Три вектора вины

Мужчины довольно долго не желали и не признавали изменений. Многие из них продолжали всё так же порабощать женский пол уже давно изжившими установками «гнобить жен», и, конечно, в этот момент уже встревала система: полиция, суды, уголовные преследования, тюрьма. Мужчинам испанской крови еще долго приходилось адаптироваться к равноправию с женщиной, признавать весомость ее воли.

Замечу лишь одно: сегодня Испания до сих пор сражается с «раком» дискриминации женщин. Каждый год смертность женщин, согласно сводкам статистики, повышается от домашнего насилия, в собственной семье, от рук супруга или же экс-супруга. Испанскому мужчине сложно принять отказ женщины продолжать жить вместе, ее инициативу подать на развод, демонстрируя свои гражданские права на выбор партнера в семейной жизни, а также выбор оставаться в брачном союзе или уйти из него. «Испанский мачо» не может себе позволить позор в том, что его бросила женщина, – это вызывает стыд мужского эго перед другими мужиками. Именно поэтому начинаются преследования бывшим супругом своей, по их мнению, «шлюхи»-жены, порой заканчивая трагичным смертным концом историю их взаимоотношений. А всё потому, что мальчик вырос в другой системе и видел, как отец унижает мать, как мать молчит и терпит, этот паттерн закладывается в сознание ребенку, и теперь, когда он взрослый, его жена должна быть зеркальной копией мамы – жертвой домашнего насилия, где мужчина решает всё за всех. Увы для них, время сменилось, но многие еще остались в «луже испанского мачо» диктатуры Франко.

В двадцать первом веке в Испании еще есть отголоски прошлого под названием «домашнее насилие над женщиной».

Политика и законодательная система борются с данным болезненным недугом демократического испанского общества, но, к сожалению, смертность женщин от рук мужчин продолжает отражаться в заголовках вечерних новостей в СМИ. Семья порой становится местом жестокого убийства, местом боли и несправедливости, о котором многие из приближенных знали, что там творится насилие над женщиной, при этом «тихо» молчали.

Пришедшая демократия пошатнула институт испанской семьи, уравняв роли супругов, тем самым начав процесс скорее «истеричного феминизма», нежели равноценной отдачи. Феминизм порой переходит границы, убирая мужчину в угол, зажимая его тисками закона и равноправия. Теперь же мужчина, ранее воспитанный мамой и отцом, впитавший структуру института семьи еще на раннем этапе становления демократии, всё равно будет придерживаться ранее заложенных устоев. Проще кричать о законной свободе и равноценности, нежели принять правду, что женщина теперь имеет вес в общественной жизни Испании. В этом и есть парадокс изменчивости ритма политики и последствий быстрых решений: людям просто не дали переадаптироваться после ранее заложенных устоев. Женщины получили права, и вот одни из них не знают, что с этими правами делать на рубеже пятидесяти лет; другие начинают бунтовать, решать проблемы с мужем, предъявляя ему претензии за всё ранее пережитое, за свое домашнее заточение, порой достаточно агрессивно и резко; но есть и те, кто начинает использовать права по назначению – учиться и быть независимыми. Мужчины, привыкшие нести ответственность за семью, испытывают стыд, если их жена зарабатывает больше или ее социальный статус затмевает его. То, что ранее закладывал отец, паттерн обязанностей и поведения будущих мужей, начинает полностью аннулироваться. Вся смесь порывов каждого человека доказать справедливость и правоту превратилась в порой истеричный феминизм, радикальность и невозможность сохранить баланс в отношениях между мужчиной и женщиной. Семья – это равные чаши весов, которые каждый дополняет поочередно, вкладывая свою нотку и свой труд, взаимодополняя. Испания начинает терять это ввиду последствий домашнего насилия при диктатуре Франко, из-за мести женщин мужчинам за испорченную годами собственную жизнь или же жизнь своей матери.

Институт семьи никогда не был стабилен, потому что очень зависим от политического режима, который на протяжении даже недолгого количества лет может дать трещину и развернуть вектор развития общества в противоположную сторону. Обществу нужно время на переадаптацию, потому что порой благие намерения власти и гуманистический подход законодательной системы могут дать свободу, при этом не понимая, насколько всё это дестабилизирует психику ранее приспособленных к ограничениям людей.

Скажем так: если человек практически всю жизнь провел в тюрьме, то наверняка выработал способ выживания и даже научился наслаждаться жизнью в местах лишения свободы, теперь его из этой системы (например, тридцатилетний понятный быт) вдруг вырывают и выпускают на волю… Это приводит к краху мира, хотя на самом деле были даны возможности, но человеку это уже трудно принять. Переадаптация болезненна, так как ломает ранее выстроенные стереотипы мышления и поведения. Да, есть женщины, которые смогли влиться в струю демократии и с помощью мужа начать работать, потому что муж был – мужчиной, а не всевластным агрессором.

Но не всем везет сразу выйти замуж за достойного мужчину…

Не так ли?

Тем более в Испании при диктатуре Франко.

Сегодня в Испании институт семьи радикально изменился: женщины не хотят рожать до того, пока не выстроят стабильную карьеру; замуж никто не спешит; расчёт при выходе замуж присутствует, так как в случае развода женщина имеет больше прав, чем мужчина, он же зачастую выходит из брака «бомжом в трусах»; женщина решает, когда будет рожать и будет ли, не рассчитывая на помощь мужчины, понимая нестабильность похоти мужского члена; женщина может подать на развод и зачастую после выплаты совместной ипотеки, тем самым обеспечивая себя до конца жизни благами, заработанными совместно с супругом, при этом закон отдает ей большую часть нажитого имущества при разводе, нежели мужчине. Главная ловушка института семьи и его нестабильности – дети. Сегодня женщины взяли в привычку при разводе не кричать: «Я же мать», а наоборот через суд обязывать отца осуществлять совместную опеку над малолетними детьми. Выглядит это так: женщина выигрывает в суде совместную жилплощадь, при этом дети «скитаются» понедельно от отца к матери, равноценно, по определенно выстроенному на судебном заседании графику. То есть люди не берут няню в помощь, а при усталости от семейной жизни разводятся, поочерёдно воспитывая детей и имея личное пространство приблизительно неделю, как свободная личность, без бремени функций родителя. Дети растут, терпя сожителей родителей и зачастую заканчивая такой нестабильный быт в пубертате в кабинете психолога или психотерапевта. Безусловно, в настоящий момент женщина выиграла в гражданских правах – законодательство стоит практически на ее стороне. При этом мужчины после сорока лет теряют «кров» и стабильную семейную жизнь, при этом не все из них принимают это как справедливость и порой вершат эту самую «справедливость» кровавой местью женщине за ее выбор расстаться. Вот такой парадокс: законодательно признанная женская свобода с приходом демократии разрушила традиции испанской семьи и полностью дестабилизировала институт испанского брака.

Об этом будет констатация фактов на личном опыте.

Но позже!

В шестнадцать лет я наблюдал первые последствия изменения политической системы: что далее происходит в семье, которая теряет ранее выстроенный социумом и церковью фундамент. Перестройка устава и структуры семьи – это то, что происходило в восьмидесятые годы.

Возвращаясь в мой подростковый мир, в котором я понимал мать и не понимал отца, при этом всегда хотел выделиться, получить похвалу от отца. Я был сильным парнем, без страха в глазах, но скрывающим боль, сжимая кулаки и стискивая зубы.

Боясь не оправдать ожидания, не спасти и не выполнить долг перед отцом.

Всё, что происходило с мамой, заставляло меня понять всю правду моей семьи, именно заставляло. Нищета убрала напускную ширму счастья и гармонии, теперь я видел реальную проблему брака отца и матери. Когда отец психовал и швырял на пол что-либо из домашней утвари, я оставался молча рядом с мамой, мне было ее жаль. Ее голубые глаза были пусты, лицо отражало внутренний конфликт: «Промолчать или заорать?» Мама выбирала первое, скромно вставая из-за обеденного стола и убирая раскиданную еду с пола, покорно собирая осколки тарелки с паркета, не проронив ни слова вопреки, без слез. Она держалась, как жесткий стержень, в ответ на любые выходки отца, но взгляд ее голубых глаз выдавал внутреннюю женскую боль. Дети чувствуют родителей, по крайней мере я это ощущал внутри себя: человеческий страх.

Выходки отца… Ему позволялось всё!

Отец молчал, ходил на работу, в его офисе уже не было рабочих и уж тем более большегрудых секретарш. Ему пришлось смириться с мамиными высказываниями, при этом он мог закричать, и довольно громко. Наша квартира утеряла звуки фонового женского шума и в один момент стала местом выяснения супружеских отношений, причем отец это делал на максимально громких тонах, но никогда не говорил маме о разводе. Реальность такого поведения проста: он абсолютно не знает, как вести домашнее хозяйство, даже как убрать со стола столовые приборы. Он дома был «императором», не убирал за собой и никогда не готовил еду, то есть когда нужно было есть, он просто садился за стол и ждал, когда ему принесут порцию на тарелке, и точно так же, закончив трапезу, вставал и уходил из-за стола. К домашнему хозяйству он относился брезгливо: мол, не мужское это дело. Его злость за банкротство выходила дома, а мама заранее «подогревала» отца своими претензиями до того момента, когда он мог реально вспылить: выкрикнуть что-то или же опрокинуть мебель. Из элиты с изысканными манерами мы превратились в «бомжей», которые ввиду необразованности выясняют отношения как приматы: криком и швырянием вещей. Не знаю, что тогда думали о нас наши богатые соседи, при этом понимаю, что всё это слышалось сквозь стены, и выходить после родительских криков на лестничную площадку мне было очень стыдно. Из нашей семьи ушли манеры, этикет, чистая речь и фальшивые улыбки.

И это было первым шагом к руине.

Далее отец, не слушая советов знакомых ему представителей буржуазии, решился еще на один глупый шаг – залог под квартиру в Бадалоне. Стройка последних двух зданий была закончена, но квартиры никто не покупал, а долги перед банком нужно оплачивать ежемесячно; начался момент «оторвавшегося колеса», которое, уже набрав скорость, катиться хаотично вниз. Частные банки также ждали возврата кредитов, постоянно названивая на стационарный домашний телефон; прошло полгода, настало время возвращать заемные средства. Катастрофа, которую можно было избежать, начиналась масштабным отсевом имущества. Отец, зная, что квартира в Бадалоне стоит больших денег, пошел ва-банк. Хотя в рассуждениях мамы за столом я слышал всегда повторяющуюся фразу, после которой отец свирепел от злости и откидывал тарелку в сторону:

– Хосе, не вздумай заложить квартиру или дом…

– Что ты понимаешь в бизнесе, женщина? Молчи! Знаешь, я наелся, лучше пойду в зал, ты меня выводишь из себя…

Видя тарелку, откинутую в пол, он приговаривал, вставая:

– Это ты виновата! Из-за тебя я теряю нервы.

В этот сложный период нашей семьи для меня всё это казалось фильмом, не реальностью. В подростковом возрасте увидеть отношения родителей совсем иными (скажем по правде: это был настоящий домашний абьюз) – такое шокирует. Мне кажется, что моему отцу было тяжело принять сменившуюся политическую парадигму по отношению к женщинам. Ему были ясны и удобны прежние устои, и иного он не признавал. Для него с детства была принята такая модель семьи, где мужчина решает экономическую часть проблем, а женщина следит за домом и бытом. Теперь, когда всё сменилось, он не мог перестроиться, в такие годы ему это было уже сложно. При этом важно заметить: он действительно обеспечивал семью, не жалея ни цента. Хотя оставался ловеласом. Он был создан обществом «франко-мачистов», при этом он никогда не бил мать, но повысить грозно голос и швырнуть что-либо дома вполне мог, а теперь, в нищете, эта тень тирана проявлялась постоянно.

Нищета – это неудобно, она может показать темную сторону любого человека, пробуждая те самые скрытые внутренние качества. Для меня нищета была новым образом жизни, в который я вошел в подростковом возрасте, и она учила меня жить в нехватке еды, порой воды, порой шампуня и новых вещей. Я должен был смириться с тем, что есть, и в то же время ухаживать за вещами, стараясь продлить время их носки. Тяжелее понять это, когда всё произошло наоборот: из богатства в нищету. Когда ты родился в тепле и благополучии, когда жизнь играет по твоим правилам, когда окружение признает тебя и соблюдает дистанцию твоих личных границ, когда фамилия отца решает любые конфликты со сверстниками, когда нет зла и обзывания, вдруг приходит нищета – полная противоположность. Начинается всё плохое, что ранее было непознанным, причем в ускоренном времени, и нужно принять переустройство системы и не сломаться, не поддаться давлению и принять удар: когда в спину кидают камни, когда учителя «гнобят», когда не остаётся друзей, когда еда становиться другой на вкус, когда родители ругаются, когда насмешки окружения уже становятся обычным делом, когда твоя фамилия становится нарицательной в негативном смысле, когда твой отец становится никем, и теперь тебе предстоит показать миру, кто ты есть на самом деле, без гроша в кармане. Это было моей эпохой становления настоящим мужиком, а не «мямлей» с дорогими часами на запястье.

Семья становится единственным местом спасения для меня! А для родителей – местом для проявления правды!

«Я должен» нарастало во мне. Я был подростком в перетрансформации жизни:

«Смена радуги на тень…»

Понимая всю ситуацию «катиться вниз с олимпа», отец пошел в частный банк с запросом продлить кредит с неким увеличением суммы и получил отказ. Банк, в свою очередь, был рационален, предложив в обмен на долг отдать достроенные жилые комплексы в Salou, тем самым обнуляя задолженности.

Фантазийная фраза отца в банке («Завтра всё может быть иначе») сгубила последнее, что оставалось у нашей семьи.

Банк предложил заложить квартиру на новый кредит, и здесь отцу показалась сумма неудовлетворительной. Он сманеврировал, продав ее прежде приставов, повыгоднее, первому, кто отреагировал на слух о продаже элитной квартиры с видом на море. Он понимал, что банк рано или поздно отберет квартиру в Бадалоне, так как она была полностью наша – не было ни ипотеки, ни кредита. Но если банк отберет ее за прошлые кредиты, у отца не будет возможности продолжать финансировать простой двух комплексов в Salou. Именно поэтому он пошел на сделку раньше «с наличным расчетом», чем банк бы постучал к нам в двери с ордером на выселение.

Отец искренне верил, что может выдержать простойку, но время шло, причем быстро, и месяц заменил год. Всё это время отец пытался оплачивать жизнь в Бадалоне, ипотеку на шикарный дом в Тагаманенте и простойку жилых комплексов в Salou. Деньги заканчивались, и нужно было продолжать ритм ежемесячных затрат, поэтому продажа имущества – решение, которое он самостоятельно выбрал для нашей семьи.

Мама, узнав об этом, сделала выводы, что выхода из краха уже не будет и что ее муж полностью потерял рассудок, играя имуществом в большой, но мнимый, находящийся теперь лишь в его фантазиях бизнес. Всё, что семья имела, было оформлено на отца, поэтому он же и решал нашу судьбу. Пришло начало нашей жизни как «кочевников».

Грусть объяла меня, ведь в этой квартире я рос, здесь были мои первые шаги, дружба с Альбертом, карьера в футболе, знакомство с Эдгардом и, конечно же, хорошая, добрая жизнь. У меня ее забирал банк, в тот момент я не понимал еще всей горькой правды безумного эгоизма отца, мне казалось, что именно банк несправедлив к моей семье. Собирая коробки, складывая вещи в мешки, я тихо плакал. Мне скоро шестнадцать, каждый день я испытываю буллинг в школе, и теперь мы съезжаем из моего родного дома, где, мне казалось, живет родительская семья. Тогда моя наивность не давала мне увидеть реальную картину жизни нашей семьи, причинно-следственной связи событий.

Из города мы уезжали в Тагаманент, место, которое я до сих пор считаю оазисом спасения и в то же время несправедливым роком изобилия и игнорирования от ранее расположенных к нам соседей. Мне предстояло на время оставить школу, окончив экстерном девятый класс. Отец смог договориться со школьным директором, объясняя это необходимым временным переездом всей нашей семьи в провинцию, наперед обговорив вопрос о досрочной сдаче выпускных экзаменов. Нам предложили иную альтернативу, и до сих пор не знаю, как отец смог об этом договориться: через три месяца мне нужно было сдать экзамены, несмотря на отсутствие всё это время на ежедневных уроках, переходя полностью на самостоятельную подготовку.

Монсе же оставалась учиться, так как до окончания девяти классов ей еще оставался путь в полтора года.

Выходя из школы, я решил спросить у отца о причине его решений об экстерне.

– В чём дело? – спросил я у него.

– Тэтэ, ты начинаешь работать на керамической фабрике у моего брата, я уже договорился, – сухо ответил он мне.

В короткий промежуток времени я потерял всё, на пороге шестнадцати лет мне предстояло стать гончаром. Шок. Как можно было представить, что ровно за год жизнь может так кардинально измениться всего лишь из-за одного неверного шага отца – не услышать «золотой» совет банкиров?.. Еще недавно я мечтал стать архитектором, ну или на крайний случай футболистом, а теперь отец выбрал за меня мою будущую профессию, сказав в конце:

– Ты должен мне помочь, Тэтэ!

Из шести детей я – спасатель бюджета семьи и избавитель от позора отца. Наконец стала открываться теневая правда моего детства, которая стала проявляться лишь при взрослении. Моя задача спасти его брак, семью и имущество тянулась еще из утробы матери. Скорее всего, этот подход отца был из расчета:

«Я дал тебе всё. Будь добр, верни…»

Наш переезд в Тагаманент уже не казался изысканной роскошью, мама практически не общалась с окружением: «Нечего надеть», – и просто сидеть в ресторане без возможности смело оплатить счет было для нее крайне постыдно. Нарциссизм стал уходить из нее, и появляться эмпатия, забота обо мне и Монсе, как будто только в нас остался смысл ее брака, и именно в нас, своих детях, она искала это давно забытое тепло.

Всё изменилось.

Теперь Тагаманент принимал нас иначе, он как будто наблюдал за нами со стороны, мы были там и в то же время стали отделены от жизни элитного каталанского клана. Друзья, с которыми я здесь проводил лето, приезжали на выходные, но уже не так часто. Элита пользуется своими вторыми резиденциями в отпускные дни по желанию, в случае отсутствия планов на путешествия. В основном в течение года дома представителей буржуазии остаются без обитателей: холодные стены и гулкое эхо, ни души, ни тепла, без света. Большие фазенды и частные территории в ночи напоминают заброшенную деревню: красивые каменные дома с полным отсутствием человеческой жизни внутри. Дрожь пробегает по коже, когда осознаёшь всю суть данной местности, ведь здесь было весело лишь летом, а зимой всё стало похоже на заброшенный и ненужный частный сектор. Среди недели иногда можно было услышать работу садовников или гувернанток, которые приезжали в пятницу, за день до прибытия хозяев, чтобы включить отопление и убрать пыль. Мы всей семьей были тут одни, больше никого не было, да и климат в Тагаманенте не в летний период – достаточно жесткий для испанской души, обласканной солнцем. Эта местность заполнится элитой в июле – августе, а после эти люди опять покинут его, уезжая в Барселону, индустрию и жизнь мегаполиса с его ритмичным и интенсивным бытом. Теперь мы стали верными стражами Тагаманента, нищая семья, пытающаяся оплачивать ипотеку за когда-то с размахом отстроенное отцом «царство», и эта ноша довольно тяжела, когда нет денег. Последнее жилье, пока еще принадлежащее семье Крущенс, пока еще спасающее нас от скитаний по съёмным квартирам.

Я знаю точно: моя мама не хотела там жить, понимая, что это не выход из ситуации, а наоборот – ухудшение. Во-первых, в Тагаманенте нет магазинов, нет школ, нет больниц, нет городской жизни, где всё под рукой и можно решать ежедневные задачи. Во-вторых, здесь нет работы, то есть это место изначально было создано просто для того, чтобы наслаждаться жизнью в единственном ресторане-клубе, который открывался лишь в летний период, когда все приезжали сюда для развлечения на выходных. В-третьих, без собственной машины невозможно перемещение, а это зависимость от бензина и рабочего состояния транспорта. В этом мама была полностью права, потому что даже хлеб стоил тут дороже, так как нужно было потратить бензин на его покупку. В общем, то, что отец решил за всех нас о переезде в Тагаманент, было самым глупым решением в том числе и из-за статьи расходов: этот дом был до сих пор в ипотеке. Мы не упростили себе жизнь, а усложнили, причем намного, став отшельниками без возможности выйти из дома, из местности, в люди. Ну или разве что пешком.

Сегодня я оцениваю этот шаг отца как проявление крайней степени ТУПОСТИ.

Он выкопал яму всем, кто жил рядом с ним, без возможности самостоятельно уйти. Мы были прикованы к дому, который ранее был местом славы и комфорта, теперь же это было место выживания и проверки нашей психики на прочность: выдержать взгляд окружения.

Я любил тогда это место, это был мой оазис, который до сих пор мне снится по ночам, как что-то незаконченное, как будто тот дом зовет меня исправить ошибки отца, но сегодня это уже невозможно.

Мой быт в Тагаманенте в шестнадцать лет был таким: каждый день вставать рано, завтракать, готовить контейнер с едой на обед, далее отец отвозил на машине меня и Монсе в Бадалону, она шла на учебу, я шел работать на керамическую фабрику; после работы я на автобусе, весь запачканный белой пылью, ехал в школу за Монсе, забирал ее, вместе мы пересаживались на другой автобус и ехали в Тагаманент. Вот рутина моей жизни, которую я познал помимо дорогих часов и чистой одежды.

Позор, который я переживал, забирая Монсе из школы, не сравнится с ранее испытанным мною буллингом. Я стоял на крыльце школы, потный и грязный, в рабочей форме, уставшими глазами смотря на тех друзей, которые раньше мне пожимали руку, и видел шок в их глазах из-за моей внешности. Любой элитный ребенок или подросток больше всего боится познать другую сторону жизни – увидеть свое отражение в обычной семье работяг. И здесь я для них был примером, как это выглядит, убого и жалко, но при этом я стоял гордо, не потеряв осанку, мои мускулы стали сильнее, хоть одежда была поношенной и пыльной. Это мое бесстрашие прийти в школу и ждать сестру, не боясь показать свою теперешнюю нищету, им казалось подвигом, хотя глаза выдавали страх за себя и явный вопрос внутри каждого из них:

«А смог бы я так, как он, оставаться прежним, несмотря на внешний фасад дешевой одежды? Смог бы я показаться тем, кто раньше знал меня богатым?..»

А я СМОГ!

И в этом была моя победа над всеми этими взглядами, я чувствовал свою силу, я не сломался и не сбежал, я на виду и продолжаю свою жизнь открыто.

Эдгард, видя меня на крыльце, улыбаясь, подбегал, обнимал, постоянно спрашивая:

– Тэтэ, как ты?!

Он был единственным, кто не боялся подойти ко мне при всех, понимая, что для остальных я стал «Квазимодо», отшельником. Эдгард общался со мной на крыльце до того, пока не выходила Монсе; мы обсуждали наши субботние тренировки по футболу, при этом он всегда говорил:

– Мы с отцом заедем за тобой в Тага в субботу, он с удовольствием свозит нас на тренировку в Барсу…

И это грело мне душу в тот момент: у меня есть друг, дающий, а не просящий из-за выгоды что-либо. Этим и была ценна дружба: когда у одного были проблемы, другой помогал, не прося ничего взамен.

Я стоял, смотря на всех, и улыбался, мой сарказм меня спасал; уметь вместе с Эдгаром смеяться над всем тем, что со мной происходит, справляться с ситуацией через хохот – лучшая защита от депрессии. Окружение на крыльце еще больше удивлялось, видя меня смеющимся над самим собой, и это вызывало у них возмущение:

«Он не сломался!»

Я сумел не упасть духом, вести себя достойно и оставаться собой, приобретая новые качества; психика так устроена: если нет измененного веществами состояния, она найдет спасение в другом; в моем случае именно чувство юмора и сарказм над самим собой спали меня от депрессии и запрещенки. Я так думаю сейчас.

Я ждал сестру, желая дать ей защиту, не оставлять одну на растерзание сверстникам, по-мужски показывая себя перед всеми теми, кому ранее была выгодна моя компания. Всё поменялось, и нищета, пришедшая в мою жизнь в подростковом возрасте, заставляла сделать выбор: выстоять или скатиться. Второе было бы для меня мерзким и падшим состоянием потерянности, поэтому я решил, что выдержать удар, выстоять – это намного сложнее и в то же время интереснее, ведь здесь присутствует игра, стратегический бой с выживанием в социуме. Стискивая зубы, я смотрел на них, элитных «мямлей», думая, что когда-нибудь всё опять измениться, и в том мире всё уже будет по мои правилам, а не по отцовским.