Три вектора вины

Началось время «идеального шторма строительства», когда ранее работавшая система предпринимательства застройщиков и покупателей перестала работать, а новые условия были не выгодны. Строители поднимали цены на жилье, в качестве цепной реакции из-за набранных банковских кредитов, в то время как ежемесячный платеж по такой ставке зачастую превышал всю зарплату среднестатистического испанца, несмотря также на рост безработицы. Настало время, когда как бы застройщик ни пытался пережить «шторм» и довести проект строительства жилья до продажи, рынок замер, никто не хотел покупать дорогое жилье. Наступила стагнация строительства, потому что такие скачки всегда были предвестниками реформ. Застройщики сидели с готовыми объектами, которые они не могли продать, при этом ежемесячные проценты кредита нужно было продолжать оплачивать. Всё это выстроенное жилье начинало просто терять в цене. В результате банки забирали его себе за долги (процесс «Dacion en pago»), в том числе происходило принудительное отчуждение через суд. В Испании этот момент известен как крах Creditos Promotor, произошедший в конце 1984 года. Цепочка событий: «У покупателей денег нет – застройщик в долгах и без денег – банк требует возврата кредита».

Возвращаюсь к моей семье в период той эпохи краха строительного бизнеса. Повторюсь, мы тратили деньги глупо и даже нагло, а эгоистичный отец, скорее всего, не ожидал, что правительство, которое ранее позволило строителям таким способом зарабатывать, вдруг поменяет вектор на больший контроль за Центральным банком. В этот момент он строил жилой комплекс в Salou, тогда еще малоизвестном, но перспективном городке на побережье Средиземного моря, в провинции Таррагона. В него входили три здания на сорок семей, с приватным бассейном для каждого дома и с детской площадкой, буквально в километре от моря. Большие трехкомнатные квартиры с видом на море, с просторными террасами и панорамными окнами – мой отец обладал врождённым вкусом к роскоши. Все три здания ограждены общим периметральным забором из камня; зелёный участок с пальмами, клумбами цветов, душевыми кабинками для смывания хлора после купания в бассейне и установленными пластмассовыми лежанками-гамаками вокруг него. В ходе строительства он вместе с соучредителем смог продать квартиры из первого здания, по данной причине не прекратил строительство остальных двух, рассчитывая, что удача поможет и здесь. Именно поэтому у нас в семье еще ровно год никто не подозревал о реально грядущем банкротстве. Отец распоряжался деньгами по-своему, не советуясь с членами семьи и не ставя их в известность. Льорет был нужен для разговоров с банкирами, при удачной игре в казино отец мог попробовать расположить банкиров на помощь по кредитованию, семья Джорди являются одними из самых респектабельных банкиров страны, поэтому совместный отдых не должен был спугнуть их, а наоборот – мой отец так доказывал свою платежеспособность.

Более тупого поступка моего отца я и представить себе не мог; дело в том, что люди из династийной семьи передают свое банковское дело поколениями, и для них поведение моего отца было ясным еще до поездки в Льорет. Не знаю, играли они в игру, смотря, как он утопает, и наслаждались этим, или же пытались посмотреть, на что он готов пойти ради сохранения статуса, что в глазах многих является отвагой. Этим и выделяется аристократия: они не паникуют, а наблюдают, выжидая момент для правильного маневра, и действуют наверняка; мой отец же действовал хаотично и быстро. Тагаманент, скорее всего, устал от визитов итальянской мафии в наш дом, от постоянного высокомерия моей мамы, стремившейся быть под стать другим женам элитных мужей, при этом умея лишь играть на пианино. Когда человек умен, это чувствуется и без денег, но когда глуп – это фонит из его нутра, и никакой люкс этот запах не перебьет.

Сегодня я знаю, что в Льорет родители Джорди все же были благосклонно расположены к моему отцу, посоветовав ему не достраивать последние два здания в Salou, а отдать проект банку, избавляясь от последующего «катастрофического» кредита. Также знаю и то, что он ответил им на снисходительный совет:

– Здания будут строиться и квартиры будут проданы!

Высокомерие, смешанное с глупостью, недальновидность и эгоизм – вот чем обладал мой отец. Он не слушал никого и никогда, так было всегда; несмотря на статус семьи Джорди, он считал, что его мнение о ситуации в стране также имеет вес, я назову его состояние близорукостью и надменностью. Всё, что происходило далее после Льорет, – это причинно-следственная связь эгоистичных поступков отца с неприятием советов людей, знающих толк в банковской системе и политике Королевства Испании.

Мне же до семи лет было достаточно кубиков, я не понимал, что такое деньги. К пятнадцати годам мои сестры и мать привили мне чувство «особенного», элитарности и клановости на фоне обычных людей. Семь лет они ежедневно показывали мне удобную и всё дозволяющую жизнь, к этому действительно привыкаешь, и кажется, что именно так было всегда. Единственное, что постоянно резало мой слух, это вечное «Ты должен!» из уст моей мамы или сестер. Единственная, кого данная фраза миновала, – это Монсе; мама занималась с ней на пианино и записала на верховную езду, воспитывая в ней капризную аристократку.

Соучредитель отца мог продолжать строительство, отличаясь изворотливостью и дальновидностью, а также не имея такого количества детей и ежедневных затрат на капризы жены. Он откладывал деньги, спокойно выкупал квартиры и сдавал их в аренду, имея всегда пассивный доход и возможность для кредитования в частных банках. Его имущество прибавлялось и приносило доход, помимо параллельно развивающегося строительства. У нас же было жилье, в которым мы же жили, и при этом в него постоянно нужно было вносить деньги: то на газон, то на бассейн, и плюс коммунальные услуги с горничной в придачу. Была гигантская статья ежемесячных расходов, известная только моему отцу. Сегодня, смотря назад взрослым взглядом, я не понимаю, как он позволил себе забыться, почему не сделал всё иначе…

Прошло лето, отец понимал, что не может позволить себе взять еще один кредит, так как их уже довольно много. В этот критический момент учредитель предложил расстаться, продать фирму и разделиться, что поставило моего отца на край обрыва к банкротству. Соучредитель после такого поступка по отношению к моему отцу был для меня долгое время плохим человеком, который «как крыса» покинул совместный бизнес, идущий на дно. Буду правдив: сегодня я поступил бы так же, как и он, видя, к чему привело «элитное забвение» моего отца.

Осень, время нежеланных перемен…

«PROINSA», ранее престижная компания по строительству, осталась под управлением лишь моего отца, пытающегося спасти то, что ранее казалось пожизненным олимпом признания семьи Крущенс. До сих пор многие застройщики знают это название как знак качества. Но то, что на самом деле происходило с фирмой, оставалось уже в нашей памяти семейной жизни, в тени от глаз элиты, от позора.

Бизнес терял устойчивость. Уходя в долги, отец пытался и цеплялся за строительство последних двух зданий, приводя проект к заключительной части – продаже квартир. В нашей квартире стало тише, старшие сестры съехали, сняли совместное жилье, оставляя нас с Монсе совершенно одних; ранее многодетная семья стала среднестатистической – с двумя детьми. Горничные ушли, теперь уже мама самостоятельно убирала квартиру, готовила и занималась давно забытым бытом обычной испанской жены.

Трагедия!

Почти восемь лет элитной вседозволенности, безлимитные покупки в El Cjrte Ingles и рестораны остались в прошлом, исчезло элитное окружение, наша квартира опустела – гости перестали в ней появляться. Всё происходило быстро, отсеивая напускную «мишуру» утраченного богатства. Банкротство происходит быстро, быстрее, чем кто-либо себе представляет, и причиной является окружение – бывшие друзья. Элита быстро распространяет слухи о нестабильности одного из них и редко протягивает руку помощи, лишь наблюдая с высокомерием со стороны за падением в нищету того, кто ранее сидел с ними за одним столом, произнося:

– Господи, сохрани от такого позора!

Позор, унижение – вот что стала переживать моя семья. Мы становились нищими, обычными людьми, для мамы это стало особенно жесткой реальностью. Ее надменность и нарциссизм стали растворяться, слезы по ночам о былой жизни быстро отрезвляют реальностью. Брак, который ранее она сохраняла из-за выгоды, сегодня имел иную форму, и ей нужно было снова принять решение: остаться или уйти. Позор – тяжелая ноша, мама искала смысл и в то же время понимала, что уже нет смысла уходить: возраст не тот, и ситуация в стране заставляет женщину работать, а у нее есть только навыки в уборке. Стать уборщицей после олимпа для нее было унижением, стать горничной, убирать и мыть унитазы других элитных особ – это моральная смерть. Поэтому она оставалась при отце: по крайней мере так ему придется искать способ заработка, а она может спрятаться от слухов в квартире и служить семье. Женщина, которая ищет выгоду при любых обстоятельствах, расчетлива и умеет выживать. В этом браке уже давно не было любви, а также взаимопонимания, он держался исключительно на выгоде, где оба супруга адаптировались к новым жизненным обстоятельствам.

Женщина, которая выходила замуж, не имея прав, порицаемая обществом и церковью, с отсутствием образования и личного заработка, прожившая переход от диктатуры в демократию, на полпути своей человеческой жизни, не может быть осуждена своим сыном. Она держалась за семью, за мужа и за детей, потому что иначе просто не умела. Одинокая актриса-манипулятор своего отыгранного одиночного спектакля, никогда не показавшая своей реальной личности. Мама жила чувствами: сначала любила, потом терпела, спасаясь за взращённой маской нарцисса. Теперь же, обнуляясь, ей пришлось столкнуться с правдой: у нее несчастливая семья. Ища выход в грезах и смятениях, она понимала, что всё утрачено, а она на самом деле без мужа – никто, просто стареющая женщина. Коварство женской психики таково: она может помочь не совершить ошибку, если прислушаться и проанализировать ситуацию не спеша, а это моя мама научилась делать еще со времен свекрови и секретарши. Поэтому она не винила отца и не бунтовала, а закрылась дома и стала прислуживать нам, оставшимся в нищете.

Я был сыном, любил своих родителей, не понимая в пятнадцать лет, что такое семья. Мне казалось, что семья – это долг. То, как меня воспитывали, всё то, что мне советовали, то, что ожидали от меня как сына «великого» Крущенс, было карнавалом масок, который лишь запутал меня в самоопределении.

Сестры – их тоже можно понять. В тот момент они были в статусе перспективных дочерей, работающих в офисах. Банкротство отца ставило их будущее под угрозу, ведь ни одна из них не имела реального профессионального образования, каждая устроилась на работу исключительно по блату. Теперь же перед ними стояла задача сохранить статус на работе, подтвердив его дипломом. В то время были профессиональные курсы бухгалтеров, офис-менеджеров и администраторов, каждая из них выбрала свою стезю в этих направлениях деятельности. Сестры разделились на две пары и сняли жилье, понимая, что денег у отца нет, а им нужно, помимо работы и учебы, найти своего будущего мужа, ведь «часики тикают». Несмотря на это, они приезжали к нам на выходные, оставались ночевать и приносили небольшие суммы денег, чтоб хоть как-то помогать маме с бытом и младшими детьми – всё же возраст моих родителей перевалил за пятый десяток.

Резкая смена декораций, резкое отрезвление, нехватка денег и смещение приоритетов: теперь маневры семьи были направлены на сохранность имущества, хотя…

Школа…

Отдельный мир ребенка-подростка. Монсе и я продолжали ходить в ту же школу, но теперь уже добирались до нее пешком, а не на машине или школьном автобусе. Учителя перестали относиться к нам уважительно, ставя теперь нас со всеми наравне, понимая, что мой отец стал беден и теперь «выплясывать» перед его наглыми отпрысками нет смысла и выгоды. Началась моральная давка – как со стороны учителей, так и со стороны наших же одноклассников. Дети в пятнадцать лет могут быть очень жестокими; скорее всего, тогда их реакция была заслужена мной. При хорошей одежде и громкой фамилии отца, с роскошной жизнью и элитным, буржуазным окружением, никто не решался нарушить мои личные границы, да и я не лез в карман за словом, а порой и за кулаком. Всё это ранее мне сходило с рук: приезжал отец – и конфликт был сглажен пожатием рук и улыбкой отца. Ведь это «сам Крущенс». Слух о нашей бедности разлетелся за неделю, и теперь все те, кого я когда-то унизил или обидел, были первыми в провокации, используя момент славы и насмешек. Одноклассники объединились, стали подшучивать, указывая на мои дырявые кеды и заношенные джинсы. Конечно, как мужик я продолжал лезть в драку, но только еще больше усложнял себе жизнь в школе. Мне приходилось вырабатывать в себе безразличие, отстраненность, но это было сложно, так как провокации были ежедневной «моральной поркой». Скажу так: это были две группы подростков, одни были бедными, пытающимся показать мне, где теперь мое место в обществе, постоянно кидая то помятую бумагу мне в спину, то собранный песок в лицо, как бы пытаясь запачкать мою чистоту. Вторые – это дети богатых, которые перестали общаться со мной, у нас перестало быть что-то общее, и статус уже не позволял им приближаться ко мне, они же смотрели на меня с неким страхом за себя, понимая, что никто не застрахован от нищеты. Дети даже элитных родителей отлично понимают на моем наглядном примере, что их ждет, если завтра их родители тоже обанкротятся. Скорее всего, именно поэтому они отстранились от меня, надменно и молча наблюдая со стороны за всеми принимаемыми мной унижениями.

Во всём этом «тюремном» школьном беспределе лишь Эдгард продолжал со мной общение, поддерживал, постоянно похлопывал по предплечью с фразой:

– ¡Tete, tranquilo![23]

Успокаивало на мгновение, что хотя бы он, сын простого рабочего, не глумится надо мной и перед всеми подходит ко мне, протягивая руку. Он знал меня настоящего, мы много лет тренируемся по выходным в футбольном клубе Esplugas, с семи лет. Единственное, что спасало меня, – это футбол. Благодаря натиску взгляда отца на футбольном поле, я был хорошим нападающим, именно поэтому, несмотря на банкротство отца, клуб подписал со мной контракт, и я продолжал с Эдгаром играть в мяч по выходным. Деньги приходили маленькие, но всё же это помогало, я их честно отдавал отцу, не знаю, почему… Скорее всего, потому что именно благодаря ему я играю в футбол, и во мне продолжало существовать:

– Я ДОЛЖЕН!

Сполна познавая буллинг в пятнадцать лет, я продолжал каждый день ходить в школу, понимая, что Монсе нужна поддержка, хотя с ней всё происходило в лайт-режиме. Она пела в школьном хоре на первых позициях, и это позволило ей избежать моральной давки своих одноклассников. Монсе пела профессионально, а не потому что ее отец – «сеньор Крущенс», она действительно обладала хорошим голосом и знала ноты. Но всё же после того, что проживал я, мне не хотелось, чтобы с ней произошло хоть что-то похожее, поэтому после уроков я ждал, когда она выйдет из класса, и мы вместе направлялись домой. При этом нас постоянно сопровождали крики, злые слова, и иногда кто-то кидал мелкие камушки нам вслед.

Никто тогда не понимал, что дети не виноваты в крахе родителей, и мы в точно таком же шоке должны были адаптироваться к новой реальности, ранее не знакомой. Если мой отец и мать знали, что такое бедность, то я и Монсе – НЕТ. Мы знали, что такое иная жизнь, мы родились в ней, теперь же, в подростковом возрасте, мы столкнулись с нищетой, которую не принимали:

– Как это нет хлеба? Почему вода не бежит из крана? Как жить без горничной? Почему на нас все так странно смотрят, а некоторые избегают?

И этот список вопросов рос еженедельно. Несмотря на то, что наша с ней жизнь в принципе шла «по накатанной»: школа, футбол и пение, дом. Это нужно прожить, чтобы понять, что тогда происходило со мной, внутри. В душе я не понимал, почему вдруг сменилось отношение окружения и почему сейчас меня все считают «изгоем», чем-то грязным и нерукопожатным. Я был тем же Тэтэ для себя, что и ровно год назад: то же отражение, то же тело и те же манеры, но смена статуса отца почему-то сказалась на отношении людей ко мне.

– ¡¿Por qué?![24]. —

вопрос, который не давал мне покоя дома, и я ждал тренировок, чтобы выплеснуть накопленный гнев. Моя сила росла, я становился словно свирепый медведь, который готов просто диким воплем нагнать ужас. Именно это и происходило внутри, я был на надрыве подобен суровому свирепому зверю, готовому начать крушить всё: стены, ворота, кран без воды или же того, кто кинул в меня камень. Я потерял страх, понимая, что ниже уже некуда и в этом моя жизнь. Теперь же я должен продолжать ходить в школу и терпеть унижение.

Были моменты, когда я хотел сорваться, купить что-то нелегальное и улететь от реальности, но внутри что-то давало мне понять: это не выход, это побег. Убежать – значит показать слабость, а это путь к стыду и к статусу слабого мужчины. Я не хотел убегать лишь потому, что я не хотел показать свою слабость; мне казалось, что тем самым я покажу их правоту по отношению ко мне как к «мусору». Поэтому я продолжал внутри сопротивляться странным порывам и уходил в спорт, пот и зверский крик на футбольном поле. Спорт спас меня от многих глупостей, которые моя психика порой навязывала. И это время было не постепенно преходящим, увы, нет, банкротство пришло быстро, молниеносно для нашей семьи. Скорее, потому что отец продолжал манипулировать и показывать всем, что у него якобы всё под контролем и из этой ситуации он обязательно найдет выход.

Удача давно покинула его – скорее всего, тогда, когда семья Джорди предупредила его о переменах и дала совет с наименьшими рисками выйти из столь сложной ситуации, сохраняя имущество и не теряя при этом статус, а просто уйти во временную тень. Но! Для моего эгоистичного отца тень – это смерть, конец роскошной жизни и общения с любовницами. А он хотел и дальше продолжать жить картину жизни, которую сам же и нарисовал.

Но краски подорожали!

Вся семья ушла на дно из-за его амбиций, самоуверенности, необразованности и эгоцентричности. Я полагаю, что он думал исключительно о себе, а не о семье. Семья для него была как картинка для общества, как часть статуса добропорядочного семьянина, которому можно доверять. Мы были его щитом, а не тем, чем люди дорожат на самом деле и никогда не поставят под угрозу риска из-за собственного «Я ХОЧУ».

В пятнадцать лет я стал проживать реальную жизнь: с горем, несправедливостью, смятением, болью, неуверенностью, нестабильностью, нелюбовью…

Слово «Должен» семейное окружение уже перестало повторять мне на ухо, при этом чувство долга начинало грызть меня изнутри.

«Спасти».

Зубы – в ипотеку

Инвестиции в бетон, а не в улыбку. Долг перед отцом.

Жизнь семьи в нищете, во второй половине жизни родителей, довольно скудна. Накопившиеся из прошлого обиды стали вылезать наружу на ежедневной основе, мама начинала высказывать от безвыходности положения всё, что когда-то умалчивала, скрывала от отца, постоянно припоминая свое смирение перед социумом за любовницу-секретаршу. Нищета опустошила счета, оставляя человека с реальностью, с правдой, с тем, зачем он остался в браке. Если раньше, с деньгами, боль и пустоту можно было заполнить материальным благом: ресторанами, косметологами, вещами, то теперь этот способ утверждения «смысла семьи» исчез. Маме предстояло встретиться с самой собой, признать свой когда-то сделанный выбор: остаться, сохранить семью, быть рядом с детьми. Наконец провести анализ, признаться себе, в чём была для нее выгода продолжения брака, и сопоставить с тем, к чему сделанный выбор привел: к нищете и бичеванию. Жестокий этап жизни, отрезвляющий сознание любого. Осознавая вранье красивого семейного фото, висящего в зале на стене, «счастливой элитной семьи», понимая, что теперь уже поздно уходить, расстаться, начать самостоятельную жизнь, ссылаясь на веские причины: возраст, отсутствие работы и образования, старость, маме предстояло столкнуться с собственным страхом: когда-то очень красивая женщина, теперь в зеркальном отражении она уже видела первые признаки старения физического тела – мимические морщины, подчеркивающие то, что женщина давно уже даже не второй сорт на рынке невест. Правда жизни в Испании в том, что многие женщины потерялись при переходе политической диктатуры в либеральную демократию.

Да, именно так!

Многим уже было за сорок, и начинать использовать гражданское право голоса при наличии собственного банковского счета, возможности обучения и работы без спроса у мужа – подарок жизни и смены политического режима, который поставил многих испанок в моральный тупик. Приобретая демократические права, они претерпевали психологический стресс. Многие терпели своего испанского мужа, созависели от его дохода много лет; несомненно, к такой жизни привыкаешь, она становится похожа на «жизнь собаки», с хозяином-мужем. Долгожданное право на свободу и независимость застало их врасплох, на рубеже второй половины жизни. Страх уйти, оставить созависимые отношения, к которым уже выработался «антиаллергенен», смирение заставили многих из них доживать свой человеческий век, оставаясь при не любимом, не желанном, порой крайне деспотичном муже. Жертвы политической системы, которые благодаря своему разуму приняли испанские устои института брака, используя природную женскую мудрость и коварство, смогли выживать зачастую рядом с «тираном», при этом продолжая надевать маску благополучия на публике. Сложно осудить женщину восьмидесятых, прошедшую через диктатуру Франко в молодом возрасте, впитавшую с детства роль женщины как будущей слуги мужа.

А жизнь идет!

Страна продолжает изменяться, развиваться, демократия дает всем гражданские права и либеральные возможности, и вот уже сформировалось вполне цивилизованное общество девяностых, а женщине пятьдесят, и то, что для ее детей кажется нормальным, ее же разъедает изнутри: «Как несправедливо время!..» Женщина, пережившая транзит изменения политического режима и добившиеся равноправия с мужчинами, прожила всю жизнь при муже, пока система менялась, и теперь уже…

ПОЗДНО.

Нет уже никакого смысла в том, чтобы уйти и начать заново свою жизнь на склоне лет, без собственного жилья и работы, – это абсурд, самоубийство. Система понятна тем, кто уже давно на рынке труда, она же до этого момента не понимала, что такое элементарное социальное страхование, от которого зависит будущая пенсия. Только представить, что можно жить лишь в условиях служения, и вот после сорока лет такого режима тебя выпускают из клетки и дают волю в самореализации…

Думаю, многие понимают, что уже нет смысла, да и просто не умеют иначе. Это новшество равноправия кажется даже абсурдным, страшным и забирающим смысл всех прожитых лет. По большому счету, это трагедия испанских женщин того транзитного периода. Сегодня многие спросили бы:

– Почему ты раньше не ушла?!

Ответ:

– Куда? Мне некуда идти и нет образования, чтобы себя содержать.

Правда, которую нужно принять и понять, разбираясь в политических процессах Испании, ее культуры, влиянии католической церкви на сознание общества, навязывании паттернов поведения, принуждение «не высовываться из тени мужа». И вдруг в один день установки рушатся и по телевизору женщинам сообщают о правах, которые пришли довольно поздно для некоторых из них. Вот что проживала моя мама: внутренний конфликт.

А что, если бы эти права она получила лет в двадцать? Как бы она прожила свою женскую жизнь?..

Боль, фантазии о более справедливой жизни отражали ее жалость к самой себе и чувство несправедливости, утраченного времени, которое меняется не в ее пользу. Позитивные изменения в обретении прав больше насторожили женскую психику, ставя в положение недопонимания:

«Как ими пользоваться?! Что с этим делать?!»

Раньше роли в семейной жизни каждый знал, теперь политическая система сломала установленные паттерны и нормы поведения, при этом не сказав, что делать возрастным женщинам, которые уже стары для таких перемен…

Правительство, дав женщинам права, взамен отобрало у них весь смысл ранее прожитой жизни.

Мама столкнулась с правдой настоящего: так как?! То, что отвлекало от погружения в анализ новой реальности, исчезло: денег нет. Напыщенность и нарциссизм исчезли вместе с богатством, вернув ее в состояние социальной несправедливости и бесконечных воспоминаний о своих пережитых унижениях и уже утраченной возможности прожить жизнь иначе. Право выбора она получила слишком поздно, поэтому была вынуждена остаться и доживать жизнь рядом с человеком, который уже не любим, а порою даже противен.

Страшно представить, что такое семья, когда женщина не любит супруга или вынуждена продолжать жить с ним из-за установленных диктатурой законов, норм и морали общества. Семья в данном случае является фальшью. Гнилой, неравноправной, уродливой брачной кабалой, в которой женщина полностью утратила себя: слово и волю. Сегодня многим этого не понять, но тем, кто прожил это или увидел, как происходили изменения в испанской жизни тех времен, с возрастом становится ясна вся глубина социального процесса «транзита в демократию».