Жена по выбору для Альфы из клетки

— Не смирюсь, — сказала Марта. — Но научу.

— И я готова быть рядом с Романом. Не как украшение его силы. Не как доказательство, что он теперь правильный альфа. А как женщина, которая выбрала его и будет иногда говорить ему неприятные вещи раньше остальных.

Громов тихо сказал:

— Уже говорит.

— И буду продолжать.

— Знаю.

Аглая Матвеевна кивнула.

— Это не похоже на старую роль жены альфы.

— Очень надеюсь.

— Но, возможно, — медленно сказала она, — новой стае и не нужна старая жена альфы.

И вот это было уже почти победой.

Не громкой. Не окончательной. Через неделю кто-нибудь снова скажет «вы должны» или «вам положено», и мне снова придётся объяснять, что я не прилагаюсь к Громову на правах защитной функции. Но сегодня старшая оборотница, которая ещё недавно говорила языком родовых порядков, признала возможность другой роли. Неплохой результат для вечера, начавшегося с булочки для крупного.

Круг закончился без криков. Это само по себе казалось чудом. Старшие ушли обсуждать новые формулировки, молодые — пересказывать всё тем, кто подслушивал хуже, Марта забрала булочки и объявила, что раз разговоры о статусах закончились, можно заняться нормальной жизнью, то есть ужином. Павел на экране выглядел так, будто одновременно пережил правовую битву и пропустил пирог. Дина помахала мне булочкой и сказала:

— Лиза, ты великолепна. Павел уже пишет раздел «Жена не должность».

— Я не пишу раздел с таким названием, — возмутился Павел.

— Пока.

Экран погас.

Мы с Громовым остались в гостиной почти одни. Барсик, конечно, не считал себя «почти», но он сидел на кресле, вылизывал лапу и делал вид, что человеческие статусы его не касаются, потому что в этом доме есть только один настоящий владелец.

Громов подошёл ко мне.

— Ты устала.

— Это вопрос или диагноз?

— Наблюдение.

— Немного.

— Жалеешь, что приехала?

Я посмотрела на него.

— Нет. Если я не приезжаю, вы говорите за меня. Даже правильно. А мне потом всё равно приходится приходить и объяснять, что я не музейный экспонат добровольной связи.

— Я бы не сказал музейный экспонат.

— Вы бы сказали короче. Поэтому страшнее.

Он почти улыбнулся.

— Возможно.

Мы вышли в коридор. Дом шумел вокруг, но уже мягче. Где-то на кухне Марта командовала ужином. Лука ругался в подвале. В детской кто-то смеялся. На улице темнело, и окна отражали тёплый свет. Я вдруг почувствовала, что могу уехать в свою квартиру — и могу остаться. Оба варианта были настоящими. Никто не закрыл ворота. Никто не держал связь на натяжении. Громов стоял рядом и ждал не как человек, который ждёт правильного ответа, а как человек, который готов услышать любой.

— Останешься сегодня? — спросил он.

Я подняла бровь.

— Как жена альфы обязана присутствовать при ужине?

— Нет.

— Как специалист по живому согласию должна наблюдать за стаей?

— Нет.

— Как человек, который принес булочки, несёт ответственность за их употребление?

Он посмотрел на меня с той тяжёлой серьёзностью, с которой только Громов мог участвовать в глупом разговоре.

— Это уже ближе.

Я засмеялась.

И в эту секунду дом отозвался тихим, почти довольным скрипом. Не архивным запоминанием. Домашним. Таким, каким старые стены отмечают: человек смеётся не потому, что выжил, а потому что живёт.

— Останусь, — сказала я. — Не по протоколу.

— Не по протоколу, — повторил он.

— И не потому что должна.

— Знаю.

— И если кто-то завтра принесёт мне список обязанностей жены альфы, я…

— Отправишь к Павлу?

— Сначала к Марте.

Громов задумался.

— Жестоко.

— Зато эффективно.

Он коснулся моей руки. Не браслета. Пальцев. Вопросительно, хотя уже имел право, и именно поэтому спрашивал не словами, а паузой. Я сама переплела наши пальцы.

— Пойдём ужинать, альфа без клетки, — сказала я.

— Пойдём, жена не по протоколу.

Я хотела возмутиться. Честно. Но не смогла, потому что в его голосе не было ни присвоения, ни старого права, ни насмешки над моим сопротивлением. Только тёплое, почти невозможное для прежнего Громова принятие: да, жена; да, не по протоколу; да, потому что сама сказала.

Мы вошли на кухню вместе.

И дом, шумный, переполненный, неправильный, живой, принял это не как назначение новой роли, а как ещё один вечер, где люди садятся за стол сами.

Глава 2. Альфа, который спрашивает

У новой добровольной стаи была одна большая проблема: она действительно была добровольной.

На словах это звучало красиво. Даже слишком красиво. Стая, которую не собрали силой, не прижали страхом к родовому знаку, не заставили склонить голову перед самым сильным зверем в комнате. Люди и оборотни, спасённые из старых дел, ложных пар, тихих семей, родовых долгов и собственных ужасов, сами выбрали остаться в доме Громова. Не навсегда, не кровью до седьмого колена, не по древнему договору, написанному так давно, что никто уже не помнил, кто именно тогда не умел читать мелкий шрифт. Просто выбрали. Вошли в круг, сказали «остаюсь», получили право выйти и, что оказалось самым трудным, право не превращать это «остаюсь» в пожизненное объяснение перед всеми.

На практике добровольность означала, что в доме каждый день кто-то с кем-то спорил.

Старшие хотели порядка. Не обязательно плохого. Иногда даже понятного. Они прожили слишком долго в мире, где промедление убивало быстрее жестокости, где слабая стая становилась добычей, где родовая кровь была не красивой легендой, а способом понять, кому можно доверить спину, ребёнка, раненого зверя, ключ от подвала и последнюю миску супа. Старшие не всегда были врагами свободы. Иногда они просто помнили слишком много могил, чтобы верить в мягкие слова. Поэтому, когда молодые говорили: «Мы хотим сами решать, идти ли на ночной патруль», старшие слышали: «Мы хотим оставить дом без защиты». Когда спасённые из тихих семей говорили: «Нам нужно время, чтобы понять, считаем ли мы себя частью стаи», старшие слышали: «Мы возьмём вашу защиту, но не дадим верности». Когда Дина на очередном круге сказала, что слово «обязан» надо выдавать под расписку и только после проверки психического состояния говорящего, Аглая Матвеевна закрыла глаза так, будто просила у всех предков терпения.

Молодые, разумеется, считали старших ходячими памятниками плохим привычкам.

Они хотели свободы сразу, громко и без этих бесконечных пояснений, почему любая дверь должна открываться не просто так, а с оглядкой на внешний периметр, родовые конфликты, состояние слабых связей, список людей под защитой и настроение дома. Молодые уже видели, к чему приводит старый порядок. Они слышали про ложные пары, видели Динину метку, знали, что Громова три года держали в клетке под красивыми словами об опасности. Поэтому на любое «так принято» реагировали как на запах дыма. Иногда правильно. Иногда совершенно невыносимо. Один из них, Арт, тот самый парень из старшей линии, который первым поддержал моё право быть внутри круга не как пара альфы, а как человек, теперь спорил со своим дедом каждый второй день и однажды заявил, что «старый порядок надо вынести за ворота и сжечь». Марта, проходившая мимо с корзиной белья, ответила, что сжигать они будут только мусор, а порядок пусть сначала попробуют постирать: вдруг часть грязи отойдёт.

Спасённые люди требовали защиты.

Не в плохом смысле. Они действительно нуждались в ней. Кто-то ещё не мог спать без света. Кто-то паниковал, если дверь закрывалась слишком плотно. Кто-то просыпался от того, что возвращённый звериный след шевелился под кожей, и бежал к Марте на кухню, потому что кухня почему-то стала в доме местом, где даже внутренний волк вёл себя приличнее. Кто-то узнавал, что его родители не родные, и ненавидел всех сразу: тех, кто украл, тех, кто воспитал, тех, кто вернул правду, и себя за то, что не знает, кого любить теперь. Кто-то хотел немедленно получить документы, имя, стаю, место за столом, право на гнев, право на помощь и право не быть благодарным. И всё это было справедливо. Просто справедливость в количестве тридцати человек под одной крышей быстро начинала пахнуть бессонницей.

Дом был полон.

Я поняла это особенно остро в тот вечер, когда попыталась пройти от лестницы до кухни и за пять минут успела: выслушать от мальчика-человека вопрос, может ли он стать оборотнем, если будет есть много мяса; заверить девушку из тихой семьи, что если она не хочет идти на круг знакомств, никто её не потащит; отобрать у двух подростков идею проверить, как дом реагирует на петарды; увернуться от Луки, который нёс ящик с инструментами и ругался на южный ход так, будто тот лично изменил ему с северным; наступить на хвост Барсику, получить от него взгляд, после которого слабые люди составляют завещание; и наконец добраться до кухни, где Марта поставила передо мной чашку чая и сказала:

— Пей, пока не начала всех спасать голыми руками.

— Я никого не спасала, — устало ответила я, садясь за стол.

— У тебя лицо человека, который уже морально спас троих и одного собирается усыновить, — сказала Марта, нарезая хлеб толстыми, безжалостными ломтями. — Пей.

Я пила.

Чай был горячий, травяной и подозрительно крепкий. После первых глотков мир не стал проще, но мне хотя бы перестало хотеться упасть лицом в стол. За окном темнело, дом гудел, где-то в коридоре Дина громко доказывала Павлу, что его новая памятка для пострадавших звучит так, будто её писал человек, который боится глаголов. Павел возражал, что глаголы в юридическом тексте требуют осторожности. Дина отвечала, что жизнь тоже требует осторожности, но люди всё равно иногда целуются. На этом месте Павел, кажется, подавился.

— Где Роман? — спросила я у Марты.

Марта даже не повернулась.

— Во дворе. Сначала были старшие. Потом молодые. Потом Орлов приехал. Потом какой-то мальчишка решил, что хочет уйти из дома, но не знает, можно ли уйти на два часа или это уже предательство. Роман пошёл открывать ему ворота.

Я поставила чашку на стол.

— Открывать ворота?

— Да. Великая альфья функция, между прочим. Раньше его дед этим бы не занимался.

— И что?

— Что-что. Мальчишка вышел, постоял за воротами, понял, что никто не бежит за ним с верёвкой, вернулся и попросил ужин.

Марта сказала это сухо, но я слышала в её голосе тепло.

— Это хорошо, — сказала я.

— Это утомительно, — ответила она. — Хорошо тоже, но утомительно.

Я нашла Романа во дворе, как и сказала Марта.

Он стоял у ворот, уже закрытых, но не запертых. Вечер был влажный, холодный, с низким небом и запахом мокрого камня. Двор после недавних дождей выглядел так, будто дом стаи решил попробовать стать нормальным жилым местом, но пока не понял, как это делается без драматического тумана. В окнах горел свет. На крыльце кто-то оставил детские сапоги. У стены лежали доски для ремонта южного хода. Над воротами тихо шевелилась старая защитная линия, теперь перестроенная Лукой так, чтобы не хватать всех подряд за горло, а сначала спрашивать у дома, кто идёт и с чем.

Громов стоял спиной ко мне.

Даже если бы связь между нами не была закреплена, я бы всё равно узнала его по этой спине. Слишком прямая, слишком напряжённая, слишком привыкшая быть стеной, чтобы легко научиться быть дверью. Он не обернулся сразу, но я почувствовала, что он знает: я вышла. Связь между нами тихо согрелась, как уголёк под золой. Иногда мне всё ещё было странно, что человек может ощущаться рядом даже до того, как посмотрит. Не как вторжение. Как погода внутри.

— Тебя Марта выгнала? — спросил он, не поворачиваясь.

— Напоила чаем. Это почти одно и то же.

— Значит, ты выглядела опасно.

— Для кого?

— Для себя. Для окружающих. Для ножа, которым ты споришь с картошкой.

Я подошла и остановилась рядом, не касаясь. Он стоял у ворот и смотрел на дорогу, ведущую вниз к старым складам и дальше к городу. Там, за мокрой темнотой, было всё то, что продолжало существовать после нашей победы: Бюро, старые стаи, люди, которые требовали правды, люди, которые боялись правды, новые документы Павла, переходный порядок Инессы, тихие семьи, которым только предстояло узнать себя, и какие-то будущие беды, о которых мы пока не знали. Дом за нашей спиной шумел. Город впереди молчал. Роман стоял между ними не как стена. Или пытался не быть стеной. Это было видно по тому, как трудно ему давалось просто стоять и не идти проверять всё сразу.

— Мальчик вернулся? — спросила я.

— Уже ест.

— И как?

— Громко.

— Хороший признак.

Громов помолчал.

— Он спросил, если уйдёт завтра на весь день, будет ли дом ждать.

— Что ты ответил?

— Что дом не вокзал. Но ждать будет.

Я улыбнулась.

— Поэтично.

— Марта сказала бы короче.

— Марта сказала бы: «Иди уже, только к ужину вернись».

— Примерно это я и имел в виду.

Он наконец повернул голову. В свете окна его лицо казалось ещё более резким: тёмная борода, усталые глаза, тонкая белёсая отметина на скуле, которую я всё время хотела тронуть, но не всегда позволяла себе сразу. Роман выглядел спокойным, но связь выдавала другое. Под спокойствием шла тяжёлая, густая усталость. Не физическая только. Та, что появляется у человека, который каждый день выбирает не самый привычный способ быть собой.

— Старшие снова давили? — спросила я.

Он коротко усмехнулся.

— Они называют это советами.

— Конечно. Давление с родословной всегда называется советом.

— Ратмир считает, что я слишком много спрашиваю.

— Неожиданная претензия к человеку, которого ещё недавно обвиняли в опасной властности.

— Теперь я опасно недостаточно властен.

— Растёте как личность. Уже раздражаете всех сторон.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое у него заменяло улыбку, когда он не хотел признавать, что ему смешно.

— Молодые тоже недовольны, — сказал он. — Им кажется, что если мы добровольная стая, то правил должно быть меньше.

— А ты?

— А я весь день объясняю, что добровольность — не отсутствие правил. Просто правила должны быть выбраны, а не спущены сверху. После третьего раза хочется спустить сверху что-нибудь тяжёлое.

— Например?

— Луку с его ящиком инструментов.

Я фыркнула.

— Лука бы не согласился быть педагогическим предметом.

— Зато был бы эффективен.

Мы замолчали.

Из дома донёсся крик Марты: она, кажется, поймала кого-то на попытке взять пирог до ужина. Потом голос Дины сообщил, что это не кража, а дегустация на предмет общественной безопасности. Марта ответила так, что даже через закрытые двери стало понятно: безопасность пирога будет обеспечена строгими методами. Громов слушал этот шум, и его лицо смягчилось почти незаметно. Если не знать его, можно было бы подумать, что он всё так же мрачен. Я знала. Шум его раздражал, утомлял, заставлял зверя постоянно держать уши насторожёнными. И одновременно этот шум лечил то, что три года сидело в тишине клетки.

— Иногда я думаю, — сказал он вдруг, — что старое право силы было проще.

Я не ответила сразу.

Не потому что удивилась. Я ждала этих слов. Не конкретно сегодня, не у ворот, не после мальчика, ушедшего на два часа и вернувшегося к ужину. Но ждала. Потому что никакая внутренняя перемена не отменяет того, что прежний способ жить был выучен костями. Громов мог выбрать новую стаю, мог отказаться быть клеткой, мог научиться спрашивать и стучать в закрытые двери. Но он не стал за три месяца другим существом. В нём всё ещё был альфа, которого учили: если не можешь удержать, потеряешь. Если спросишь слишком долго, погибнут. Если позволишь спорить, расколются. Если не будешь самым сильным голосом в комнате, комнату займёт кто-то хуже.

— Расскажи, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Не будешь спорить?

— Буду. Потом. Сначала расскажи.

Это тоже оказалось важно: не бросаться сразу доказывать, что он не прав. Не превращать каждую его честность в поле боя. Если я хочу, чтобы он не прятал от меня старые мысли, надо дать им выйти наружу без немедленной казни.

Громов снова посмотрел на ворота.

— Когда я был мальчишкой, мой отец мог войти в зал и просто сказать: так будет. Никто не спорил. Не потому, что все были согласны. Потому что понимали, что решение принято. Это экономило время. Иногда спасало жизни. Два патруля на восточный край — идут. Женщин и детей в нижний дом — уходят. Молодым не приближаться к старому складу — не приближаются. Кто нарушил — отвечает. Жёстко, но ясно.

Он говорил ровно, без тоски по отцу, без попытки оправдать старое. Просто вытаскивал из себя то, что обычно оставалось за сжатой челюстью.

— Сейчас я говорю: кто готов идти на ночной обход? И начинается. Один хочет, но у него откат после возвращённого следа. Второй может, но не хочет дежурить с Ратмиром, потому что тот смотрит как на щенка. Третий считает, что сам принцип обходов слишком напоминает старую военную стаю. Четвёртый спрашивает, можно ли отказаться без объяснения причины. Пятый молчит, потому что боится, что если согласится, его будут считать постоянным бойцом. И все они по-своему правы. А периметр при этом сам себя не проверит.

— И хочется рявкнуть.

— Да, — сказал Роман. — Хочется рявкнуть. Иногда очень.

— Рявкал?

— Один раз.

— И?

Он поморщился.

— Трое сразу согласились идти. Один побледнел. Девушка из тихой семьи ушла в кухню и сидела там с Мартой полчаса. Дом в коридоре скрипел на меня до вечера.

— Дом умеет осуждать.

— Очень.

— А ты?

Он молчал дольше, чем раньше.

— Я понял, что получил быстрый результат. Но не тот.

Вот за это я его и любила, хотя слово «любила» всё ещё иногда проходило внутри осторожно, как по льду. Не за то, что он не ошибается. Он ошибался. Упрямился, давил, молчал, иногда смотрел так, что у людей просыпалась генетическая память о хищниках. А за то, что теперь он умел останавливаться после ошибки и видеть её не как поражение, а как часть пути.

— Старое право силы правда проще, — сказала я.

Он повернулся ко мне.

— Вот как?

— Конечно. Встал, рявкнул, все побежали. Никаких обсуждений, никаких травм, никаких вопросов, никаких добровольных отказов, никаких людей, которые сначала говорят «да», а потом понимают, что сказали из страха. Очень удобно.

— Ты издеваешься.

— Немного. Но не только. Простые способы часто удобны именно потому, что скрывают последствия. Рявкнул — периметр проверен. А что внутри у тех, кто пошёл, видно не сразу. Старый порядок вообще любил делать вид, что если в комнате тихо, значит, всё хорошо.

Громов опустил взгляд на свои руки. Большие, сильные, с едва заметными следами недавних ран, с тонким светом закреплённой связи у запястья. Руки человека, который мог бы удержать слишком многое. И должен был каждый день решать, что удерживать нельзя.

— Иногда мне кажется, что я просто стал слабее, — сказал он.

— Нет.

Я ответила быстро. Слишком быстро. Но тут не было места осторожности.

— Нет, Роман.

Он посмотрел на меня, и я увидела, что вопрос для него не риторический. Где-то глубоко, под новым альфой добровольной стаи, под мужчиной, который научился спрашивать, всё ещё сидел зверь из клетки и спрашивал: если ты не заставляешь, значит, не можешь? Если не держишь, значит, теряешь силу? Если люди спорят, значит, ты уже не альфа?

Я подошла ближе и положила ладонь на его предплечье.

— Ты не стал слабее, — сказала я. — Ты стал медленнее там, где раньше бил сразу. Это бесит. Изматывает. Иногда выглядит как слабость для тех, кто привык путать скорость с силой. Но это не слабость.

— Тогда что?

— Ответственность без насилия.

Он тихо усмехнулся.

— Звучит как Павел.

— Да, ужасно. Но смысл хороший.

— Надо будет сказать ему. Он будет счастлив.

— Не надо, он и так опасно вдохновлён.

Роман накрыл мою ладонь своей. Не сжал. Просто накрыл, как будто проверял, действительно ли я рядом.

— Проще — не значит правильнее, — сказала я.

Он закрыл глаза на секунду.

— Знал, что ты это скажешь.

— Тогда зачем признался?

— Хотел услышать от тебя.

Эти слова были негромкими. Почти будничными. Но в них было больше доверия, чем в десятке красивых признаний. Он не пришёл ко мне за разрешением быть старым Громовым. Не пришёл за осуждением. Пришёл, чтобы положить передо мной свою самую опасную усталость и услышать, что она не обязана управлять им.

— Ты имеешь право уставать от правильного, — сказала я. — Главное, не делай из усталости закон для всех остальных.

— А если сделаю?

— Тогда я скажу тебе неприятные вещи.

— При всех?

— Зависит от масштаба глупости.

Он почти улыбнулся.

— Справедливо.

— А если совсем плохо, подключим Марту.

— Жестоко.

— Эффективно.

Мы стояли у ворот, держась за руки поверх моей ладони на его предплечье, и дом за спиной жил своей невозможной жизнью. Я думала о том, что у любви после финала оказалось гораздо меньше музыки и гораздо больше организационных вопросов, чем обещают романы. Никто не предупреждает, что после того, как вы добровольно закрепили связь, разрушили архивного преступника, вернули украденные следы и поцеловались у двери, вам предстоит обсуждать график ночных обходов, травмы спасённых людей, статус жены альфы, хлеб из правильной булочной и то, почему добровольность не освобождает от мытья посуды. И всё же именно это было счастьем. Не чистым. Не лёгким. Не постоянно приятным. Живым.

К воротам подошёл Арт.

Он остановился в нескольких шагах, увидел наши соединённые руки, сделал вид, что не увидел, и от этого выглядел ещё более виноватым.

— Роман Владимирович, — сказал он. — Можно?

Громов не отпустил мою руку сразу. Сначала посмотрел на меня. Не спрашивая разрешения на разговор, а словно уточняя, не хочу ли я уйти. Я чуть кивнула: всё нормально. Тогда он повернулся к Арту.

— Говори.

Парень переминался с ноги на ногу. Молодой, злой, слишком гордый, чтобы показать страх, и слишком честный, чтобы хорошо его скрыть.

— Мы там… насчёт обхода. Мы можем идти четверо. Но не с Ратмиром.

— Почему? — спросил Громов.

Арт напрягся, будто ожидал рыка.

— Потому что он командует так, будто мы тупые. И если он ещё раз назовёт Нику щенком, она ему, конечно, не врежет, потому что воспитанная, но я могу.

— Не можешь, — сказал Громов.

Арт сжал челюсть.

— Я понял.

— Не потому, что он старший, — продолжил Роман. — Потому что если хочешь, чтобы к тебе относились не как к щенку, не начинай с драки во дворе.

Парень растерялся. Кажется, готовился к старому варианту разговора и теперь не знал, куда девать заготовленное возмущение.

— Тогда что?

— Скажешь ему при круге. Ника — сама, если захочет. Ты — за себя. Не за неё.

Арт помолчал.

— А если он не услышит?

— Тогда скажешь мне. И я поговорю с ним.

— А если он всё равно?

Громов посмотрел на него тем самым взглядом, от которого тётя Нина не продала бы несвежий батон.

— Тогда я поговорю иначе.

Арт выдохнул. В этом выдохе было облегчение: новый порядок не означает, что сильные вдруг стали декоративными.

— Хорошо. Тогда мы идём через двадцать минут?

— Через тридцать, — сказал Громов. — Сначала ужин.

— Мы не дети.

— Поэтому сами поймёте, почему голодный обход — плохая идея.

Арт хотел возразить, но из дома донёсся голос Марты:

— Арт! Если опять уйдёшь без ужина, я скажу Нике, что ты боишься каши!

Парень покраснел так стремительно, что я едва удержалась от улыбки.

— Через тридцать, — быстро сказал он и ушёл.

Громов смотрел ему вслед.

— Вот, — сказала я. — Спросил. Не рявкнул. Периметр всё равно будет проверен.

— И Ника, возможно, не ударит Ратмира.

— Почти управленческий успех.

— Почти.

Он отпустил мою руку, но только потому, что мы пошли обратно к дому. У крыльца нас встретил мальчик-человек с куском хлеба в руке и серьёзным выражением лица.

— Роман Владимирович, — сказал мальчик, — если я завтра уйду на три часа, дом будет ждать?

Громов остановился.

Я тоже.

Мальчик смотрел на него так, будто от ответа зависело не расписание прогулки, а сама возможность мира быть надёжным.

Роман присел перед ним на корточки, чтобы оказаться почти на одном уровне. Для человека его размера и характера это выглядело как отдельное чудо.

— Будет, — сказал он. — Но скажешь Марте, куда.

— Это правило?

— Да.

— Добровольное?

Громов задумался. Я видела, как он выбирает слова. Не рявкнуть. Не пошутить. Не сказать первое простое.

— Это правило для тех, кто хочет, чтобы его нашли, если случится беда, — сказал он наконец. — Ты можешь не говорить. Но тогда мы не сможем помочь быстро.