные решения. Одно не отменяет другое. Главное, чтобы теперь вы оба имели право пересмотреть, подтвердить или отпустить — без давления, без долга, без страха, что кто-то придёт и скажет, как правильно.

Мужчина долго молчал. Потом кивнул, будто ему не дали ответа, но вернули право задать вопрос самому себе. Иногда это было больше, чем ответ.

После него была девушка, которой вернули часть звериного следа. Она боялась спать, потому что во сне слышала волчий вой и просыпалась с ощущением, что внутри неё живёт чужое животное. Я не была врачом, не была контурным специалистом и уж точно не была экспертом по подростковым оборотням, которые выросли в человеческих семьях и теперь обнаружили в себе клыки не только как метафору. Но я знала, каково это — однажды узнать, что часть тебя всё время лежала за закрытой дверью, а взрослые называли это защитой. Поэтому мы не говорили о звере как об угрозе. Говорили о праве знакомиться постепенно. О том, что страх не доказывает чужеродность. О том, что не всякое внутреннее рычание требует немедленно запереть его обратно.

К обеду у меня болела голова, в телефоне было четыре сообщения от Павла, два от Дины, одно от мамы и одно от Романа.

Мама прислала фотографию отца, где он стоял на кухне в старой квартире, держал в руках сломанный чайник и выглядел так, будто только что победил сложную технику силой харизмы. Подпись была короткая: «Нашла вчера. Кажется, он был очень горд». Я улыбнулась. Боль больше не исчезала, но стала другой: не чёрным провалом, а живой линией, по которой иногда можно было пройти, не падая. Я ответила: «Он выглядит как человек, который собирается сказать, что всё починил, хотя стало хуже». Мама почти сразу прислала: «Так и было». И смайлик. Маленький, осторожный. Мы всё ещё учились говорить о нём без того, чтобы прошлое разрывало нам горло. Но теперь говорили.

Дина написала: «Если Павел снова скажет "в рамках допустимого", я совершу недопустимое». Через минуту: «Не отвечай, это не просьба о помощи, это просто крик души». Ещё через минуту: «Но если у тебя есть булочка, приезжай быстрее». Я посмотрела на пакет из булочной и подумала, что тётя Нина, сама того не зная, работает на стабилизацию реформы Бюро.

Павел прислал проект новых правил по добровольному пересмотру связей, три пометки «посмотри, пожалуйста, человеческим взглядом» и одно отчаянное: «Дина угрожает переименовать весь раздел». Я ответила: «Если раздел называется "Порядок подтверждения субъективно переживаемой добровольности", я на её стороне». Павел ничего не ответил. Возможно, переживал.

Роман написал только: «Вечером круг старших. Будут говорить о тебе. Приехать лучше до семи, если хочешь присутствовать. Если не хочешь — я сам».

Я смотрела на сообщение дольше, чем требовалось.

Вот это «если хочешь» всё ещё было для нас новым. Не вежливым украшением фразы, не способом сделать вид, что выбор есть. Настоящим. Он мог сам. Без меня. Мог прийти на круг старших и сказать им своим тихим, тяжёлым голосом, что Лиза Светлова не является приложением к его статусу и не будет выполнять стайные обязанности по списку. Роман вообще многое мог сказать так, что у людей отпадало желание спорить до следующей весны. Но он спрашивал, хочу ли я присутствовать, потому что речь шла обо мне. И потому что мы договорились: никакие решения обо мне без меня, даже если эти решения хорошие, правильные и защищающие.

Я написала: «Приеду».

Через несколько секунд пришло: «Встречу у ворот».

Я улыбнулась и набрала: «Не надо. Я умею входить в дом».

Пауза была чуть длиннее.

Потом: «Знаю. Всё равно буду во дворе».

Вот это был весь Громов. Уже не держит, но всё равно стоит там, где может увидеть, как я вхожу. Иногда прогресс у опасного альфы выглядит не как полная смена характера, а как то, что он перестаёт называть свою тревогу приказом.

В дом стаи я приехала ближе к вечеру, с булочками, папкой документов, усталой головой и внутренним ощущением, что сейчас меня будут аккуратно превращать в должность. Громов действительно стоял во дворе. Не у ворот, как обещал, а чуть дальше, у старой дорожки к саду, чтобы формально не встречать меня на входе и не нарушать мою гордую самостоятельность. Он был в чёрной рубашке с закатанными рукавами, на предплечье виднелись татуировки, волосы ещё влажные после душа или дождя, взгляд тяжёлый, но когда он увидел меня, связь между нами отозвалась теплом. Не вспышкой. Не болезненным рывком. Спокойным узнаванием.

— Выглядите так, будто Бюро снова пыталось объяснить живым людям, как им жить, — сказал он.

— Почти. Сегодня мы называли это консультациями.

Он взял у меня пакет с булочками, но папку я не отдала. Он заметил и не стал предлагать второй раз.

— Тебя ждут.

— Старшие?

— Да.

— Уже решили, что я опоздала как жена альфы?

— Ещё нет. Но у Аглаи Матвеевны лицо человека, который готов.

Я вздохнула.

— Прекрасно. Я обожаю входить в комнату, где меня уже назначили.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Хочешь, я начну?

— Нет.

— Хорошо.

— Вы слишком быстро согласились. Подозрительно.

— Учусь.

— У кого?

— У женщины, которая однажды сказала мне, что дверь закрыта не для красоты.

Я почувствовала, как внутри что-то мягко дрогнуло. Не связь. Или не только связь. Память о той первой комнате, где я требовала правила, о двери, в которую он теперь стучал, о том, как далеко мы ушли от «будешь семь дней» до «хочешь, я начну?».

— Тогда пойдёмте, — сказала я. — Пока Аглая Матвеевна не составила для меня должностную инструкцию.

Дом встретил меня шумом.

В гостиной кто-то спорил о дежурствах, на лестнице сидела девочка с книгой и делала вид, что читает, хотя явно слушала взрослых, Лука из подвала кричал, что если кто-то ещё раз назовёт южный ход «тайным лазом», он устроит всем экскурсию с обязательным экзаменом, Марта на кухне командовала тремя людьми сразу, а Барсик сидел на перилах, как тёмно-серый герб независимой кошачьей державы. Увидев меня, он сошёл вниз медленно, торжественно и остановился перед Громовым. Громов посмотрел на пакет с булочками, на кота, потом на меня.

— Он знает.

— Он всегда знает.

— Булочки с маком?

— Для крупного, — сказала я.

Громов приподнял бровь.

— Для кого?

— Неважно.

Барсик мяукнул так, что я предпочла отдать ему моральную победу и пройти в гостиную.

Круг старших собрался не в старом зале, где раньше стены давили родовыми знаками, а в большой гостиной, которую за последние месяцы окончательно испортили жизнью. На одном кресле лежал плед Дины, на подоконнике — чашка Луки с засохшим чаем, у камина стояла корзина с детскими игрушками, на столе лежали документы Павла, хотя самого Павла не было: он сегодня застрял в Бюро и обещал подключиться по связи, если кто-нибудь попытается «оформить Лизу в собственность стаи». Дина это сообщение зачитала вслух и добавила: «Я бы приехала ради такого зрелища, но Павел говорит, что нельзя бросать слушание. Передайте старшим моё презрение заранее». Я решила, что Дину лучше цитировать выборочно.

Старшие сидели по правую сторону от камина. Аглая Матвеевна, сухая, прямая, с тростью у колена; седой мужчина по имени Ратмир, представлявший боковую линию; широкоплечая оборотница Илона, чьё лицо всегда выражало сомнение в умственных способностях современности; ещё двое, которых я знала меньше, но уже научилась распознавать по взглядам: они относились ко мне с уважением, осторожностью и лёгким ужасом, как к человеку, который может в любой момент сказать что-то юридически неудобное. Молодые держались ближе к дверям, хотя формально их никто не приглашал. Марта сидела у стены с таким видом, будто круг старших находится у неё на кухне и потому обязан вести себя прилично. Громов встал не во главе стола, а сбоку, оставив центр пустым.

Я оценила.

Старый порядок очень любил центры. Кто в центре, тот и главный, кто главный, тот решает. Новая стая всё ещё училась тому, что иногда центр нужен не человеку, а вопросу.

— Елизавета Андреевна, — начала Аглая Матвеевна.

Когда старшие оборотни называли меня полным именем-отчеством, я всегда внутренне проверяла, не нарушила ли я древний договор, не оскорбила ли луну и не села ли случайно на чей-нибудь родовой символ. Впрочем, чаще всего я просто существовала неправильно.

— Мы рады, что вы пришли.

— Я тоже решила послушать, как моя жизнь выглядит в третьем лице.

Кто-то из молодых у двери тихо кашлянул, скрывая смешок. Аглая Матвеевна не улыбнулась, но в её глазах мелькнуло что-то почти живое.

— Никто не собирается решать вашу жизнь без вас.

— Отличное начало.

— Но после закрепления связи с Романом Владимировичем ваш статус в доме изменился.

— Мой статус в доме изменился в тот момент, когда дом научился спрашивать, хочу ли я войти.

— Это красивая фраза, — сухо сказал Ратмир. — Но стая не может жить одними красивыми фразами.

— Согласна. Поэтому я принесла булочки.

Теперь уже усмехнулся даже кто-то из старших. Громов стоял неподвижно, но связь между нами тихо потеплела. Ему было смешно. Снаружи почти незаметно, но я уже знала.

Аглая Матвеевна постучала пальцами по трости.

— Речь не о шутках. Речь о порядке. У альфы новой стаи появилась закреплённая пара. Для молодых, для спасённых, для старых линий это знак. Хотим мы или нет, вас будут воспринимать как жену альфы.

— Уже воспринимают. Даже в булочной.

Илона нахмурилась.

— Тогда вы должны понимать, что у такого положения есть обязанности.

Вот оно.

Слово «должны» вошло в комнату тихо, но дом услышал. Я почувствовала, как где-то в стенах прошёл едва заметный гул. Не угроза. Предупреждение. Дом не любил это слово, когда его произносили слишком уверенно.

Громов чуть сдвинулся.

Я подняла руку, останавливая его.

— Перечислите, пожалуйста.

Илона, кажется, ждала сопротивления, а не вежливой просьбы. Но список у неё был готов. Конечно, был. Старые структуры вообще выживают благодаря спискам, которые кто-то когда-то составил и больше не пересматривал, потому что «так принято».

— Жена альфы присутствует на внутренних кругах, когда обсуждаются семейные и парные дела. Она принимает женщин и детей, пришедших под защиту дома. Она помогает Марте распределять бытовые обязанности. Она не вмешивается в решения боевого круга, но поддерживает авторитет альфы перед стаей. Она не покидает дом без уведомления во время угрозы. Она…

— Подождите, — сказала я.

Илона замолчала.

Я посмотрела на Громова. Он смотрел не на неё — на меня. Тёмно, внимательно. Не спасая. Не перебивая. Рядом.

— Давайте разделим, — сказала я. — Присутствовать на кругах я могу, если тема касается меня, свидетельских процедур или людей, которым нужна моя помощь. Принимать женщин и детей могу, если они сами хотят говорить со мной, а не потому, что я теперь женская половина альфьего кабинета. Помогать Марте могу, если Марта попросит, но я очень сомневаюсь, что Марта мечтает получить меня в подчинённые.

— Не мечтаю, — сказала Марта с места. — Она картошку чистит медленно и спорит с ножом.

— Вот видите. Бытовые обязанности дома распределяются не по моему браслету, а по тому, кто что умеет и кто сегодня не успел спрятаться от Марты.

Марта одобрительно хмыкнула.

— Поддерживать авторитет Романа перед стаей я не обязана, — продолжила я, и вот тут в комнате стало тише. — Если его авторитет держится на том, что я киваю рядом, значит, у нас проблема не с женой альфы, а с альфой. Я могу поддерживать его как человека, которого выбрала. Могу спорить с ним при всех, если считаю, что он ошибается. Могу не соглашаться. И если новая стая этого не выдержит, значит, она не новая.

Громов опустил голову на секунду. Не от стыда. Скорее, чтобы скрыть выражение лица. Но связь выдала: ему было не просто приятно. Ему было важно.

Ратмир нахмурился.

— Вы понимаете, что публичное несогласие пары альфы может расколоть стаю?

— Публичная ложь пары альфы расколет её быстрее. Просто не сразу.

У двери кто-то из молодых тихо сказал:

— Хорошо сказала.

Илона резко повернулась, но виновника не нашла. В доме с большим количеством молодых оборотней анонимность держалась плохо, но иногда всё-таки держалась.

Аглая Матвеевна смотрела на меня долго. В ней было меньше раздражения, чем я ожидала. Больше усталого внимания.

— А дом во время угрозы? — спросила она. — Вы оставляете за собой право уйти, даже если ваше отсутствие ослабит Романа?

Больное место. Не только моё. Громова тоже. Связь между нами стала тише, будто ждала, как мы произнесём это вслух.

— Да, — сказала я.

Громов не двинулся.

— И оставляю за ним право не делать моё присутствие условием своей устойчивости. Мы уже проходили историю, где один человек становился единственной стеной для всех. Плохо закончилось.

Аглая Матвеевна перевела взгляд на Громова.

— Роман Владимирович?

Он наконец заговорил.

— Лиза не должность при стае.

Ни громко. Ни красиво. Просто.

В комнате стало ещё тише.

— Она моя жена, — сказал он, и у меня всё равно дрогнуло что-то внутри от этого слова, потому что теперь оно было не ловушкой, а выбором. — Потому что сама сказала да. Не потому что дом назначил, не потому что связь требует, не потому что старые правила нашли пустое место в списке. Если она захочет принимать людей — будет. Если захочет спорить со мной — будет. Если захочет уйти в свою квартиру — уйдёт. Если во время угрозы она решит, что нужна здесь, останется. Если решит иначе, я буду ненавидеть это и всё равно не сделаю из неё заложницу моей силы.

Вот тут старшие замолчали уже по-настоящему.

Наверное, им было трудно. Не потому что они злые, а потому что их учили иначе. Альфа держит. Пара альфы укрепляет. Дом выстраивается вокруг центра. Угроза требует плотности. Свобода хороша после победы, но не во время опасности. Они прожили так долгие годы. Кто-то выжил именно поэтому. И теперь мы с Громовым стояли перед ними и говорили: старый способ выживания слишком легко становится клеткой, а новая стая должна рискнуть другим порядком.

— Вы разрушаете форму, — сказала Илона.

— Нет, — ответил Громов. — Мы меняем основание.

— Красиво звучит, — сухо заметил Ратмир.

— Тяжело делается, — сказал он. — Красоты мало.

Марта вдруг встала.

Все посмотрели на неё.

— Я всю жизнь видела жён альф, старших женщин, младших женщин, родовых женщин, полезных женщин, опасных женщин, слишком громких женщин и слишком тихих женщин, — сказала она. — И знаете, что я поняла? Как только женщину называют по функции, от неё сразу хотят, чтобы она меньше мешала. Лиза мешает хорошо. Пусть мешает.

Я не знала, благодарить за это или возмутиться.

— Марта…

— Молчи, я тебя хвалю.

— Странно.

— Как умею.

Аглая Матвеевна неожиданно улыбнулась краем губ. Едва заметно. Если бы я не смотрела прямо, пропустила бы.

— Марта всегда умела выразить суть без лишней дипломатии.

— Дипломатия портит суп, — ответила Марта.

Ратмир, кажется, хотел вернуть разговор к серьёзности, но в этот момент на столе ожил планшет Павла. Видимо, он всё-таки подключился. На экране появилось его измученное лицо, за плечом мелькнула Дина с булочкой.

— Прошу прощения, — сказал Павел. — Я услышал последние три минуты и считаю необходимым официально поддержать позицию Светловой Е.А.

— Павел Игоревич, — сказала я, — вы подслушивали?

— Я был подключён в режиме ожидания на случай правовой угрозы.

Дина высунулась в кадр.

— Он подслушивал.

— Дина!

— Что? Живое согласие требует правды.

Павел глубоко вдохнул.

— В любом случае. С точки зрения нового положения о добровольных связях и статусах внутри стаи, закреплённая парная связь не создаёт служебной роли без отдельного согласия лица. Если Елизавета Андреевна захочет принять какие-либо функции в доме, они должны быть предложены, обсуждены и приняты отдельно. Использование выражения «обязанности жены альфы» без добровольного подтверждения может быть признано пережитком старого порядка и потенциальным источником давления.

Дина кивнула в кадре.

— Перевожу: отстаньте от Лизы.

— Это не перевод, это упрощение.

— Зато всем понятно.

Аглая Матвеевна вздохнула. Но я видела: она не злилась. Или злилась не только.

— Мир стал очень сложным, — сказала она.

— Он всегда был сложным, — ответила я. — Просто раньше часть сложности запирали в подвалах, браслетах и женских обязанностях.

Старуха посмотрела на меня долго. Потом опустила ладонь на трость.

— Хорошо. Тогда скажите сами, Елизавета Андреевна. Какую роль вы готовы принять в доме?

Вопрос был лучше.

Не идеальный. Всё ещё с ожиданием роли. Но в нём было главное: «готовы принять». Не «должны». Не «полагается». Не «так было всегда». Дом тихо отозвался, словно тоже заметил разницу.

Я подумала.

Не для эффекта. Правда подумала.

Я могла сказать: никакую. И это было бы моё право. Могла сказать: я буду рядом только с Романом, а стая пусть сама. Тоже имела бы право. Но я уже знала, что дом не чужой. Люди в нём не приложение к Громову. Марта, Дина, Павел, Лука, дети, бывшие ложные пары, старшие, которые учатся медленнее, чем хочется, — все они стали частью моей жизни не потому, что меня назначили, а потому, что я сама столько раз входила в эту дверь.

— Я готова говорить с теми, кто боится, что за них снова решат, — сказала я. — Женщины, дети, бывшие ложные пары, тихие семьи, молодые оборотни, люди без стаи — неважно. Если они хотят говорить со мной, я буду. Не вместо Марты, не вместо Павла, не вместо Романа. Как Лиза Светлова. Я готова участвовать в кругах, где речь идёт о живом согласии, памяти, связях и праве уйти или остаться. Я готова спорить со старшими, если они опять начнут путать порядок с удобством. Я готова иногда чистить картошку, если Марта смирится с моей скоростью.